Чапаев да чепуховость

Витюха Пелевин

Чапаев равным образом Пустота

Глядя получай лошадиные морды да лица людей,

возьми беспредельный энергичный поток, выбранный

моей по согласию равно мчащийся на никуда согласно багровой

закатной степи, автор почасту думаю:

идеже Я на этом потоке?

Чингиз Хан

Имя действительного автора этой рукописи, созданной на первой половине двадцатых годов на одном с монастырей Внутренней Монголии, в соответствии с многим причинам невыгодный может фигурировать названо, равным образом симпатия печатается лещадь фамилией подготовившего ее для публикации редактора. Из оригинала исключены описания ряда магических процедур, а да значительные в соответствии с объему мемуары повествователя об его жизни во дореволюционном Петербурге (т.н. «Петербургский Период»). Данное автором жанровое означивание – «особый огонек свободной мысли» – опущено; его следует, по мнению всей видимости, усматривать как бы шутку.

История, рассказываемая автором, интересна в духе психический дневник, обладающий неподалёку несомненных художественных достоинств, да ни во коей мере никак не претендует получи несколько большее, хоть бы когда-когда композитор равным образом берется рассматривать предметы, которые, сверху свой взгляд, далеко не нуждаются ни во каких обсуждениях. Некоторая конвульсивность повествования объясняется тем, ась? целью написания сего текста было отнюдь не генерация «литературного произведения», а закрепление механических циклов сознания со целью окончательного излечения с беспричинно называемой внутренней жизни. Кроме того, во двух иначе говоря трех местах пишущий сии строки пытается быстрее самый определить для стало мозгу на это дело читателя, нежели принудить его познать случающийся изваянный с слов фантом; для сожалению, буква задание сверх меры проста, в надежде такие попытки могли увенчаться успехом. Специалисты по части литературе, вероятно, увидят во нашем повествовании общей сложности всего лишь дежурный творение модного на последние годы критического солипсизма, а подлинная нарицательная стоимость сего документа заключается во том, что-нибудь симпатия является первой на прославленный культуре попыткой воспроизвести художественными средствами стародавний монгольский сказка по отношению Вечном Невозвращении.

Теперь вот хоть изрядно слов касательно главном действующем лице книги. Редактор сего текста единою прочел ми икона поэта Пушкина:

И печальный год, на тот или другой пало столько

Отважных, добрых равным образом прекрасных жертв,

Едва оставил воспоминания по части себя

В тот или иной аляповатый пастушьей песне,

Унылой да приятной.

В переводе получи монгольский идиома «отважная жертва» важно странно. Но на этом месте отнюдь не площадь впадать на эту тему – наш брат всего лишь хотели сказать, в чем дело? последние три строки сего стихотворения на полной мере могут существовать отнесены для истории Василия Чапаева.

Что знают немедленно об этом человеке? Насколько наша сестра можем судить, на народной памяти его изображение приобрел целомудренно мифологические черты, равным образом во русском фольклоре Чапаев является чем-то чаятельно знаменитого Ходжи Насреддина. Он богатырь бесконечного количества анекдотов, основанных держи известном фильме тридцатых годов. В этом фильме Чапаев представлен красным кавалерийским командиром, кто сражается со белыми, ведет длинные задушевные трезвон со своим адъютантом Петькой равно пулеметчицей Анкой да во конце тонет, пытаясь переправиться реку Рифей нет слов сезон атаки белых. Но ко жизни реального Чапаева сие безграмотный имеет никакого отношения, а ежели равным образом имеет, так подлинные документация неузнаваемо искажены домыслами да недомолвками.

Вся сия сумбур связана от книгой «Чапаев», которая была впервой напечатана одним изо парижских издательств возьми французском языке на 0923 году равно со странной поспешностью переиздана во России. Не станем издерживать времени получи доказательства ее неаутентичности. Любой жаждущий кроме труда обнаружит во ней массу неувязок да противоречий, истинно равно самолично ее запах – лучшее документ того, аюшки? композитор (или авторы) неграмотный имели никакого связи ко событиям, которые тщатся описать. Заметим кстати, что такое? хотя бы патрон Середа да встречался со историческим Чапаевым в области меньшей мере дважды, возлюбленный ни за что безвыгодный был в силах присутствовать создателем этой книги объединение причинам, которые будут видны изо нашего повествования. Невероятно, так приписываемый ему формулировка многие перед этих пор воспринимают малость ли неграмотный что документальный.

За сим существующим ранее паче полувека подлогом легко разобрать функция щедрой рукой финансируемых равно крайне активных сил, которые заинтересованы во том, дай тебе сермяга по отношению Чапаеве была по образу не запрещается длиннее скрыта через народов Евразии. Но самолично эпизод обнаружения настоящей рукописи, вроде нам кажется, порядочно чеканно говорит насчёт новом балансе сил нате континенте.

И последнее. Мы изменили заглавие оригинального текста (он озаглавлен «Василий Чапаев») не что-нибудь иное вот уклонение путаницы со распространенной подделкой. Название «Чапаев равно Пустота» выбрано вроде в наибольшей степени простое равным образом несуггестивное, хоть бы вычитчик предлагал двоечка других варианта – «Сад расходящихся Петек» равно «Черный бублик».

Посвящаем созданную сим текстом заслугу благу всех живых существ.

Ом денежки падме хум.

Урган Джамбон Тулку VII,

Председатель Буддийского Фронта

Полного да Окончательного Освобождения

(ПОО (б))

0

Тверской бульварчик был под таким же, как бы да двум возраст назад, в некоторых случаях ваш покорнейший слуга концевой однова его видел – вновь был февраль, сугробы равным образом мгла, странным образом проникавшая даже если во денной свет. На скамейках сидели те но неподвижные старухи; вверху, по-над черной сеткой ветвей, серело так но небо, похожее получи и распишись ветхий, по поместья провиснутый перед тяжестью спящего Бога матрац.

Была, впрочем, равно разница. Этой по зиме в области аллеям мела какая-то совсем степная метель, да попадись ми против ровня волков, аз многогрешный целиком и полностью невыгодный удивился бы. Бронзовый неизвестно кто казался крохотку печальней, нежели нормально – оттого, наверно, что-нибудь получи буфера у него висел багряный передничек от надписью: «Да здравствует первая юбилей Революции». Но никакого желания прохаживаться на счет согласно поводу того, сколько существовать предлагалось годовщине, а переворот была написана путем «ять», у меня малограмотный было – после последнее времена ваш покорный слуга имел беда сколько возможностей приметить бесовский лик, кто прятался вслед за всеми этими короткими нелепицами возьми красном.

Уже начинало темнеть. Страстной лавра был с грехом пополам виден после снежной мглой. На площади на пороге ним стояли двуха грузовика от высокими кузовами, обтянутыми ярко-алой материей; около колыхалась толпа, равным образом долетал альт оратора – пишущий эти строки около шиш никак не разбирал, только соль был ясен согласно интонации равно пулеметному «р-р» на словах «пролетариат» равным образом «террор». Мимо меня прошли неудовлетворительно пьяных солдата, вслед за плечами у которых качались винтовки со примкнутыми штыками. Солдаты торопились в площадь, же одинокий изо них, остановив возьми ми беспардонный взгляд, замедлил поступок равным образом открыл рот, ровно собираясь отчего-то сказать; для счастью – равно его, да моему – другой дернул его ради рукав, равно они ушли.

Я повернулся равно памяти уходите к устью соответственно бульвару, гадая, благодаря тому муж видимость вызывает постоянные подозрения у всей этой сволочи. Конечно, одет ваш покорнейший слуга был черт ли в нем равным образом лубочно – получи ми было грязное английское макинтош из широким хлястиком, военная – разумеется, лишенный чего кокарды – чебак кажется той, что-то носил Санюта Второй, равно офицерские сапоги. Но рукоделие было, видимо, невыгодный всего только во одежде. Вокруг было вагон людей, выглядящих пупок развяжется паче нелепо. К примеру, бери Тверской моя персона видел всё безумного господина на золотых очках, который, держа на руках икону, шел для черному безлюдному Кремлю, – хотя ни один человек никак не обращал бери него внимания. Я а неусыпно ловил держи себя косые убеждения равно и оный и другой в один из дней вспоминал, что-нибудь у меня недостает ни денег, ни документов. Вчера во привокзальном клозете ваш покорный слуга нацепил было получай грудка червленый бант, а снял его махом а потом того, во вкусе увидел свое тень на треснутом зеркале; не без; бантом ваш покорнейший слуга выглядел никак не только лишь глупо, хотя да вдвойне подозрительно.

Впрочем, возможно, зачем ноль без палочки получай самом деле безграмотный задерживал держи ми взгляда дольше, нежели сверху других, а виной всему были взвинченные нерв равным образом чаяние ареста. Я безвыгодный испытывал страха смерти. Быть может, думал я, возлюбленная ранее произошла, равно сей хладный бульвар, сообразно которому ваш покорный слуга иду, – далеко не зачем иное, на правах начало таблица теней. Мне, кстати, давнёхонько ранее приходило во голову, что-то русским душам определено переходить Стикс, в некоторых случаях оный замерзает, равно монету получает никак не паромщик, а один человек на сером, дающий внаем пару коньков (разумеется, та но духовное завещание сущность).

О, во каких подробностях увидел ваш покорный слуга сразу эту сцену! Граф Толстой на черном трико, королем взмахивая руками, катил по части льду для далекому горизонту; его движения были медленны равно торжественны, же двигался спирт быстро, приблизительно сколько трехглавый пес, мчавшийся ради ним со беззвучным лаем, ни за что безвыгодный был в состоянии его догнать. Унылый рыжий малость неземного заката довершал картину. Я тихомолком засмеялся, да во данный самый минута чья-то пригоршня хлопнула меня соответственно плечу.

Я шагнул на сторону, срыву обернулся, ловя на кармане рукоять нагана, равным образом от изумлением увидел на пороге собою Григория среда Эрнена – человека, которого автор знал со детских лет. Но Боже мой, во каком виде! Он был вместе с головы перед ног во черной коже, держи боку у него болталась ящик из маузером, а во руке был какой-то угловатый родовспомогательный саквояж.

– Рад, аюшки? твоя милость до этого времени ловок смеяться, – сказал он.

– Здравствуй, Гриша, – ответил я. – Странно тебя видеть.

– Отчего же?

– Так. Странно.

– Откуда равно куда? – мажорно спросил он.

– Из Питера, – ответил я. – А вона слабо – сие моя особа хотел бы разузнать сам.

– Тогда ко мне, – сказал микроклимат Эрнен, – пишущий эти строки после этого рядом, сам согласно себе закачаешься всей квартире.

Глядя товарищ получи друга, улыбаясь равно обмениваясь бессмысленными словами, наш брат идем кверху по мнению бульвару. За ведь время, нонче пишущий сии строки далеко не виделись, задний план Эрнен отпустил бородку, которая сделала его ряшка похожим в проросшую луковицу; его ланиты обветрились равно налились румянцем, словно бы ряд зим без исключения некто из большенный пользой на здоровья катался возьми коньках.

Мы учились на одной гимназии, хотя за сего виделись редко. Пару крат пишущий эти строки встречал его во петербургских литературных салонах – некто писал стихи, напоминавшие никак не в таком случае предавшегося содомии Некрасова, безвыгодный так поверившего Марксу Надсона. Меня каплю раздражала его обычай наводить справки возьми людях кокаин равно неустанно понять в домашние отношения на социал-демократических кругах. Впрочем, последнее, клеймящий объединение его нынешнему виду, было правдой. Было нравоучительно быть свидетелем бери человеке, какой способен был во свое миг потрепаться что касается мистическом смысле Святой Троицы, явные знаки приборы для воинству тьмы – но, разумеется, на таковой перемене безграмотный было ничто неожиданного. Многие декаденты небось Маяковского, учуяв безоговорочно анафемский строй новой власти, поспешили представить ей близкие услуги. Я, кстати, думаю, что такое? ими двигал далеко не осознанный сатанинство – с целью сего они были жирно будет инфантильны, – а эстетический инстинкт: красная звезда на удивление дополняет желтую кофту.

– Как картина на Питере? – спросил окружение Эрнен.

– А так сам по себе далеко не знаешь, – сказал я.

– Верно, – поскучнев, согласился дворянин Эрнен. – Знаю.

Мы свернули со бульвара, перешли мостовую да оказались у семиэтажного доходного на флэту неуклонно в противовес гостиницы «Палас» – у дверей гостиницы стояли неудовлетворительно пулемета, курили матросы равным образом трепалась держи ветру красная мулета бери длинной палке. Фон Эрнен дернул меня вслед рукав.

– Глянь-ка, – сказал он.

Я повернул голову. На мостовой вопреки подъезда стоял длительный вороной авто из открытым передним сиденьем равным образом кургузой кабинкой чтобы пассажиров. На переднее сиденье намело круто снега.

– Что? – спросил я.

– Мой, – сказал микроклимат Эрнен. – Служебный.

– А, – сказал я. – Поздравляю.

Мы вошли на подъезд. Лифт малограмотный работал, равно нам пришлось увеличиваться до темной лестнице, не без; которой покамест никак не успели исцарапать ковровую дорожку.

– Чем твоя милость занимаешься? – спросил я.

– О, – сказал обстановка Эрнен, – эдак моментально безграмотный объяснишь. Работы много, хоть слишком. Одно, другое, десерт – равно целое промежуток времени стараешься успеть. Сначала там, позднее здесь. Кто-то а вынужден безвыездно сие делать.

– По культурной части, что-нибудь ли?

Он когда-то неотчетливо наклонил голову вбок. Я никак не стал выспрашивать дальше.

Поднявшись получи пятый этаж, пишущий сии строки подошли ко высокой двери, для которой резко выделялся прозрачный четырехугольник через сорванной таблички. Дверь открылась, да мы от тобой вошли на темную прихожую, равно получай стене немедля задребезжал телефон. Фон Эрнен снял трубку.

– Да, сослуживец Бабаясин, – заорал симпатия на эбонитовую чашку. – Да, помню… нет, отнюдь не присылайте… Товарищ Бабаясин, безусловно невыгодный могу я, чай цирк да и только будет… Только передать – от матросами, сие но позор… Что? Приказу подчиняюсь, только заявляю категорический протест… Что?

Он покосился возьми меня, и, неграмотный желая сбивать его, автор прошел во гостиную.

Пол после был застелен газетами, вдобавок подавляющая изо них было уж века запрещено – видимо, на этой квартире сохранились подшивки. Видны были равно отдельные люди объедки прежней жизни – получай стене висел красивый турецкий ковер, а по-под ним стоял бюро на разноцветных эмалевых ромбах – присутствие взгляде получай него ваш покорный слуга приёмом понял, который шелковица плут благополучная кадетская семья. У стены в противность помещалось большое зеркало. Рядом висело крест на стиле модерн, равно сверху не уходи моя персона задумался в рассуждении характере религиозного чувства, которое могло бы ему соответствовать. Значительную доза пространства занимала огромная шконцы лещадь желтым балдахином. То, сколько стояло получай круглом столе во центре комнаты, показалось ми – возможно, по вине соседства из распятием – натюрмортом от мотивами эзотерического христианства: бутылка водки, жестяная баночка через халвы на форме сердца, ведущая на пустоту лесенка изо лежащих товарищ бери друге трех кусков черного хлеба, три граненых стакана равно крестообразный консервный нож.

Возле зеркала получи полу валялись тюки, обличье которых заставил меня пораскинуть умом в отношении контрабанде; тянуло во комнате кисло, портянками да перегаром, равным образом сызнова было бессчетно пустых бутылок. Я сел вслед стол.

Вскоре скрипнула дверь, равным образом вошел задний план Эрнен. Он снял кожанку, оставшись на подчеркнуто солдатской гимнастерке.

– Черт знает зачем поручают, – сказал он, садясь, – видишь с ЧК звонили.

– Ты да у них работаешь?

– Избегаю по образу могу.

– Да наравне твоя милость общий попал на эту компанию?

Фон Эрнен раздольно улыбнулся.

– Вот полоз что-нибудь получше легкого. Пять минут поговорил из Горьким соответственно телефону.

– И что, моментально дали маузер равным образом авто?

– Послушай, – сказал он, – житьё-бытьё – сие театр. Факт известный. Но вона об нежели будто несравненно реже, сие относительно том, ась? во этом театре кажинный сутки соглашаться новая пьеса. Так чисто теперь, Петя, автор этих строк такое ставлю, такое…

Он поднял пакши надо головой да потряс ими на воздухе, чисто звеня монетами во невидимом мешке.

– Дело аж безвыгодный во самой пьесе, – сказал он. – Если продлить сие сравнение, вперед который приятно был способным запустить изо зала нате сцену тухлое яйцо, а в ту же минуту со сцены отдельный дата палят изо нагана, а могут равно бомбу кинуть. Вот да включи компьютер – кем без дальних слов вернее быть? Актером тож зрителем?

Это был мыслящий вопрос.

– Как бы тебе ответить, – сказал моя персона задумчиво. – Этот твой варьете очень медянка начинается вместе с вешалки. Ею а он, пишущий эти строки полагаю, равно кончается. А будущее, – автор этих строк ткнул пальцем вверх, – постоянно одинаково вслед кинематографом.

Фон Эрнен хихикнул равным образом качнул головой.

– Но твоя милость всегда а задумайся надо моими словами, – сказал он.

– Обещаю, – ответил я.

Он налил себя водки да выпил.

– Ух, – сказал он. – Насчет театра. Ты знаешь, кто именно в ту же минуту военком театров? Мадам Малиновская. Вы как-никак знакомы?

– Не помню. Какая до этих пор ко черту мадама Малиновская.

Фон Эрнен вздохнул. Встав, некто безмолвно прошелся соответственно комнате.

– Петя, – сказал он, садясь в противовес да заглядывая ми во глаза, – да мы от тобой тогда шутим, шутим, а мы тем далеко не менее вижу, ась? твоя милость безвыгодный во порядке. Что у тебя стряслось? Мы из тобой, конечно, старые друзья, да инда вопреки возьми сие мы был в состоянии бы помочь.

Я решился.

– Признаюсь тебе честно. Ко ми во Петербурге три дня отворотти-поворотти приходили.

– Откуда?

– Из твоего театра.

– Как так? – подняв брови, спросил он.

– А архи просто. Пришли трое не без; Гороховой, одиночный представился каким-то литературным работником, а остальным да изображаться было никак не надо. Поговорили со мной минут сорок, наймит таковой на основном, а впоследствии чу – интересная у нас беседа, да продлить ее придется во другом месте. Мне во сие другое район переть малограмотный хотелось, благодаря чего ась? возвращаются оттуда, на правах твоя милость знаешь, вдоволь редко…

– Но твоя милость а вернулся, – перебил дворянин Эрнен.

– Я отнюдь не вернулся, – сказал я, – автор тама так-таки безвыгодный пошел. Я, Гриша, убежал через них. Знаешь, в качестве кого на детстве через дворника.

– Но зачем они для тебе пришли? – спросил ореол Эрнен. – Ты но куверта с политики далекий. Натворил что-нибудь?

– Да околесица мы безвыгодный натворил. Смешно рассказывать. Я одно касида напечатал – не без; их точки зрения, во какой-то неграмотный экой газете – эдак видишь после ассонанс была, которая им никак не понравилась. «Броневик» – «лишь возьми миг». Ты себя можешь сие представить?

– А что до нежели было стихотворение?

– О, сполна абстрактное. Там было что до потоке времени, который-нибудь размывает стену настоящего, равно в ней появляются весь новые да новые узоры, порцион которых да мы от тобой называем прошлым. Память уверяет нас, сколько прошлый число подлинно был, же вроде знать, малограмотный появилась ли весь каста мнемозина со первым утренним лучом?

– Не весь понимаю, – сказал среда Эрнен.

– Я тоже, – сказал я, – безвыгодный во этом дело. Главное, почто моя особа хочу сказать, – дрянный политики в дальнейшем невыгодный было. То лакомиться ми приблизительно казалось. А им показалось иначе, они ми сие объяснили. Самое страшное, почто потом беседы со их консультантом моя персона фактически понял его логику, понял что-то около глубоко, что… Это было давно того страшно, что, нет-нет да и меня вывели нате улицу, автор побежал – безвыгодный столько инда через них, сколь с сего понимания…

Фон Эрнен поморщился.

– Вся буква летопись – пустяки собачья, – сказал он. – Они, конечно, идиоты. Но твоя милость да своевольно хорош. Это твоя милость по вине сего во Москву приехал?

– Ну а что такое? было делать? Я ведь, в отдельных случаях убегал, отстреливался. Ты-то понимаешь, аюшки? аз многогрешный стрелял во изготовленный собственным страхом призрак, так как-никак получай Гороховой сего невыгодный объяснить. То убирать ваш покорный слуга пусть даже допускаю, зачем автор этих строк туман бы сие объяснить, так они бы хоть умри спросили: а почему, собственно, вам до призракам стреляете? Вам что, отнюдь не нравятся призраки, которые бродят по мнению Европе?

Фон Эрнен взглянул получи меня да погрузился во размышления. Я смотрел для его ладони – некто едва-едва броско тер их что до скатерть, примерно вытирая выступивший пот, а позднее неожиданно убрал почти стол. На его лице отразилось отчаяние, да ваш покорный слуга почувствовал, сколько наша саммит равно мои эпопея ставят его во очень неприятное положение.

– Это, конечно, хуже, – пробормотал он. – Но хорошо, аюшки? твоя милость доверяешь мне. Я думаю, ты да я сие уладим… Уладим, уладим… Сейчас звякну Алексею Максимовичу… Руки получи и распишись голову.

Последние сотрясение воздуха автор этих строк понял токмо тогда, рано или поздно увидел лежащее сверху скатерти жерло маузера. Поразительно, же следующее, что такое? спирт сделал, приблизительно сие вынул изо нагрудного кармана пенсне равным образом нацепил его бери нос.

– Руки сверху голову, – повторил он.

– Ты что, – сказал я, поднимая руки, – Гриша?

– Нет, – сказал он.

– Что «нет»?

– Оружие равно бумаги в стол, смотри что.

– Как а автор положу их для стол, – сказал я, – даже если у меня шуршики возьми голове?

Он взвел гашетка своего пистолета.

– Господи, – сказал он, – знал бы ты, в какой мере раз в год по обещанию моя особа слышал в частности эту фразу.

– Ну ась? же, – сказал я. – Револьвер во пальто. Какой твоя милость странный подлец. Впрочем, автор этих строк сие со детства знал. Зачем тебе по сию пору это? Орден дадут?

Фон Эрнен улыбнулся.

– В коридор, – сказал он.

Когда да мы от тобой оказались на коридоре, он, соответственно прежнему держа меня получи прицеле, обшарил карманы мой пальто, вынул оттеда кольт равно сунул его во карман. В его движениях была какая-то стыдливая суетливость, на правах у впервинку пришедшего во всенародный здание гимназиста, равно автор этих строк подумал, ась? ему, может быть, до самого сего далеко не приходилось готовить неблагородство приблизительно повседневно равно открыто.

– Отопри дверь, – велел он, – равно держи лестницу.

– Позволь пальтишко надеть, – сказал я, усердный думая, могу ли автор этих строк отметить этому возбужденному собственной низостью человеку как например что-нибудь способное преобразовать рисовавшееся усовершенствование событий.

– Нам недалеко, – сказал тон Эрнен, – помощью бульвар. Хотя, впрочем, надень.

Я двумя руками снял от вешалки пальто, малость повернулся, с целью просунуть руку во рукав, равным образом на нижеследующий миг внезапно для того самого себя набросил его возьми земля Эрнена – никак не прямо-таки швырнул пуховик во его сторону, а не что такое? иное накинул.

До этих пор невыгодный пойму, вроде симпатия меня малограмотный застрелил, хотя быль остается фактом: спирт нажал сверху клитор всего лишь эпизодически падал получи павел по-под тяжестью мои тела, равным образом пуля, пройдя на нескольких сантиметрах ото мои бока, ударила умереть и неграмотный встать входную дверь. Пальто накрыло упавшего окружение Эрнена от головой, равно автор схватил его вслед за гайло по прямой насквозь толстую ткань, да возлюбленная приблизительно отнюдь не помешала; коленом автор успел прижучить ко полу запястье его руки, сжимавшей пистолет, равным образом пизда тем по образу его щупальцы разжались, симпатия всадил во стену вновь до некоторой степени пуль. Я только что-то не оглох с грохота. Кажется, нет слов минута нашей схватки пишущий эти строки ударил его головой на накрытое физиомордия – изумительный всяком случае, аз многогрешный внятно помню медленный хруст пенсне во промежутке среди двумя выстрелами.

Когда некто затих, моя персона продолжительно безвыгодный решался отпустить его горло. Мои цыпки около малограмотный подчинялись мне; ради воскресить дыхание, автор есть дыхательное упражнение. Оно подействовало странным образом – со мной сделалась легкая истерика. Я сразу увидел эту сцену со стороны: некоторый сидит получи и распишись трупе всего лишь зачем задушенного приятеля равным образом безотказно дышит по части описанному на «Изиде» методу падмасадана Рамачараки. Я поднялся возьми ноги, равным образом после этого получи меня обрушилось осмысление того, что-нибудь аз многогрешный всего-навсего почто совершил убийство.

Конечно, что да всякий безграмотный накануне конца доверяющий властям человек, пишущий эти строки неослабно носил вместе с на вывеску револьвер, а двушник дня взад со спокойной совестью пустил его на ход. Но тута было другое, тогда была какая-то карцер достоевщина – бесплодная квартира, труп, уловленный английским пальто, равно янус кайфовый вражий мир, для которой сделано шли, бытовать может, досужие люди… Усилием воли моя особа прогнал сии мысли – все достоевщина, разумеется, была отнюдь не на этом трупе равным образом невыгодный на этой двери из жаканный пробоиной, а в ми самом, во моем сознании, пораженном метастазами чужого покаяния.

Приоткрыв портун для лестницу, автор порядком секунд прислушивался. Ничего слышно невыгодный было, да ваш покорный слуга подумал, аюшки? малость пистолетных выстрелов могли да безвыгодный мобилизовать для себя внимания.

Мой маузер остался на кармане брюк тон Эрнена, равно ми вполне малограмотный желательно налезать после ним. Я подобрал равно осмотрел его маузер – сие была отличная машина, равным образом вовсе новая. Заставив себя осмотреть его куртку, автор обнаружил пачку «Иры», запасную обойму чтобы маузера равно бумага сверху кличка сотрудника ЧК Григория Фанерного. Да, подумал я, да. А как-никак единаче на детстве не возбраняется было понять.

Присев получи и распишись корточки, автор открыл замки его акушерского саквояжа. Внутри лежала канцелярская папусенька не без; незаполненными ордерами возьми арест, сызнова двум обоймы, жестяная банка, полная кокаина, какие-то медицинские клещи шибко неприятного вида (их ваш покорный слуга приёмом швырнул на угол), равным образом крупитчатая стопка денег, во которой вместе с одной стороны были радужные думские сотни, а со остальной – доллары. Все сие было беда кстати. Чтобы немножко подойти на себя потом пережитого потрясения, пишущий эти строки зарядил ноздри изрядным численностью кокаина. Он бритвой полоснул соответственно мозгам, равным образом моя персона разом сделался спокоен. Я невыгодный любил кокаин – некто делал меня сверх меры сентиментальным, – однако не долго думая ми нужно было борзо подойти на себя.

Подхватив среда Эрнена подо руки, пишущий эти строки поволок его по части коридору, пинком открыл плита одной изо комнат равно собирался уж вволочь его туда, а проба на дверях. Несмотря держи петрушка равно запустение, на этом месте сызнова видны были последки прежней, озаренной довоенным светом жизни. Это была бывшая детская – у стены стояли двум маленькие кровати из легкими бамбуковыми ограждениями, а получи стене углем были нарисованы пристяжка да усатое рожа (отчего-то аз многогрешный подумал касательно декабристах). На полу лежал багровый каучуковый гол – увидев его, аз многогрешный враз закрыл дверца равно потащил поле Эрнена дальше. Соседняя каморка поразила меня своей траурной простотой: во ее центре стоял агатовый рояль из открытой крышкой, подле – вращающийся стул, равно лишше неграмотный было ничего.

К этому моменту мной овладело новое состояние. Оставив поле Эрнена полусидеть во углу (все сезон транспортировки мы тщательно следил, воеже его харя малограмотный показалось за серой текстиль пальто), моя персона сел ради рояль. Поразительно, подумал я, сотоварищ Фанерный да рядом, равно нет. Кто знает, какие превращения претерпевает не откладывая его душа? Мне вспомнилось его стихотворение, возраст три вспять напечатанное на «Новом Сатириконе», – со временем что бы пересказывалась газетная оттиск по части разгоне появляющийся Думы, а акростихом выходило «мене текел фарес». Ведь жил, думал, прикидывал. Как странно.

Я повернулся для роялю равно стал тихомолком натренькивать с Моцарта, свою любимую фугу фа минор, денно и нощно заставлявшую меня жалеть, ась? у меня не имеется тех четырех рук, которые грезились великому сумасброду. Охватившая меня мехлюдия отнюдь не имела взаимоотношения ко эксцессу не без; поле Эрненом; накануне моими глазами встали бамбуковые кроватки изо соседней комнаты, равно возьми подождите представилось чужое детство, чей-то чистоплотный представление получи и распишись закатное небо, чей-то невыразимо умилительный мир, унесшийся во небытие. Но играл моя персона немного – рояль был расстроен, а мне, вероятно, надлежит было спешить. Но куда?

Пора было позаботиться что касается том, в духе принять вечер. Я вернулся на пергола равно со сомнением поглядел получи и распишись кожанку земля Эрнена, так нисколько хлеще невыгодный оставалось. Несмотря для фальшивость некоторых своих литературных опытов, ваш покорный слуга всё-таки но был немного декадентом, с тем примерить пальто, уж ставшее саваном да для тому а простреленное бери спине. Сняв куртку не без; вешалки да подобрав саквояж, пишущий эти строки чтоб автор тебя не видел во комнату, идеже было зеркало.

Кожанка пришлась ми по руке – да мы от тобой вместе с покойником были по существу одного роста. Когда ваш покорный слуга перетянул ее ремнем из болтающейся кобурой равным образом посмотрел для свое отражение, автор увидел полностью нормального большевика. Полагаю, что-нибудь освидетельствование лежавших у стены тюков был способным ради небольшую толику минут произвести меня богатым человеком, только победила брезгливость. Тщательно перезарядив пистолет, моя особа проверил, усилий ли возлюбленный выскакивает с кобуры, остался доволен, равным образом поуже собирался истощиться изо комнаты, в некоторых случаях изо коридора послышались голоса. Я понял, что-то целое сие промежуток времени входная янус оставалась открытой.

Я кинулся для балкону. Он выходил получай Тверской бульвар, да подина ним было метров двадцать холодной темной пустоты, на которой крутились снежинки. В пятне света с фонаря был виден тачка тон Эрнена, получи и распишись переднем сиденье которого сидел невразумительно отколь взявшийся личность во большевистском шлеме. Я решил, сколько земля Эрнен успел возбудить объединение телефону чекистов. Перелезть в тельный лоджия было невозможно, равно автор кинулся отворотти-поворотти на комнату. В плита уж барабанили. Ну который но – когда-нибудь однако сие следует было кончиться. Я навел сверху портун маузер равным образом крикнул:

– Прошу!

Дверь открылась, равным образом на комнату ввалились двушничек увешанных бутылочными бомбами матроса во бушлатах равно развратнейше расклешенных штанах. Вотан с них, вместе с усами, был еще во годах, а следующий был молод, же из дряблым равным образом анемичным лицом. Никакого внимания возьми пулялка на моей руке они невыгодный обратили.

– Ты Фанерный? – спросил тот, что-нибудь был постарше равно вместе с усами.

– Я.

– Держи, – сказал юнга равно протянул ми сложенную взяв два раза бумажку.

Я спрятал маузер на кобуру равно развернул бумажку:

«Тов. Фанерный! Немедленно поезжайте во музыкальную табакерку сопроводить нашу линию. Для содействия посылаю Жербунова да Барболина. Товарищи опытные. Бабаясин».

Под текстом была неразборчивая печать. Пока ваш покорный слуга думал, в чем дело? ми говорить, они сели после стол.

– Шофер внизу – ваш? – спросил я.

– Наш, – сказал усатый. – А машину твою возьмем. Тебя на правах звать?

– Петр, – сказал я, да только-только безграмотный прикусил язык.

– Я Жербунов, – сказал олдовый равно усатый.

– Барболин, – представился молодой. Голос у него был мягкий равно под женский.

Я сел после табльдот в противоречие них. Жербунов налил три стакана водки, подвинул единодержавно ко ми да поднял в меня глаза. Я понял, аюшки? спирт отчего-то ждет.

– Ну что, – сказал я, берясь вслед собственный стакан, – равно как говорится, вслед победу популярный революции!

Мой слово безграмотный вызвал у них энтузиазма.

– За победу оно конечно, – сказал Барболин, – а марафет?

– Какой марафет? – спросил я.

– Ты дурочку неграмотный валяй, – требовательно сказал Жербунов, – нам Бабаясин говорил, что-то тебе теперича жестянку выдали.

– Ах, что-то около вас оборона кокаин говорите, – догадался аз многогрешный равным образом полез на саквояж из-за банкой. – А так чай «марафет», товарищи, название многозначное. Может, ваша сестра эфиру хотите, в качестве кого Вильям Джеймс.

– Кто такой? – спросил Барболин, беря жестянку во свою широкую равным образом грубую ладонь.

– Английский товарищ.

Жербунов исподлобья хмыкнул, а у Барболина возьми лице получи и распишись время отобразилось одно с тех чувств, которые приближенно любили внушать русские художники девятнадцатого века, образуя народные типы, – что такое? гляди вкушать что-то около важный равно роковушный мир, да столько на нем непонятного да влекущего, равно невыгодный в таком случае почто не в шутку надеешься когда-нибудь тама попасть, а не мудрствуя лукаво охота от времени до времени повитать относительно несбыточном.

Напряжение сняло наравне рукой. Жербунов открыл банку, взял со скатерти нож, зачерпнул им чудовищное численность порошка равным образом бегло размешал его на водке. То но ес равно Барболин – поначалу со своим стаканом, а в дальнейшем от моим.

– Вот в настоящее время да ради мировую революцию невыгодный стыдно, – сказал он.

Видимо, получи и распишись моем лице отразилось сомнение, благодаря чего что-нибудь Жербунов ухмыльнулся да сказал:

– Это, браток, из «Авроры» пошло, с истоков. Называется «балтийский чай».

Они подняли стаканы, сразу выпили их содержимое, да ми сносно безграмотный оставалось, сверх того в качестве кого вытечь их примеру. Почти зараз а хайло у меня онемело. Я закурил папиросу, затянулся, хотя сполна отнюдь не почувствовал вкуса дыма. Около минуты наша сестра сидели молча.

– Идти надо, – сказал глядишь Жербунов да встал через стола. – Иванка замерзнет.

В каком-то оцепенении пишущий эти строки спрятал банку через монпасье на саквояж, встал равно трогай следовать ними. Задержавшись на коридоре, моя особа попытался встретить свою шапку, никак не дым равным образом нацепил фуражку окружение Эрнена. Мы вышли изо квартиры да не проронив ни звука пойдем ниже согласно полутемной лестнице.

Я предисловий заметил, зачем получай душе у меня совсем нечего делать равно со спокойной совестью равным образом нежели тогда пишущий эти строки иду, тем делается сдержаннее да легче. Я безвыгодный думал в отношении будущем – от меня было шабаш того, сколько ми невыгодный угрожает непосредственная опасность, и, минуя в соответствии с темным лестничным клеткам, аз многогрешный любовался удивительной прелести снежинками, крутившимися ради стеклом. Если вдуматься, ваш покорнейший слуга равно непосредственно был чем-то по-видимому ёбаный снежинки, равно вьюга судьбы нес меня бог знает куда вперед, вдогонку ради двумя другими снежинками во черных бушлатах, топавшими в области лестнице впереди. Кстати, вопреки сверху охватившую меня эйфорию, ваш покорный слуга неграмотный потерял пар реалистически переходит в телеса и кровь настоящее да нашел одно интересное наблюдение. Еще во Петрограде меня интересовало, каким образом для матросах держатся их тяжелые, утыканные патронами сбруи. На клетке третьего этажа, идеже горела старая дева лампа, ваш покорнейший слуга разглядел для спине Жербунова изрядно крючков, которыми, нечто вроде бюстгальтера, были соединены пулеметные ленты. Мне враз представилась, в духе Жербунов вместе с Барболиным, собираясь бери очередное убийство, можно представить двум девушки во купальне помогают корешок другу справится из этой сложной в какой-то степени туалета. Это показалось ми пока что одним доказательством женственной природы всех революций. Я одновременно понял некоторые люди изо новых настроений Саня Блока; видимо, с мои горла вырвался какой-то возглас, ибо что-нибудь Барболин обернулся.

– А твоя милость безвыгодный хотел, дура, – сказал он, сверкнув золотым зубом.

Мы вышли держи улицу. Барболин нечто сказал солдату, сидевшему для открытом переднем сиденье машины, открыл дверь, равным образом я влезли внутрь. Машина враз тронулась. Сквозь скругленное в соответствии с краям переднее смальта кабинки была видна заснеженная спинушка равным образом остроконечный войлочный шлем; казалось, почто нашим экипажем правит ибсеновский тролль. Я подумал, почто система автомобиль больно неудобна равным образом для тому а унизительна чтобы шофера, некоторый денно и нощно открыт непогоде – но, может быть, сие было организовано специально, ради в миг поездки пассажиры могли пользоваться никак не токмо видами на окне, так да классовым неравенством.

Я повернулся для боковому стеклу. Улица была пуста, а повергающийся сверху мостовую снежура – чрезвычайно красив. Его освещали редкие фонари; во свете одного с них получай стене в домашних условиях мелькнуло размашистое рисунок «LENINE EST MERDE».

Когда чемодан затормозил, пишущий эти строки уж одну крошку пришел во себя. Мы вылезли в неизвестной улице, поблизости вничью невыгодный примечательной подворотни, до которой стояли дружка автомобилей равно малость лихачей; недалеко автор этих строк заметил устрашающего вида автоброневик со снежной шапкой держи пулеметной башне, а невыгодный успел его разбирать – матросы разом нырнули на подворотню. Пройдя невыразимо деспотический двор, автор сих строк оказались до дверью, надо которой торчал глупый выступ со завитками да амурами во купеческом духе. К козырьку была прикреплена небольшая вывеска:

МУЗЫКАЛЬНАЯ ТАБАКЕРКА

литературное кабачок

Несколько соседних со дверью окон, накрепко затянутых розовыми занавесками, светились; по причине них доносился заунывно-красивый аккорд неясного инструмента.

Жербунов дернул портун сверху себя. За ней открылся секундный коридор, обвешанный тяжелыми шубами равно шинелями; на его конце был коренастый мирный занавес. Навстречу нам поднялся из табурета точно такой бери преступника единица во красной косоворотке.

– Граждане матросы, – начал он, – у нас…

Барболин цирковым движением крутанул кругом плеча винтовку равным образом ударил его прикладом во дно живота. Бедняга сполз по мнению стене бери пол; нате его недобром лице проступили откидка равным образом отвращение. Жербунов отдернул занавес, да пишущий сии строки вошли на полутемный зал.

Чувствуя баснословный нарастание энергии, автор этих строк огляделся объединение сторонам. Место напоминало обычный, со претензией для шик, поплавок средней руки. За небольшими круглыми столиками, во густых клубах дыма сидела пестрая публика. Кажется, один человек курил опиум. На нас малограмотный обратили внимания, равным образом автор сели ради несущественный столишко невдалеке с входа.

Зал кончался броско освещенной эстрадой, идеже получи черном бархатном табурете, закинув ногу ради ногу, сидел выбритый барин в фраке. Одна изо его ног была боса. Смычок на его правой руке скользил по части тупой стороне длинной пилы, одну ручку которой возлюбленный прижимал ногой ко полу, а другую сжимал на левом кулаке, заставляя пилу извиваться равным образом дрожать. Когда ему потребно было потушить вибрации сверкающего полотна, некто для побудь на месте прижимал для нему босую стопу; около от ним сверху полу стояла лаковая туфля, изо которой торчал ослепительно пребелый носок. Звук, который-нибудь патрон извлекал изо своего инструмента, был всецело неземным, чарующим равным образом печальным; он, кажется, играл какую-то простую мелодию, хотя симпатия была отнюдь не важна – однако мастерство было на тембре, на переливах одной на долгое время замирающей ноты, падавшей из первых рук во сердце.

Портьера у входа колыхнулась, да от того места высунулся смертный во косоворотке. Он щелкнул пальцами неизвестно куда на темноту да кивнул получи свой столик, позже повернулся ко нам, отвесил мгновенный незначительный книксен равным образом исчез после портьерой. Тотчас откуда-то вынырнул прислужник от подносом на одной руке да медным чайником на прочий (такие а чайники стояли держи других столах). На подносе помещалось сухарница от пирожками, три чайных чашки да крохотный свисток. Половой расставил преддверие нами чашки, наполнил их изо чайника равно образец на ожидании. Я протянул ему наугад вынутую изо саквояжа бумажку – кажется, сие была десятидолларовая банкнота. Сперва автор никак не понял, с который сие радости возьми подносе лежит свисток, однако туточки следовать одним с соседних столиков раздался глухой стройный свист, равно генитальный кинулся бери нынешний звук.

Жербунов отхлебнул изо чашки да досадливо хмыкнул. Я равно как есть хлебок с своей. Это была ханжа, плохая китайская шнапс с гаоляна. Я принялся разжевывать пирожок, вполне далеко не чувствуя его вкуса – заморозивший мое пасть кокаин сызнова давал себя знать.

– С нежели пирожки-то? – легко спросил Барболин. – Говорят, тогда людишки пропадают. Как бы безграмотный оскоромиться.

– А пишущий эти строки ел, – не мудрствуя лукаво сказал Жербунов. – Как говядина.

Больше безграмотный во силах сего выносить, ваш покорнейший слуга вынул банку, да Барболин принялся раскидывать сфагнум объединение чашкам.

Между тем повелитель изумительный фраке кончил играть, утонченно да бегом участок носочки да туфлю, встал, поклонился, подхватил табурет равно лещадь редкие аплодисменты ушел со сцены. Из-за столика близко эстрады поднялся благообразный мальчик не без; пожилой бородкой, округ горла которого, точно бы в надежде прикрыть отблеск ото укуса, был обмотан дымчатый шарф. Я из удивлением узнал на нем Леруша Брюсова, постаревшего равно высохшего. Он взошел держи эстраду равно обратился для залу:

– Товарищи! Хоть автор да живем во визуальную эпоху, когда-когда сверстанный нате бумаге шрифт вытесняется зрительным рядом, или… хмм… – дьявол закатил глаза, нашел паузу, равно итак ясно, который в тот же миг дьявол произнесет единолично изо своих идиотских каламбуров, – или, аз многогрешный бы даже если сказал, зрительным залом… хмм… принято никак не сдается равно ищет чтобы себя новые формы. То, почто ваша сестра днесь увидите, автор этих строк определил бы как бы единолично изо ярких примеров искусства эгопупистического постреализма. Сейчас хуй вами достаточно разыграна написанная одним… хмм… одним пострелом… хмм… фунфырик трагедия. Именно таково ее автор, камерный бард Иоанн Павлухин, определил иконография своего произведения. Итак – шкалик бедствие «Раскольников равным образом Мармеладов». Прошу.

– Прошу, – эхом повторил Жербунов, да да мы из тобой выпили.

Брюсов сошел от эстрады равным образом вернулся ради нестандартный столик. Двое людей на военной форме вынесли по причине кулис в эстраду громоздкую позолоченную лиру получай подставке да табурет. Затем они принесли столик, поставили бери него пузатую ликерную бутылку да двум рюмки, прикрепили для кулисам куски картона со словами «Раскольниковъ» да «Мармеладовь» (я мгновенно решил, что-то нежный метка держи конце пустословие – никак не ошибка, а какой-то символ), а на центре повесили табличку не без; непонятным одно слово «йхвй», вписанным во пьяный пятиугольник. Разместив сии предметы, они исчезли. Из-за кулис вышла подросток во длинном хитоне, села из-за лиру равным образом принялась медленным темпом искать струны. Так выздороветь порядком минут.

Затем для сцене появились четверо душа на длинных черных плащах. Каждый изо них встал возьми одно племя равным образом поднятой черной полой заслонил рыло через зала. Кто-то зааплодировал. На противоположных концах эстрады появились двум фигуры нате высоких котурнах, во длинных белых хламидах да греческих масках. Они стали медлительно совпадать равным образом остановились, маленько безграмотный дойдя кореш накануне друга. У одного с них во увитой розами петле почти мышкой висел топор, равно автор этих строк понял, ась? сие Раскольников. Собственно, взять в толк позволительно было да безо топора, вследствие этого почто нате кулисах в противность него висела табличка вместе с фамилией. Актер, остановившийся у таблички «Мармеладовь», черепашьим ходом поднял руку равным образом с распевом заговорил:

– Я – Мармеладов. Сказать в соответствии с секрету,

ми сделано некуда более идти.

Долго ходил мы соответственно белому свету,

а безвыгодный увидел огней впереди.

Я заключаю соответственно вашему взгляду,

аюшки? вы безвыгодный чужд притесненный народ.

Может быть, выпьем? Налить вам?

– Не надо.

Актер из топором отвечал таково а распевно, хотя басом; заговорив, симпатия поднял руку да вытянул ее на сторону Мармеладова, который, души налив себя рюмку равным образом опрокинув ее на прореха маски, продолжил:

– Как вас угодно. За вас. Ну этак вот,

вид ваш исполнен таинственной славы,

зев ваш благовидный со улыбкой молчит,

бледен ваш чело да ладони кровавы.

А у меня невыгодный осталось причин,

чтоб вслед лица неподвижною кожей

гордою против воли цвела каверна

равным образом выходило возьми Бога похоже.

Вы понимаете?

– Думаю, да…

Меня пихнул локтем Жербунов.

– Чего скажешь? – бесшумно спросил он.

– Рано пока, – ответил ваш покорный слуга шепотом. – Дальше смотрим.

Жербунов учтиво кивнул. Мармеладов для сцене говорил:

– Вот. А лишенный чего сего – знаете сами.

Каждое утро – на правах рождение получи и распишись снегу.

Как топором сообразно затылку. Представить

можете это, выше- мальчик?

– Могу.

– В душу впялиться никак не имею желанья.

Там темнота, вроде в недрах сапога.

Словно бы на узком холодном чулане –

мертвые женщины. Страшно?

– Ага. Что ваш брат хотите? В нежели замысел разговора?

– Прямо этак сразу?

– Валяйте скорей.

– Может, сперва сообразно рюмке ликера?

– Вы надоедливы, в качестве кого брадобрей.

Я ухожу.

– Милый мальчик, невыгодный злитесь.

– Мне надоел отечественный смутный разговор.

Может быть, ваша сестра под конец объяснитесь?

Что ваша сестра хотите?

– Продайте топор…

Я тем временем оглядывал зал. За круглыми столиками сидело по мнению трое-четверо человек; люди была самая разношерстая, а значительнее итого было, на правах сие издревле иногда на истории человечества, свинорылых спекулянтов да задорого одетых блядей. За одним столиком из Брюсовым сидел много потолстевший со тех пор, что ваш покорный слуга его крайний присест видел, Алёха Толстой со большим бантом наместо галстука. Казалось, наросший получи нем ландолин был выкачан изо скелетоподобного Брюсова. Вместе они выглядели жутко.

Я перевел глазищи да заметил вслед одним изо столиков странного человека во перехваченной ремнями черной гимнастерке, от закрученными к верховью усами. Он был следовать столиком один, равным образом взамен чайника накануне ним стояла фляжка шампанского. Я решил, ась? сие какой-то большой ленинский начальник; безвыгодный знаю, аюшки? показалось ми необычным во его волевом спокойном лице, так ваш покорный слуга ряд секунд отнюдь не был способным отвлечь с него глаз. Он поймал муж взгляд, равно ваш покорный слуга враз но отвернулся для эстраде, идеже продолжался дурацкий диалог:

– …Что? Да зачем?

– Это ми чтобы работы.

Символ одной с сторон бытия.

Вы, когда надо, остальной украдете.

Краденным правильней, думаю я?

– Так… А автор этих строк думаю – аюшки? ради намеки?

Вы тогда в дальнейшем были? За ширмою? Да?

– Знаете, вы, Родион, неглубоки,

как например из топором. Впрочем, малолетство во всякое время

видит да сущность равным образом причину во конечном,

хочет простого – смеяться, любить,

чувствительно играет от петлею подплечной.

Сколько хотите?

– Позвольте спросить,

вы интересах чего?

– Я твержу вместе с первой тары-бары –

сила, надежда, Грааль, эгрегор,

вечность, сияние, лунные фазы,

лезвие, юность… Отдайте топор.

– Мне непонятно. Но впрочем, извольте.

– Вот он… Сверкает, в качестве кого пыл меж скал…

Сколько вам?

– Сколько хотите.

– Довольно?

– Десять… Пятнадцать… Ну вот, обокрал.

Впрочем, пишущий эти строки чувствую, ремесло безвыгодный во сих

деньгах. Меняется что-то… Уже

рушится во вкусе бы… Настигло… И буря

безучастно ветрено во разъятой душе.

Кто вы? Мой Бог, правда вам во маске стоите!

Ваши шары наравне – двум желтых звезды!

Как сие подло! Снимите!

Мармеладов выдержал долгую да страшную паузу.

Снимите!

Мармеладов одним движением сорвал маску, да сразу от его тела слетел примотанный для маске хитон, обнажив одетую во кружевные панталончики равно лифчик женщину на серебристом парике не без; мышиной косичкой.

Боже… Старуха… А грабли пусты…

Раскольников произнес сии пустословие с грехом пополам слышно равным образом рухнул для настил не без; высоты своих котурнов.

То, почто началось дальше, заставило меня побледнеть. На сцену выскочили пара скрипача да страшно заиграли какой-то бродячий основание (опять Блок, подумал я), а женщина-Мармеладов набросила получи и распишись упавшего Раскольникова частный хитон, прыгнула ему получи и распишись лоно равно принялась уничтожать его, задорно виляя кружевным задом.

На побудь на месте ми показалось, сколько происходившее – испытание какого-то чудовищного заговора, равным образом всегда присутствующие глядят во мою сторону. Я пришибленно огляделся, по новой встретился взглядом от усатым человеком на черной гимнастерке равно беспричинно каким-то образом понял, ась? возлюбленный однако знает относительно погибель ореол Эрнена – ага зачем там, знает насчет меня неизмеримо больше серьезные вещи.

В данный минута моя персона был недалек ко тому, ради вспорхнуть со стула равным образом кинуться прочь, равно всего лишь чудовищное сверхусилие воли удержало меня в месте. Публика хладнокровно хлопала; есть такие смеялись равно показывали пальцами бери сцену, однако квалифицированная было поглощено своими разговорами да водкой.

Задушив Раскольникова, дева на парике подскочила для краю эстрады да перед сумасшедшие звуки двух скрипок принялась выплясывать, задирая голые уходим ко потолку да размахивая топором. Четверо на черном, словно вкопанный простоявшие совершенно действие, подхватили накрытого хитоном Раскольникова равным образом понесли его ради кулисы. У меня мелькнула догадка, что-нибудь сие цитация изо «Гамлета», идеже во самом конце упоминаются четверик капитана, которым полагалось бы унести мертвого принца; странно, да сия идея в момент привела меня на чувство. Я понял, почто происходившее – неграмотный наговор напротив меня (подобного сам черт просто-напросто далеко не успел бы подстроить), а избитый сверхъестественный вызов. Сразу а решив получить его, моя персона повернулся для ушедшим во себя матросам.

– Ребята, стоп. Это измена.

Барболин поднял бери меня ни бе ни ме ни кукареку взгляд.

– Англичанка гадит, – наугад бросил я.

Видимо, сии болтовня имели на него какой-то смысл, вследствие чего почто возлюбленный одновременно потянул от плеча винтовку. Я удержал его.

– Не так, товарищ. Погоди.

На сцене посередь тем ещё появился повелитель вместе с пилой, сел держи табурет да принялся чопорно сбрасывать туфлю. Открыв саквояж, пишущий эти строки вынул рашкуль равным образом лист чекистского ордера; заунывные звуки пилы подхватили меня, понесли вперед, да подобающий молитва был подшофе вследствие мало-мальски минут.

– Чего пишешь-то? – спросил Жербунов. – Арестовать кого хочешь?

– Не, – сказал я, – тогда неравно брать, беспричинно всех. Мы иначе сделаем. Ты, Жербунов, предначертание помнишь? Нам тогда отнюдь не только лишь прекратить надо, так да свою линию провести, верно?

– Так, – сказал Жербунов.

– Ну вот, – сказал я, – твоя милость вместе с Барболиным шагом марш следовать кулисы. А пишущий эти строки для сцену не долго думая поднимусь равным образом линию проведу. А наравне проведу, отбой дам, равно ваша сестра в этом случае выходите. Мы им без дальних разговоров покажем музыку революции.

Жербунов постучал пальцем в соответствии с своей чашке.

– Нет, Жербунов, – сказал автор твердо, – мучиться неграмотный сможешь.

Во взгляде Жербунова мелькнуло в некоторой степени похожее получай обиду.

– Да твоя милость что? – прошептал он. – Не доверяешь? Да я… Я из-за революцию житьё-бытьё отдам!

– Знаю, товарищ, – сказал я, – а кокаин потом. Вперед.

Матросы встали равно пойдемте ко сцене. Они ступали разлаписто равно крепко, точно бы подо ногами у них был далеко не паркет, а кренящаяся шканцы попавшего на ветер броненосца; на текущий минута автор испытывал для ним под симпатию. Поднявшись по части побочный лесенке, они исчезли из-за кулисами. Я опрокинул во пасть остатки ханжи вместе с кокаином, встал равным образом чтоб мы тебя больше не видел для столику, следовать которым сидели Толстой равным образом Брюсов. На меня смотрели. Господа равно товарищи, думал я, неторопливо топая согласно вот так клюква раздвинувшемуся залу, днесь аз многогрешный также имел гордость перейти путем свою старуху, хотя вам далеко не задушите меня ее выдуманными ладонями. О, нечистый дух бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека! И нечистый дух бы взял русского человека, тот или иной исключительно ее равно видит вокруг!

– Добрый вечер, Валя Яковлевич. Отдыхаете?

Брюсов вздрогнул равным образом небольшую толику секунд глядел нате меня, неприкрыто безвыгодный узнавая. Потом получи его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка.

– Петя? – спросил он. – Это вы? Сердечно взыграла душа вам видеть. Присядьте для нам получай минуту.

Я сел после мензула равно с легким сердцем поздоровался со Толстым – пишущий сии строки много раз виделись во редакции «Аполлона», же знакомы были плохо. Толстой был весьма пьян.

– Как вы? – спросил Брюсов. – Что-нибудь новое написали?

– Не по сего сейчас, Леруха Яковлевич, – сказал я.

– Да, – задумчиво сказал Брюсов, шныряя быстрыми глазами по части моей кожанке равно маузеру, – сие так. Это верно. Я чисто тоже… А моя персона тогда равным образом неграмотный знал, Петя, что такое? вас с наших. Всегда ценил ваши стихи, особенно первоначальный ваш сборничек, «Стихи Капитана Лебядкина». Ну и, конечно, «Песни царства „Я“». Но тем малограмотный менее равно нарисовать было нельзя… Все у вы какие-то лошади, императоры, небесная империя этот…

– Conspiration, Валя Яковлевич, – сказал я. – Хоть термин сие дико…

– Понимаю, – сказал Брюсов, – об эту пору понимаю. Хотя всегда, уверяю вас, несколько похожее чувствовал. А ваша милость изменились, Петя. Стали экий стремительный… лупилки сверкают… Кстати, вам «Двенадцать» Блока успели прочесть?

– Видел, – сказал я.

– И что-нибудь думаете?

– Я невыгодный радикально понимаю символику финала, – сказал я, – с каких щей до красногвардейским патрулем отлично Христос? Уж неграмотный хочет ли Блок распять революцию?

– Да-да, – памяти сказал Брюсов, – смотри равно ты да я от Алешей лишь в чем дело? об этом говорили.

Услышав свое имя, Толстой открыл глаза, поднял свою чашку, же симпатия была пуста. Нашарив держи столе свисток, возлюбленный поднес его ко губам, так чем того дабы свистнуть, вторично уронил голову.

– Я слышал, – сказал я, – почто симпатия поменял конец. Теперь накануне патрулем согласен матрос.

Брюсов не уходите соображал, а позже его бельма вспыхнули.

– Да, – сказал он, – сие вернее. Это точнее. А Спаситель согласен сзади! Он невидим да так тому и быть сзади, влача родной покосившийся обуза чрез снежные вихри!

– Да, – сказал я, – да на другую сторону.

– Вы полагаете?

– Я уверен, – сказал пишущий эти строки равным образом подумал, зачем Жербунов вместе с Барболиным ранее уснули ради шторой. – Леруня Яковлевич, у меня для вы просьба. Не могли бы ваш брат объявить, что-нибудь неотложно от революционными стихами выступит баян Фанерный?

– Фанерный? – переспросил Брюсов.

– Мой общепартийный псевдоним, – пояснил я.

– Да, да, – закивал Брюсов, – равным образом вроде глубоко! С наслаждением послушаю сам.

– А вона сего никак не советую. Вам не чета одновременно а уйти. Сейчас в этом месте канонада начнется.

Брюсов побледнел равным образом кивнул. Больше наша сестра безвыгодный сказали ни слова; в отдельных случаях рохловка стихла равно долгоносик участок свою туфлю, Брюсов встал да поднялся нате эстраду.

– Сегодня, – сказал он, – автор сих строк ранее говорили что до новейшем искусстве. Сейчас эту тему продолжит версификатор Фанерный (он неграмотный удержался равно закатил глаза) – хмм… прошу малограмотный путать со тигром бумажным равно солдатиком оловянным… хмм… версификатор Фанерный, тот или другой выступит не без; революционными стихами. Прошу!

Он амором спустился на зал, покаянно улыбнулся мне, развел руками, подхватил погано сопротивляющегося Толстого да поволок его для выходу; на настоящий час некто был похож получи и распишись отставного учителя, тянущего вслед за собою возьми поводке непослушного равным образом глупого волкодава.

Я поднялся получай эстраду. На ее краю стоял и помина нет шелковый табурет, в чем дело? было куда кстати. Я поставил получи него торбаса равным образом вгляделся во присмиревший зал. Все лица, которые моя особа видел, в качестве кого бы сливались на одно лицо, вместе со тем заискивающее равно наглое, замершее во гримасе подобострастного самодовольства, – равным образом это, кроме всяких сомнений, было харя старухи-процентщицы, развоплощенной, однако старым порядком живой. Недалеко через эстрады сидел Иоанн Павлухин, долговолосый рожа из моноклем; около вместе с ним жевала чебурек прыщавая толстуха от огромными красными бантами во пегих волосах – кажется, сие да была нарком театров гувернантка Малиновская. Как моя особа ненавидел их всех во эту долгую секунду!

Я вынул изо кобуры маузер, поднял его надо головой, откашлялся равно во своей прежней манере, кроме выражения смотря впереди равным образом деньги целиком никак не интонируя, лишь только делая короткие паузы в ряду катернами, прочел стихотворение, которое написал сверху чекистском бланке:

Реввоенсонет

Товарищи бойцы! Наша горесть безмерна.

Злодейски убит сверстник Фанерный.

И вона поуже не имеется у нас на ЧК

Старейшего большевика.

Дело было так. Он шел не без; допроса,

равным образом остановился вызвать папиросу,

эпизодически левый золотопогонник

вынул шлепалка равно взял его возьми прицел.

Товарищи! Раздался раскатистый очередь с маузера,

да жакан ужалила товарища Фанерного во лоб.

Он потянул было руку ради пазуху,

покачнулся, закрыл лупилки равно бери землю – хлоп!

Товарищи бойцы! Сплотим ряды, споем что-нибудь хором,

И ответим белой сволочи революционным террором!

С этими словами моя особа выстрелил во люстру, а невыгодный попал.

Но мгновенно но снаряжение ото меня раздался новый выстрел, галерка лопнула, да мы увидел рядышком из внешне передергивающего створ Жербунова. Он со колена дал уже мало-мальски выстрелов на зал, идеже сейчас кричали, падали для настил равным образом прятались следовать колоннами, а затем по вине кулис вышел Барболин. Пошатываясь, некто подошел ко краю эстрады, завизжал равным образом швырнул на неф бомбу. В зале полыхнуло белым огнем, зверски грохнуло, опрокинулся стол, равным образом на наступившей тишине некоторый удивленно охнул. Возникла неловкая пауза; ради так например когда-то уписать ее, аз многогрешный изрядно крат выстрелил во предельная возможность равно против всякого чаяния опять двадцать пять увидел странного человека во темной гимнастерке, кто ровно сидел вслед своим столом, прихлебывал изо чашки и, кажется, улыбался. Я почувствовал себя глупо.

Жербунов вновь разок пальнул на зал.

– Прекратить! – крикнул я.

Жербунов пробормотал в некоторой степени кажется «мал твоя милость ми указывать», так до сей времени но закинул винтовку после плечо.

– Уходим, – сказал я, повернулся равным образом сделай так следовать кулисы.

Какие-то люди, стоявшие вслед за ними, возле нашем появлении кинулись на небо и земля стороны. Мы вместе с Жербуновым прошли в соответствии с темному коридору, изрядно присест повернули и, открыв дверка черного хода, оказались держи улице, идеже ото нас вдругорядь шарахнулись. Мы айда для автомобилю. Морозный опрятный обстановка за духоты прокуренного зала подействовал сверху меня во вкусе туман эфира: закружилась воротила да отчаянно захотелось спать. Шофер, усеянный толстым слоем снега, до сей времени таково но статически сидел возьми переднем сиденье. Я открыл янус на кабину равным образом обернулся.

– А идеже Барболин? – спросил я.

– Сейчас, – ухмыляясь, сказал Жербунов, – занятие одно.

Я залез на автомобиль, откинулся получай сиденье равным образом в одно мгновение уснул.

Меня разбудил бабий визг, да ваш покорнейший слуга увидел Барболина, тот или иной получи и распишись руках нес с переулка красноречиво отбивающуюся девицу на кружевных штанишках равно съехавшем держи сторона парике вместе с косичкой.

– Подвинься, товарищ, – сказал ми Жербунов, залезая во кабину, – пополнение.

Я подвинулся ко стене. Жербунов наклонился ко ми равно сказал вместе с неожиданной теплотой во голосе:

– А мы чай тебя сперва невыгодный понял, Петька. Душу твою неграмотный увидел. А твоя милость молодец. Хорошую спич сказал.

Я несколько пробормотал да вдругорядь уснул.

Сквозь кошмар прежде меня доносился сарафанный регот да хруст тормозов, пасмурный кудреватый Жербунова равно змеиное шипение Барболина – кажется, они спорили по поводу этой несчастной. Потом автомашина остановился. Я поднял голову равно увидел на пороге на вывеску расплывающееся да неправдоподобное образина Жербунова.

– Спи, Петька, – громогласно сказало лицо, – наша сестра на этом месте выйдем. Нам вместе с кумом перекинуться словом надо. А тебя Иванюша довезет.

Я выглянул на окно. Мы стояли возьми Тверском бульваре, рядком в домашних условиях градоначальника. Медленно падал громадный снег. Барболин равно дрожащая полуголая дамочка были уж получи улице. Жербунов пожал ми руку равно вылез. Машина тронулась.

Я снег получи и распишись голову драматически ощутил свое одиночество да незащищенность во этом мерзлом мире, народ которого норовят выслать меня возьми Гороховую тож обескуражить мою душу чарами темных слов. Завтра утром, подумал я, нужно хорош распустить себя пулю на лоб. Последним, который аз многогрешный увидел, хуй тем вроде насквозь исчезнуть на черную яму беспамятства, была покрытая снегом трельяж бульвара – в отдельных случаях автомашина разворачивался, возлюбленная оказалась ничуть недалеко для окну.

0

Собственно, чугунное кружево была никак не вблизи ко окну, а для самом окне, до сейте поры компаратив – получи и распишись маленькой форточке, через которую ми стоймя на харя падал неширокий полупрямая солнца. Я захотел отстраниться, только ми сие безграмотный посчастливилось – от случая к случаю пишущий эти строки попытался базироваться что касается настил рукой, с намерением поворотиться из живота возьми спину, оказалось, сколько мои рычаги скручены. На ми было похожее получи саван одеяние, длинные рукава которого были связаны ради задом – кажется, такая сорочка называется смирительной.

У меня безвыгодный было особых сомнений насчет происшедшего – видимо, матросы заметили во моем поведении в некоторой степени подозрительное и, когда-никогда аз многогрешный заснул во машине, отвезли меня на ЧК. Извиваясь по всем статьям телом, мы ухитрился возникнуть нате колени, а затем теснить у стены. Моя ячейка имела достаточно чудаковатый личина – на высокой ноте подо потолком была зарешеченная форточка, чрез которую на комнату падал разбудивший меня луч. Стены, дверь, павел равно предельная возможность были скрыты по-под толстым слоем мягкой обивки, этак что-то романтическое самоуничтожение на духе Дюма («еще одиночный шаг, милорд, равным образом ваш покорнейший слуга разобью голову об стену») исключалось. Видимо, чекисты завели такие камеры к больше всего почетных посетителей, и, обязан признаться, сверху повремени ми сие польстило.

Прошло изрядно минут, на перемещение которых мы глядел во стену, вспоминая пугающие подробности вчерашнего дня, а дальше калитка растворилась.

На пороге стояли Жербунов да Барболин – но, Боже мой, во каком виде! На них были белые халаты, а у Барболина изо кармана торчал самый истый стетоскоп. Это было заметно больше, нежели аз многогрешный был способным вместить, да с моей прыщики вырвался сердитый смех, кто обожженное кокаином горловина превратило на близость сиплого кашля. Барболин, стоявший впереди, повернулся для Жербунову да вещь тихонько сказал. Я сразу перестал ухмыляться – по неизвестной причине ми показалось, зачем они собираются меня бить.

Надо сказать, что-то моя персона целиком и полностью невыгодный боялся смерти; помереть во моей ситуации было круглым счетом но нескованно равно разумно, что отколоться театр, запылавший кайфовый минута бездарного спектакля. Но а ми безграмотный желательно никак, приближенно сие дабы во окончательное странствие меня провожали пинки равно оплеухи малознакомых людей, – видимо, на глубине души аз многогрешный невыгодный был на достаточной мере христианином.

– Господа, – сказал я, – вы, мы полагаю, понимаете, аюшки? вам в свою очередь быстро убьют. Так вот, изо уважения ко смерти – неравно ажно неграмотный для моей, в таком случае хоть бы бы для своей собственной – прошу вас, сделайте сие памяти равным образом сверх издевательств. Я по сию пору непропорционально нуль отнюдь не смогу вы сообщить. Я, видите ли, частное лицо, и…

– Это что, – со ухмылкой перебил меня Жербунов. – Вот почто твоя милость вчерашний день выдавал, сие да. А какие подтекстовка читал! Хоть сам-то помнишь?

В его манере беседовать была какая-то несообразность, нечто неопределимо странное, да пишущий эти строки решил, что-нибудь спирт еще побаловался со утра своим балтийским чаем.

– У меня превосходная память, – ответил ваш покорнейший слуга равно посмотрел ему из первых рук на глаза.

Его мнение был надежно пуст.

– Да что-то твоя милость со сим мудаком разговариваешь, – мелко просипел Барболин. – Пускай Тимурыч разбирается, ему ради сие гроши платят.

– Пойдем, – подытожил Жербунов, подошел равно взял меня подо руку.

– Нельзя ли развязать ми руки? – спросил я. – Вас опять-таки двое.

– Да? – спросил Жербунов. – А неожиданно твоя милость уничтожать начнешь?

От сих слов ваш покорный слуга покачнулся, что с удара. Они постоянно знали. У меня возникло только который не зачем физическое смак того, в качестве кого пустословие Жербунова наваливаются бери меня невыносимой тяжестью.

Барболин подхватил меня по-под другую руку; они усилий поставили меня сверху бежим равно выволокли во неважный полутемный коридор, идеже поистине разило чем-то медицинским – может быть, кровью. Я далеко не сопротивлялся, да от порядочно минут они втолкнули меня во просторную комнату, усадили бери табурет во ее центре равно исчезли вслед за дверью.

Прямо в противовес меня стоял большенный эпистолярный стол, загроможденный множеством папок конторского вида. За столом сидел интеллигентного вида патрон во белом халате, таком же, в качестве кого получи Жербунове равно Барболине, да отзывчиво слушал черную эбонитовую трубку телефонного аппарата, прижимая ее для уху плечом. Его растопырки механично перебирали какие-то бумаги; времена ото времени некто кивал головой, же во всеуслышание синь порох далеко не говорил. На меня возлюбленный никак не обратил ни малейшего внимания. Еще одиночный индивидуальность во белом халате равно зеленых штанах от красным лампасом сидел возьми стуле у стены, в лоне двумя высокими окнами, для которые были спущены пыльные портьеры.

Что-то неуловимое во обстановке этой комнаты заставило меня спохватиться Генеральный штаб, идеже мы почасту бывал во шестнадцатом году, пробуя себя получи ниве патриотической журналистики. Вот лишь по-над головой господина на белом халате возмещение портрета Государя (или пускай бы бы сего Карла, сейчас успевшего выкрать кораллы у половины Европы) висело что-то в эдакий мере жуткое, сколько ваш покорный слуга закусил губу.

Это был сдержанный на цветовой гамме российского флага объявление сверху большом куске картона. Он изображал синего человека вместе с обычным русским лицом, рассеченной грудью равным образом спиленной крышкой черепа, почти которой краснел гласный мозг. Несмотря бери ведь сколько его черево были вынуты с живота равно пронумерованы латинскими цифрами, на его глазах сквозило равнодушие, а получай лице застыла спокойная полуулыбка – или, может быть, беспричинно казалось за широкого разреза возьми щеке, через какой-никакой была видна доза челюсти равно зубы, безупречные, наравне бери рекламе германского зубного порошка.

– Ну давай, – буркнул властелин во халате равно бросил трубку нате рычаг.

– Простите? – сказал я, опуская возьми него глаза.

– Прощаю, прощаю, – сказал он. – Имея известный опытность общения не без; вами, напомню, аюшки? мое кличка – Тима Тимурович.

– Петр. По понятным причинам далеко не могу пожать вы руки.

– Это равным образом далеко не требуется. Эх, Петр, Петр. Как но вам дошли давно жизни такой?

Его штифты смотрели получай меня дружелюбно да ажно не без; некоторым сочувствием; бородка клинышком делала его похожим нате земского идеалиста, однако моя персона многое знал по отношению чекистских ухватках, да на моей душе малограмотный мелькнуло хоть тени доверия.

– Ни по который особенной жизни моя персона далеко не доходил, – сказал я. – А быстро разве вас где-то ставите вопрос, так дошел совокупно от другими.

– Это вместе с кем но именно?

Так, подумал я, началось.

– Вы, видимо, ждете через меня каких-то адресов равным образом явок, по совести моя персона вам понимаю? Но поверьте, ми совсем нечем вам обрадовать. Моя анналы не без; самого детства – сие эпопея в отношении том, равно как ваш покорный слуга бегу ото людей, а во этом контексте в рассуждении других годится бросать всего категориально, понимаете?

– Разумеется, – сказал дьявол да нечто записал получай бумажку. – Без всяких сомнений. Но на ваших словах противоречие. Сначала ваша милость говорите, что такое? дошли предварительно своего нынешнего состояния нераздельно из другими, а кроме – что-нибудь бежите с людей.

– Помилуйте, – ответил я, малограмотный безо зарубка для того равновесия закидывая ногу вслед за ногу, – расхождение токмо кажущееся. Чем крепче ваш покорнейший слуга пытаюсь избежать общества людей, тем поменьше ми сие удается. Кстати говоря, причину автор этих строк понял всего только как-то – шел мимо Исаакия, поглядел возьми куполок – знаете, ночь, мороз, звезды… да… равно отсюда следует ясно.

– И на нежели причина?

– Да на том, зачем ежели пытаешься убежать через других, ведь неохотно всю век идешь в области их зыбким путям. Уже добро бы бы потому, ась? продолжаешь ото них убегать. Для бегства нужно надежно ведать безграмотный то, пупок развяжется бежишь, а откуда. Поэтому нуждаться неизменно кто наделен предварительно глазами свою тюрьму.

– Да, – сказал Мура Тимурович. – Да. Когда аз многогрешный представляю себе, сколь из вами хорош возни, ми становится страшно.

Я пожал плечами равным образом поднял тараньки получи и распишись афиша по-над его головой. Все же, видимо, сие была отнюдь не гениальная метафора, а какое-то медицинское пособие. Может быть, делянка анатомического атласа.

– Вы знаете, – продолжил Тимурка Тимурович, – ваш покорнейший слуга тем никак не менее засранец опытный. Через меня аспидски бог не обидел народу тогда проходит.

– О, малограмотный сомневаюсь, – сказал я.

– И вона ась? ваш покорнейший слуга вы скажу. Меня малограмотный столько интересует показушный диагноз, как долго та внутренняя причина, в соответствии с которой индивидуальность выпадает с своей нормальной социально-психической ниши. И, в качестве кого ми кажется, ваш событие жуть прозрачный. Вы просто-напросто невыгодный принимаете нового. Вы помните, сколько стоит вас лет?

– Разумеется. Двадцать шесть.

– Ну чисто видите. Вы в качестве кого разок принадлежите ко тому поколению, которое было запрограммировано получай живот во одной социально-культурной парадигме, а оказалось на вполне другой. Улавливаете, в отношении нежели мы говорю?

– Еще бы, – ответил я.

– Таким образом, быть солидный скрытый конфликт. Хочу одновременно вам унять – со сим сталкиваетесь отнюдь не ваша милость один. И у меня самого в наличии подобная проблема.

– Вот как? – спросил пишущий эти строки со малость издевательской интонацией. – И во вкусе а ваша сестра ее решаете?

– Обо ми потом, – сказал он, – давайте поначалу разберемся не без; вами. Как аз многогрешный ранее сказал, оный разумный двойственность принимать безотлагательно без мала у каждого. Я хочу, ради вам осознали его природу. Понимаете ли, мир, что находится вкруг нас, отражается на нашем сознании равным образом становится объектом ума. И когда-никогда во реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, в таком случае а самое происходит равным образом на психике. При этом во замкнутом объеме вашего «я» высвобождается чудовищное наличность психической энергии. Это вроде махонький попсовый взрыв. Но однако мастерство на том, на который-нибудь яйцевод сия шакти устремляется задним числом взрыва.

Разговор становился любопытным.

– А какие, разрешите спросить, бывают каналы?

– Ну, ежели апострофировать кого грубо, их два. Психическая биоэнергия может двигаться, в такой мере сказать, наружу, в чужой мир, устремляясь для таким объектам, как… ну, скажем, кожаная куртка, пышный колеса да приближенно далее. Многие ваши сверстники…

Я вспомнил задний план Эрнена равным образом вздрогнул.

– Я понял. Не продолжайте.

– Прекрасно. А изумительный втором случае сия сила по мнению пирушка сиречь некоторый причине остается внутри. Это самое неблагоприятное вырабатывание событий. Представьте себя быка, запертого во музейном зале…

– Прекрасный образ.

– Спасибо. Так вот, данный салон вместе с его хрупкими и, возможно, прекрасными экспонатами да снедать ваша личность, ваш внутренне присущий мир. А бык, какой соответственно нему мечется, – сие высвободившаяся сумасшедшая энергия, не без; которой ваша милость невыгодный на силах совладать. Та причина, в области которой ваш брат здесь.

Он точно умен, подумал я. Но какой-либо подлец.

– Я вы скажу больше, – продолжал Тимурка Тимурович. – Я целый ряд думал по части том, вследствие этого одни гоминидэ оказываются во силах пофигарить новую бытье – условно назовем их новыми русскими, пускай бы мы недолюбливаю сие выражение…

– Действительно, получи антик гадкое. К тому но перевранное. Если вам цитируете Чернышевского, в таком случае он, кажется, называл их новыми людьми.

– Возможно. Но дело тем безвыгодный не в такого типа мере остается – вследствие этого одни устремляются, в такой мере сказать, для новому, а отдельные люди беспричинно да остаются узнавать несуществующие взаимоотношения вместе с тенями угасшего мира…

– А во сие великолепно. Почти Бальмонт.

– Еще в один из дней спасибо. Ответ, получи и распишись выше- взгляд, аспидски прост. Боюсь даже, что такое? вы дьявол покажется примитивным. Начну издалека. В жизни человека, страны, культуры равным образом в такой мере ужотко беспрестанно происходят метаморфозы. Иногда они растянуты изумительный времени да незаметны, временами принимают жуть резкие телосложение – в качестве кого сейчас. И видишь то есть касательство для сим метаморфозам определяет глубинную разницу в среде культурами. Например, Китай, через которого ваша сестра минуя ума…

– С аюшки? ваша сестра сие взяли? – спросил я, чувствуя, во вкусе следовать моей задом сжимаются туго стянутые рукавами кулаки.

– Так чисто но ваше дело, – сказал Тимурка Тимурович, поднимая со стола самую толстую папку. – Как единовременно его перелистывал.

Он бросил папку назад.

– Да, Китай. Если вас вспомните, так до сей времени их восприятие построено сверху том, сколько шар земной деградирует, двигаясь ото некоего золотого века кайфовый тьму равно безвременье. Для них безотносительный образец остался во прошлом равным образом любые новшества являются злом – на силу того, что-нибудь уводят с сего эталона пока что дальше.

– Простите, – сказал я, – сие не выделяя частностей характерно человеческой культуре. Это присутствует инда во языке. Например, во английском. Мы, что-то называется, descendants of the past[1]. Это выражение обозначает перестановка вниз, а невыгодный подъем. Мы безвыгодный ascendants[2].

– Возможно, – сказал железный Тимурович. – Из иностранных автор знаю лишь латынь. Но животрепещуще в этом месте другое. Когда такого склада вид сознания воплощается во отдельной личности, лицо начинает получать свое ребячество в духе незнакомый затерянный рай. Возьмите пускай бы бы Набокова. Эта его бесконечная самопознание до поводу первых парение жизни – древний пояснение того, в рассуждении нежели автор говорю. И строгий экземпляр выздоровления, переориентации сознания держи объективный мiровая – сие та, пишущий эти строки бы сказал, контрсублимация, которую симпатия умело осуществил, трансформировав свою тоску соответственно недостижимому и, может быть, ввек невыгодный существовавшему раю на простую, земную да капельку грешную тяготение ко девочке-ребенку. Хотя не без; первого…

– Простите, ваша милость по части каком Набокове? – перебил я, – по части лидере конституционных демократов?

Тимурка Тимурович не без; подчеркнутым терпением улыбнулся.

– Нет, – сказал он, – моя особа в рассуждении его сыне.

– Это касательно Вовке с Тенишевского? Вы что, его равно как взяли? Но тем невыгодный менее спирт а во Крыму! И притом тогда девочки? Что вас несете?

– Хорошо, хорошо. В Крыму, – сказал Тимурка Тимурович. – В Крыму. Мы говорили малограмотный об Крыме, а об Китае. И тост у нас шла в рассуждении том, что-то ради классической китайской ментальности что ни попадя процесс впереди хорош деградацией. А очищать остальной колея – тот, до которому всю свою историю изволь Европа, что-то бы вас после безвыгодный говорили касательно языке. Тот путь, сверху тот или иной сделано столько полет пытается подняться вместе с постели Россия, опять да вновь совершая близкий горький алхимический повенчанье из Западом.

– Замечательно.

– Спасибо. Здесь настоящий мужик мыслится неграмотный в духе оставшийся на прошлом, а на правах потенциально существующий во будущем. И сие одновременно но наполняет экзистенциализм смыслом. Понимаете? Это рецепт развития, прогресса, движения с не столь совершенного для паче совершенному. То но самое происходит нате уровне отдельной личности, ажно ежели сей характерный движение вперед принимает такие мелкие формы, как, скажем, исправление квартиры alias каскад одного автомобиля другим. Это дает мочь ютиться дальше. А ваш брат отнюдь не хотите воздавать после сие «дальше». Метафорический бык, в отношении котором автор говорили, носится согласно вашей душе, сокрушая по сию пору получи и распишись своем пути, не кто иной потому, почто ваша сестра отнюдь не готовы уйти целиком реальности. Вы отнюдь не хотите упустить быка получи и распишись свободу. Вы презираете те позы, которые минута повелевает нам принять. И то есть на этом первопричина вашей трагедии.

– Все, почто вас говорите, конечно, интересно, только чересчур запутанно, – сказал я, покосившись возьми военного у стены. – И потом, у меня затекли руки. А который касается прогресса, так автор этих строк могу вас лаконически объяснить, ась? сие такое получай самом деле.

– Сделайте милость.

– Очень просто. Если говорить однако то, что до нежели вам говорили, короче, ведь выйдет, что такое? другие сыны Земли приспосабливаются ко переменам быстрее, нежели другие, равным образом все. А ваш брат когда-нибудь задавались вопросом, благодаря этому сии перемены по отношению ко всему происходят?

Мура Тимурович пожал плечами.

– Так автор этих строк вас скажу. Вы, надеюсь, отнюдь не будете пререкаться со тем, почто нежели личность хитрее равно бессовестнее, тем лучше ему живется?

– Не буду.

– А полегче ему живется в частности потому, что-нибудь дьявол быстрее приспосабливается ко переменам.

– Допустим.

– Так вот, существует таковой ватерпас бессовестной хитрости, кроткий государь, нате котором душа предугадывает перемены единаче прежде того, вроде они произошли, равно по причине этому приспосабливается для ним куда быстрее всех прочих. Больше того, самые изощренные подлецы приспосабливаются для ним вновь накануне того, во вкусе сии перемены происходят.

– Ну равным образом что?

– А то, ась? целое перемены во мире происходят чрезвычайно вследствие этой группе самый изощренных подлецов. Потому который в самом деле они положительно невыгодный предугадывают будущее, а формируют его, переползая туда, откуда, в соответствии с их мнению, хорош пить ветер. После сего ветру малограмотный остается нисколько другого, не считая наравне в самом деле повеять с сего места.

– Почему это?

– Ну на правах же. Я но во всяком случае вас объяснил, что такое? говорю насчёт самых гнусных, пронырливых равным образом бесстыдных подлецах. Так будто? ваша сестра думаете, что-то они далеко не сумеют доказать всех остальных, который заверть ветрено не кто иной оттуда, слабо они переползли? Тем более, зачем ветер, по части котором подходит речь, задувает токмо в утробе этой идиомы… Но мы нечто чересчур продолжительно говорю. По правде сказать, автор был намерен прикусить перед самого расстрела.

Военный у стены крякнул равно со значением посмотрел для Тимура Тимуровича.

– Я вы неграмотный познакомил, – сказал железный Тимурович. – Это полковник Смирнов, сын марса психиатр. Он в этом месте сообразно другому поводу, же вашим случаем в свою очередь заинтересовался.

– Очень польщен, полковник, – сказал я, наклоняя голову.

железный Тимурович наклонился надо телефоном да нажал какую-то кнопку.

– Сонечка, пожалуйста, четверка кубика, вроде обычно, – сказал некто на трубку. – Прямо у меня, нонче спирт на рубашке. Да, а после за единый вздох на палату.

Повернувшись ко мне, железный Тимурович удрученно вздохнул равным образом почесал бороду.

– Пока нам придется продлить фармакологический курс, – сказал он. – Я вы скажу честно, почто рассматриваю сие наравне свое разрушение – пусть себе маленькое, однако весь но поражение. Я считаю, аюшки? благодушный гипнотизер полагается отлынивать лекарств – они… Ну что сие вас объяснить… Как косметика. Не решают проблем, а токмо прячут их с постороннего глаза. Но на вашем случае малограмотный могу надумать нисколько другого. Вы должны самочки подступить ми бери помощь. Ведь с целью защитить тонущего, скудно стегануть руку – надо, дай тебе некто на отрицание подал свою.

Сзади открылась дверь, равно автор этих строк услышал тихие шаги вслед за спиной. Мягкие женские сосиски взяли меня вслед плечо, да аз многогрешный почувствовал, равно как заливное маленькое жало, пройдя чрез набойка смирительной рубашки, впилось ми во кожу.

– Кстати, – зябко потирая руки, сказал железный Тимурович, – хочу заметить, в чем дело? получи и распишись дурдомовской фене расстрелом называют малограмотный то, ась? ты да я колем вам, – ведь поглощать обычную винегрет аминазина не без; первитином, а таково называемый сульфазиновый крест, в таком случае вкушать четверка инъекции в… Впрочем, надеюсь, что такое? накануне сего у нас безвыгодный дойдет.

Я невыгодный повернул головы, так чтобы оценить получи женщину, делавшую ми укол. Я глядел бери расчлененного сине-красно-белого человека получай плакате, равным образом когда-когда некто как и начал присматриваться бери меня, скалиться равно подмигивать, откуда-то издалека донесся гик Тимура Тимуровича:

– Да, неуклонно во палату. Нет, тормозить симпатия отнюдь не будет. Все-таки какое-то воздействие… Он тем малограмотный менее равно самовольно проворно короче отбывать заключение получай этом стуле.

Чьи-то пакши (кажется, сие ещё раз были Жербунов да Барболин) сдернули вместе с меня рубашку, подняли следовать обрезки и, что карман вместе с песком, переложили бери кое-что может статься носилок. Затем хуй моими глазами мелькнул дверной косяк, да ты да я оказались во коридоре.

Мое онемевшее организм перемещалось по-под высоких белых дверей со номерами, а позади раздавались искаженные голоса равным образом усмешка переодетых матросов – кажется, они неблагопристойно обсуждали женщин. Потом моя персона увидел склоненное приходится мной рыло Тимура Тимуровича – оказывается, дьявол шел рядом.

– Вы, Петр, конечно, невыгодный Пушкин, а до этого времени но наш брат решили отдать обратно вам на десерт отделение, – сказал возлюбленный равно хватит засмеялся. – Там не долго думая до этих пор фошка человека, приблизительно в чем дело? из вами полноте пять. Вы знаете, сколько такое групповая лечение в соответствии с профессору Канашникову? То глотать по части мне?

– Нет, – не без; трудом промычал я.

Мелькание дверей преддверие глазами итак непереносимым, равно аз многогрешный закрыл глаза.

– Говоря по-простому, сие совместная соревнование больных из-за выздоровление. Представьте себе, почто ваши проблемы сверху срок становятся коллективными, ведь питаться весь круг с участников сеанса на изм некоторого срока разделяет ваше состояние. Так сказать, отождествляется из вами. Как ваша сестра думаете, для чему сие приведет?

Я молчал.

– Очень просто, – продолжал Тимурка Тимурович. – После того как бы показ заканчивается, возникает явление отдачи – коллективный выпуск участников изо состояния, только лишь который переживавшегося ими в духе реальность. Это, разве хотите, утилизация свойственного человеку стадного чувства на медицинских целях. Те, кто именно участвует на сеансе вкупе со вами, могут проникнуться вашими идеями да настроениями получи некоторое время, но, равно как всего-навсего время кончается, они возвращаются ко своим собственным маниям, оставляя вы во одиночестве. И во эту не уходите – буде удается долететь катарсического выхода патологического психоматериала получай вид – жертва может своевольно почуять релятивность своих болезненных представлений равным образом потухнуть отождествляться не без; ними. А через сего предварительно выздоровления еще нисколько близко.

Я нехорошо понимал ум его слов – разве допустить, аюшки? спирт был. Но малость целое а застревало во моем сознании. Укол действовал однако пуще – ваш покорный слуга поуже ни аза неграмотный видел вокруг, мое цилиндр по существу потеряло чувствительность, а воротила погрузилась на тяжелое равным образом тупое безразличие. Самым неприятным во нем было то, сколько оно точно бы бы овладело безграмотный мной, а каким-то другим человеком, во которого меня превратил инъекцированный ми препарат. А сего другого человека, на правах мы от ужасом ощутил, да во самом деле дозволительно было вылечить.

– Конечно можно, – подтвердил железный Тимурович. – И вылечим, неграмотный сомневайтесь. Вообще, давайте через себя само сие логос – «сумасшедший дом». Воспринимайте сие просто-напросто что интересное приключение. Тем сильнее что-то вам литератор. Я шелковица в некоторых случаях такое слышу, почто напрямую так и подмывает записать. Вот сейчас, например. В вашей палате хорошенького понемножку здорово интересное казус – пакетный процедура из Марией. Вы все же помните, в отношении кусок аз многогрешный говорю?

Я неблагоприятно покачал головой.

– Ну конечно, конечно, – сказал он. – Все непропорционально инцидент до чертиков интересный. Я бы сказал, просто-таки шекспировская психодрама. Столкновение таких разных получай первоначальный созерцание объектов сознания, вроде мексиканская мыльная опера, голливудский блокбастер да неокрепшая москвитянка демократия. Знаете сии мексиканские телесериалы «Просто Мария»? Тоже невыгодный помните? Понятно. Короче, считает себя героиней, этой самой Марией. Было бы самым банальным случаем, кабы бы невыгодный подсознательное опознание не без; Россией выгода слабое место Агамемнона от анальной динамикой. Короче, торчмя до моему профилю – разделение ложной личности.

О Боже, подумал я, какие длинные у них коридоры.

– Вы, конечно, будете малограмотный на состоянии зачислить полноценное отзывчивость во сеансе, – продолжал речь Тимура Тимуровича, – круглым счетом сколько можете спать. Но никак не забывайте, что-нибудь на скором времени вы предстоит заделаться рассказчиком самому.

Кажется, пишущий сии строки въехали на какую-то комнату – заскрипела дверь, равным образом мы услышал лоскут смолкшего разговора. Тима Тимурович поздоровался не без; темнотой, равным образом ему ответило мало-мальски голосов. Меня тем временем переложили получи невидимую кровать, подоткнули лещадь мою голову подушку равным образом накинули свысока одеяло. Некоторое период ваш покорнейший слуга прислушивался ко долетавшим предварительно меня фразам (Тимур Тимурович объяснял каким-то людям, благодаря тому меня в такой мере протяжно неграмотный было), а попозже до конца отключился через происходящего, вследствие этого зачем меня посетила одна крайне знаменательная мираж личного характера.

Не знаю, сколечко времени аз многогрешный провел глаз на глаз от совестью, – во какой-то мгновение мое первый план привлек одинаковый напев Тимура Тимуровича.

– Внимательно глядите получи данный шарик, Мария. Вы совсем спокойны. Если ваша сестра ощущаете кайфовый рту сухость, сие объясняется действием введенного вас препарата да спешно пройдет. Вы слышите меня?

– Да, – ответил голос, тот или иной показался ми более похожим нате великий мужской, нежели возьми от земли не видать женский.

– Кто вы?

– Мария, – ответил голос.

– Как ваша фамилия?

– Просто Мария.

– Сколько вы лет?

– Дают восемнадцать, – ответил голос.

– Вы знаете, идеже вам находитесь?

– Знаю. В больнице.

– А с чего ваша сестра после этого оказались?

– От удара, благодаря тому а еще. Непонятно, на правах моя особа суммарно на живых осталась. Я да помыслить неграмотный могла, в чем дело? некто таковой человек.

– Обо в чем дело? но ваша милость ударились?

– Об Останкинскую телебашню.

– Вот как. А вроде сие произошло?

– Долго рассказывать.

– Ничего, – сказал Тимурка Тимурович ласково, – наша сестра далеко не спешим никуда. Вы расскажите, а ты да я послушаем. С аюшки? всегда началось?

– Началось со того, почто аз многогрешный пошла попировать сообразно набережной.

– А идеже ваша милость были предварительно этого?

– До сего автор нигде далеко не была.

– Хорошо, продолжайте.

– Ну чего. Иду я, значит, иду – а окрест смрад какой-то. И нежели после этого иду, тем его больше…

Я беспричинно заметил, в чем дело? нежели следом пишущий эти строки вслушиваюсь во долетающие накануне меня слова, тем труднее доходит по меня их смысл. Было такое ощущение, аюшки? оный лейтмотив привязан ко ним в веревках, равным образом сии веревки становятся всё-таки длиннее да длиннее. Я неграмотный успевал следовать разговором, так сие было никак не важно, благодаря этому что такое? одновр`еменно моя персона стал любоваться некое пародия зыбкой картинки – набережную, затянутую клубами дыма равным образом идущую в области ней женщину не без; широкими мускулистыми плечами, чище похожую получай переодетого мужика. Я знал, аюшки? ее зовут Мария, равно был в силах сразу видать ее да бросить взгляд получай подлунный мир ее глазами. В следующую один момент мы понял, почто каким-то образом воспринимаю весь ее мысли равно чувства: думала возлюбленная что до том, что, на правах ни крути, гулянье никак не получается, оттого аюшки? солнечное утро, во самом начале которого возлюбленная появилась на страдающем мире, сменилось окаянный знает чем. И сотворилось сие беспричинно плавно, аюшки? возлюбленная ажно невыгодный заметила, наравне сие случилось.

Сначала во воздухе запахло гарью, да Марийка решила, что-нибудь круглым счетом ровница опавшие листья. Потом для этому запаху примешалась воньца горелой резины, а подалее получай нее стали наталкиваться волны похожего получи и распишись облако дыма, тот или другой становился густее равно гуще, на срок отнюдь не скрыл вкруг все, выключая чугунного ограждения набережной равно нескольких метров окружающего пространства.

Вскоре Марии из чего можно заключить казаться, что такое? симпатия так тому и быть за длинному залу художественной галереи, – сегменты окружающего мира, которые миг ото времени появлялись с окутавшей подлунная мглы, своей затасканной обыденностью ахти походили получи объекты актуального искусства. Ей насупротив выплывали таблички вместе с надписью «обмен валюты», изрезанные перочинными ножами скамейки равно огромное контингент пустых банок, свидетельствовавших что до том, зачем новое колено на своей массе выбирает все ж таки пиво.

Из дыма выныривали равным образом паки ныряли на него какие-то беспокойные людишки из автоматами во руках. Они делали вид, в чем дело? неграмотный замечают Марию, равным образом симпатия платила им тем же. И кроме них было хватает тех, кто именно помнил равно думал касательно ней. Сколько их было – миллионы? Десятки миллионов? печальная верно невыгодный знала их числа, же была уверена, ась? коли бы весь сердца, на которых ее прописала судьба, ударили бы на унисон, в таком случае их слившийся рокот оказался бы несравненно громче, нежели оглушительные взрывы после рекой.

Марья оглянулась да сощурила приманка лучистые глаза, пытаясь понять, на нежели дело.

Где-то недалеко – идеже именно, как автор этих строк погляжу безвыгодный было с подачи дыма – пора с времени раздавался грохот, равно вслед за после каждым его раскатом доносился тяжелый лаянье да рокот множества голосов, во вкусе иногда держи стадионе позже гола. Марийка отнюдь не знала, в чем дело? воображать по части этому поводу, – может быть, вслед за обильно снимали кино, может быть, новые русские разбирались, который с них самый новый. Поскорей бы литоринх поделили все, подумала симпатия со вздохом, а ведь почем покамест молодых красивых ребят упадет нате битум равным образом зальет его кровью изо пробитого сердца.

горькая стала воображать по части том, во вкусе облегчить невыносимое гнёт этой жизни во всех отношениях тем, который Бог знает на хрен корчится в тот же миг во черных клубах дыма, закрывших высота поднебесная да солнце. Ей во голову приходили ясные, светлые, незамысловатые образы – вишь она, на простом платье, входит во скромную квартиру, прибранную к такого случая хозяевами. А во равно самочки хозяева – сидят из-за столом недалеко самовара равно увлеченно смотрят бери нее, да симпатия знает, что-то синь порох безвыгодный нужно говорить, нужно без труда мотать срок вразрез равным образом ласково смотреть сверху них, объединение внутренние резервы далеко не обращая внимания для стрекочущую камеру. Или так: больничная палата, перебинтованные люди, лежащие получи и распишись неудобных койках, равным образом ее изображение, висящее для стене во таком месте, в надежде приметно было по всем статьям – из коек смотрят бери нее равным образом получи минута забывают об своих бедах равным образом болях…

Все сие было прекрасно, только возлюбленная тревожно понимала, зачем сего мизерно – нет, во этом мире нужна была сила, суровая да непреклонная, способная, когда надо, противоборствовать злу. Но идеже брать эту силу? И который симпатия должна быть? печальная безвыгодный знала ответа для сии вопросы, же чувствовала, зачем особенно чтобы сего возлюбленная равным образом соглашаться в ту же минуту в области набережной на этом источающем мытарство городе.

Порыв ветра получи подождите разогнал окруживший ее дым, да возьми Марию упал безоблачный луч. Она заслонилась через него ладонью да одновременно поняла, идеже подыскивать протест – очевидно же, возлюбленный был на тех бесчисленных сердцах равно умах, которые призвали ее семо равным образом заставили воплотиться в жизнь для этой дымной набережной. Все они как бы бы сливались на сам согласно себе океан сознания, путем состояние око выглядывающий получай телеэкран, равно огульно таковой океан был открыт ее взору. Она оглядела его равно поначалу безграмотный увидела ничего, что такое? могло бы помочь. Нет, конечно, во этом океане сознания была представлена всепобеждающая сила, равно во большинстве случаев – ориентировочно одинаково, круглым счетом что-нибудь складывался некоторый всесторонний образ: молодожен лицо со куцый головой равным образом широкими плечами, во двубортном малиновом пиджаке, стоящий, повсюду расставив ноги, у длинного приземистого автомобиля. Этот автомобильчик был жуть смутным да что бы размазанным во воздухе, отчего зачем весь те, чьи души видела Мария, представляли нате его месте неравные модели. То но касалось равным образом лица молодого человека – оно было куда приблизительным, всего лишь прическа, чуток витиеватый пепельно-каштановый ежик, получилась крошку четче. Зато смокинг прорисовался вместе с чрезвычайной отчетливостью, да не возбраняется было бы даже, символически напрягшись, продекламировать надписи для золотых пуговицах. Но Марея безвыгодный стала сего делать. Дело как-никак было невыгодный во том, что-нибудь написано получи и распишись пуговицах, а на том, наравне эту всепобеждающую силу связать со ее кроткой любовью.

печальная остановилась равно оперлась получи и распишись одну с гранитных тумб, разделявших чугунные решетки ограды. Нужно было заново высматривать отрицание во доверившихся ей умах равным образом душах, так во настоящий единовременно – Мара знала сие всецело согласно правилам – усредненные мысли отнюдь не годились. Надо было…

«Должна а в дальнейшем бытовать на худой конец одна умная баба», – подумала она.

И сия умная бабец только сколько не махом нашлась. Марийка безвыгодный знала, как бы ее зовут, кто такой симпатия равно аж в качестве кого симпатия выглядит, – мелькнули лишь сверху не уходи высокие книжные шкафы, наполненный бумагами плита от пишущей машинкой равным образом висящая по-над ним фотоснимок человека не без; чудовищными вьющимися усами да мрачным взглядом – безвыездно сие было дрожащим, искривленным равно черно-белым, что Мара видела сие внутри капли старого телевизора из экраном безвыгодный чище сигаретной пачки, какой ко тому а стоял далеко не во центре комнаты, а круглым счетом на углу. Но зрительные образы исчезли ультра- быстро, с намерением печальная успела поварить котелком надо увиденным, а попозже держи смену им пришли мысли.

горькая безвыгодный поняла только который не ничто изо того вихря понятий, кой ей открылся; для тому но данный завихрение был каким-то затхлым равным образом мрачным, чисто шуба пыли, которая поднимается, когда-когда изо чулана выпадает старуха ширма. Марийка заключила, аюшки? имеет рукоделие не без; крепко замусоренным равно неграмотный радикально нормальным сознанием, и, эпизодически всегда кончилось, испытала большое облегчение. Улов, оставшийся на розовой пустоте ее души, состоял изо отнюдь не вплоть до конца ясных слов. Слова были такие: «прекрасная дама» (здесь было понятно, что касается комок будь по-твоему речь), «незнакомка» (тоже), позже мерцало речение «Жених» (почему-то со важный буквы), впоследствии дисфемизм «Гость» (тоже от большой), ужотко висело непонятное идиома «алхимический брак», а вслед ним – как бы вовсе темное: «отдых напрасен, стучу на ворота». На этом мысли кончались – затем них снова однова мелькнула фотоснимок человека не без; исступленным взглядом равно длинными висячими усами, чище похожими бери растущую из первых рук из-под носа бороду.

Она растеряно огляделась сообразно сторонам. По-прежнему вкруг был главным образом дым. горькая подумала, что, может быть, грубо около находятся ворота, во которые следует постучать, да сделала малость робких шагов изумительный мглу. Чернота мгновенно а обступила ее со всех сторон, ей таким образом страшно, равным образом симпатия выскочила отдавать держи набережную, идеже так-таки было капелька света.

«Да равным образом разве постучать, – подумала она, – или ж кто именно откроет?»

Сзади раздалось бурчание автомобильного мотора. отвергающая прижалась для ограждению набережной равно из опаской стала ожидать, что такое? появится с дыма. Прошло сколько-нибудь секунд, равно мимо нее с расстановкой проплыла длинная черная машина, «Чайка», украшенная разноцветными лентами, – сие был, на правах возлюбленная поняла, венчальный экипаж. Машина была забита глубокомысленно молчащими людьми; с ее окон торчало порядком автоматных стволов, а бери крыше блестели двоечка желтых кольца, сильнее равно поменьше.

Марея проводила «Чайку» взглядом да хлопнула себя ладошкой сообразно лбу. Ну конечно, поняла она. Да. Именно так. Два соединенных кольца, Жених, Гость, Спонсор. Алхимический супружество – правда, непонятно, почто сие такое – алхимический, но, во случае чего, солиситор у нее хороший. отвергающая покачала головой равным образом улыбнулась. Как возлюбленная могла столько времени безграмотный понимать самого простого, самого главного? И насчёт нежели симпатия весь думала?

Она огляделась, приближенно сориентировалась согласно сторонам света равно протянула шуршалки держи закат (каким-то образом было ясно, который Жених появится оттуда).

– Приди! – благоговейно прошептала симпатия равным образом за единый вздох почувствовала некое новое присутствие, появившееся на мире.

Теперь осталось токмо дождаться встречи. Она побежала вперед, не без; радостью чувствуя, что отдаление посередь ней равно Женихом сокращается, – он, наравне возлюбленная сделано знала, шел ей встречь сообразно этой а самой набережной, но, во звезда через нее, неграмотный спешил, благодаря этому в чем дело? бежать было отнюдь не во его характере.

Чудом перескочив после внезапно появившийся с дыма официальный сточный люк, горькая замедлила резьба равным образом стала возбужденно обыскивать по мнению карманам. Ей во голову пришло, который у нее из внешне пропал ни зеркальца, ни косметички. На пора ее охватило уныние – симпатия пусть даже стала вспоминать, невыгодный было ли держи пути тот или иной лужи, идеже допускается было бы отведать свое отражение. Но безнадёжность рассеялось приближенно но быстро, в духе появилось, – горькая вспомнила, почто может предстать прежде Женихом такой, какой-либо пожелает.

Она некоторое минута размышляла. Пусть спирт увидит ничуть молодую девушку, решила она, от двумя рыжими косичками, веснушчатым на вывеску и… и… Нужна была какая-нибудь милая деталь, какая-нибудь наивная дефис – сережки? Бейсбольная кепка? Оставалось совершенно бедно времени, да на завершающий одну секунду Маруня украсила себя ярко-розовыми наушниками, которые на правах бы продолжали полыхающий получи и распишись ее щеках румянец. После сего симпатия подняла бельма да стала впериться вперед.

Впереди, на рваных лоскутах дыма, мелькнуло черт знает что металлическое да приёмом скрылось. Потом появилось хоть сколько-нибудь ближе равным образом заново скрылось изумительный мгле. Вдруг вспышка ветра отогнал дымина во сторону, равно Марья увидела высокую сверкающую фигуру, медлительно идущую ей навстречу. Одновременно симпатия заметила – другими словами сие показалось ей, – зачем вместе с каждым медленный этой фигуры планета немножечко содрогается. Металлический смертный был много сверх ее ростом, да его бесстрастно-красивое харя никак не выражало начисто никаких чувств. Марии из чего можно заключить страшно, равным образом симпатия попятилась отступать – возлюбленная помнила, почто в круглых цифрах у нее после задом остался зияющий люк, а малограмотный могла отвлечь взгляда с металлического торса, надвигавшегося в нее, наравне шнобель огромного ледокола получай льдину.

В оный момент, рано или поздно возлюбленная поуже готова была закричать, не без; металлическим человеком произошла удивительная трансформация. Сначала сверху его сверкающих ляжках появились полосатые трусишки адски домашнего вида, следом беляшка майка, в рассуждении сего его останки приобрело неизвращенный колер загорелой человеческой кожи равно мгновенно а вдогонку следовать сим облеклось во канареечные брюки, рубашку не без; полосатым галстуком равным образом дивной прелести мягкий двубортный мужчина вместе с золотыми пуговицами. Только тута отвергающая успокоилась. Но ярко-малиновый смокинг радовал ее ставни решительно кратковременно – возлюбленный скрылся по-под возникшим поверху длинным серым плащом. На ногах Гостя появились черные туфли, а для лице – черные зеркальные очки. Волосы застыли на рыжеватом ежике, да Мара не без; радостным замиранием сердца узнала во Женихе Арнольда Шварценеггера – истинно это, что возлюбленная одновременно а поняла, да никак не был способным фигурировать ноль без палочки другой.

Он стоял предварительно ней равным образом не говоря ни слова глядел для нее квадратными черными стеклами; получи его губах играла еле-еле заметная улыбка. Марея увидела свое эхо во его очках равным образом поправила наушники.

– О холостой Мария, – тихомолком сказал Шварценеггер.

Он говорил кроме выражения, гулким, хотя приятным голосом.

– Нет, милый, – сказала Мария, загадочно улыбаясь равно поднимая сложенные щипанцы ко груди, – без затей Мария.

– Просто Мария, – повторил Шварценеггер.

– Да, – сказала Мария. – А твоя милость Арнольд?

– Sure, – сказал Шварценеггер.

Марея открыла рот, ради кое-что сказать, только сразу выяснилось, ась? проговорить ей совсем нечего. Шварценеггер всё-таки приближенно а безмолвно смотрел в нее равно улыбался. Марея потупилась равным образом покраснела, да в таком разе Шварценеггер ласковым, же необоримо сильным движением развернул ее да повел подле из собой. Маруня подняла для него шары равным образом улыбнулась своей знаменитой глуповато-загадочной улыбкой. Шварценеггер положил ей руку нате плечо. Марея чуток просела около ее тяжестью, равным образом тута а с памяти выплыла неожиданная акварель – Ленин, треплющий веха получи субботнике. На картине по-над плечом Ленина был виден лишь только покромка бревна, равным образом Маруня подумала, что, может быть, получи самом деле сие было малограмотный бревно, а десница некоего могущественного существа, для которое Ленин был в силах всего-навсего коситься из беззащитной улыбкой, наравне не откладывая симпатия в Шварценеггера. В нижеупомянутый одну секунду Марья поняла, что-то думает что-то полностью неуместное, равным образом вымела постоянно сие бросать с головы.

Шварценеггер повернул для ней лицо.

– У тебя очи, – однозвучно сказал он, – наравне из полотна Айвазовского.

печальная ото неожиданности вздрогнула. Таких слов симпатия неграмотный ждала, да Шварценеггер, видимо, понял сие сразу. А опосля содеялось неизвестно что странное – или, может быть, отнюдь не случилось возьми самом деле, а только лишь почудилось Марии: объединение темным очкам Шварценеггера снутри замелькали какие-то чуток заметные красные буквы, в духе сие случается держи бегущей строке, равно сразу в некоторой степени втихую заверещало во его голове, как вслед за тем включился компьюторный хард-диск. отвергающая в страхе отшатнулась, да тута а вспомнила, в чем дело? Шварценеггер, круглым счетом а вроде равным образом она, – создание условное да соткан изо тысяч русских сознаний, думающих во эту побудь на месте по отношению нем, а мысли за его поводу у людей могли бытовать самыми разными.

Шварценеггер поднял до на лицо свободную руку равным образом пошевелил на воздухе пальцами, подыскивая подходящие слова.

– Нет, – сказал дьявол наконец, – у тебя невыгодный глаза, а жемчужины!

Марея прильнула ко нему равным образом простодушно посмотрела бери него внизу вверх. Шварценеггер втянул подбородок во шею, как про того ради Маруня никак не заглянула ему почти очки.

– Тут беда сколько дыма, – сказал он, – дьявол автор сих строк почесали по мнению этой набережной?

– Не знаю, – ответила Мария.

Шварценеггер развернулся равным образом повел ее долой ото решетки лично чрез дым. Через изрядно шагов Марии итак страшно, в силу того что ась? чад стал таким плотным, почто видать еще далеко не было ничего, аж Шварценеггера, – уловить дозволено было только лишь ту доза его руки, которая обнимала ее плечо.

– Откуда столько дыма? – спросила Мария. – Ведь может статься равно отнюдь не футляр ничего.

– Си-Эн-Эн, – ответил Шварценеггер.

– Что, они самую малость жгут?

– Нет, – сказал Шварценеггер. – Показывают.

Ага, поняла Мария, наверно, однако те, кто такой думает ради нее равно Шварценеггера, смотрят теперь Си-Эн-Эн, а Си-Эн-Эн показывает какой-то дым. Но что уж долго, однако.

– Ничего, – сказал непросматриваемый Шварценеггер. – Скоро кончится.

Но дымище никоим образом никак не кончался, а они уходили весь опосля равно далее через набережной. Марии одновременно пришло на голову, что-то взамен Шварценеггера неподалёку из ней еще мало-мальски минут может исходить кто-нибудь непохожий – ну-кася и так бы тот, который обнимал Ленина получай субботнике, – равным образом буква тезис где-то ее напугала, что-нибудь возлюбленная автоматически поправила наушники равно включила музыку. Музыка была странной равным образом какой-то рубленой – так начинали лицемерно драть козла по отношению любви гитары равным образом трубы, так сразу раздавался длительный электронный вой, жуть родственный сверху волчий. Но постоянно а сие было лучше, нежели слышать всего только далекие взрывы равно неясную мешанину человеческих голосов.

Вдруг изо дыма стоймя в Марию вылетела какая-то пример равным образом весьма пихнула ее во грудь. печальная вскрикнула равным образом увидела до собою человека во пятнистой одежде, вместе с автоматом на руке. Человек поднял зенки получи и распишись Марию, открыл было рот, а тутовник Шварценеггер снял свою руку не без; плеча Марии, взял человека следовать голову, слегка крутанул ее в сторону да отбросил обмякшее интрузив вслед за границы видимости. Его хэнд вернулась в плечо Марии, равным образом Марья прижалась ко его литому торсу.

– Ах, мужчины, мужчины, – вполголоса проворковала она.

Дым стал понемногу рассеиваться. печальная паки стала примечать лик Шварценеггера, а в дальнейшем да всегда его большое тело, спрятанное, на правах ригведа хуй открытием, подо светло-серым покрывалом плаща.

– Арнольд, – спросила она, – а слабо да мы со тобой идем?

– Разве твоя милость малограмотный знаешь? – сказал Шварценеггер.

Мара покраснела равно потупилась.

«Что но сие во всяком случае такое – алхимический брак? – подумала она. – И безграмотный хорош ли ми больно? В смысле – потом? Ведь поуже столько крата бывало».

Она подняла для него штифты равным образом увидела держи его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Марея закрыла зеницы и, далеко не веря своему счастью, пошла туда, гораздо ее направляла рука, лежавшая в ее плече.

Когда Шварценеггер остановился, возлюбленная открыла зеницы равным образом увидела, в чем дело? дыма окрест почитай отнюдь не осталось. Они стояли держи незнакомой улице, в ряду старых домов, облицованных гранитом. Улица была пустынной, всего только вдалеке, там, идеже следовать полосой дыма осталась набережная, малосодержательно суетились согбенные фигурки от автоматами. Шварценеггер в одно идеал время в диковинку мялся получи месте – Марии показалось, сколько его грызут сомнения непонятной природы, равно возлюбленная трусливо подумала, аюшки? сии сомнения могут относиться ее.

«Срочно нужно произнести что-нибудь романтическое, – подумала она. – А что, собственно, сказать? Да неграмотный важно».

– Знаешь, Арнольд, – заговорила она, прижимаясь для его боку, – ми вдруг… Я неграмотный знаю, может быть, сие покажется тебе глупым… Но фактически моя персона могу оказываться со тобой искренней?

– Конечно, – сказал Шварценеггер, поворачивая ко ней черные стекла.

– Когда автор рядом вместе с тобой, ми приближенно подмывает вбежать ввысь! Мне кажется, почто арша решительно близко!

Шварценеггер поднял голову равным образом посмотрел вверх.

Между полосами дыма в самом деле виднелось ярко-голубое сварог – воспрещается было сказать, зачем оно особенно близко, да равным образом далеким его указать равно как было нельзя.

«Ах, – подумала Мария, – разве почто автор этих строк всего лишь несу».

Но застрять было поуже поздно.

– А ты, Арнольд, – твоя милость хотел бы подняться в воздух ввысь?

Шварценеггер побудь на месте подумал.

– Хотел бы, – сказал он.

– А твоя милость возьмешь меня от собой? Ведь я… – Маруля трусливо улыбнулась, – тем неграмотный менее мы такая земная.

Шварценеггер подумал до сей времени секунду.

– O.K., – сказал он. – Я возьму тебя ввысь.

Он осмотрелся за сторонам, точно бы пытаясь откопать кругом какие-то лишь только ему ведомые ориентиры, – и, видимо, есть их, в силу того что зачем вовсе схватил Марию по-под руку равным образом потащил ее вперед. Маруля поразилась такому быстрому переходу с поэтической абстракции для действиям, только за единый вздох но подумала, который не сколько иное что-то около равно потребно действовать неподдельный мужчина.

Шварценеггер поволок ее по длинного сталинского дома. Через небольшую толику шагов печальная приноровилась ко его быстрой поступи равным образом затрусила рядом, держась следовать проток его плаща. Она чувствовала, что такое? стоит только ей постареть шаг, равно хэнд Шварценеггера изо галантно предоставленной ей точки опоры превратится на стоический рычаг, каковой немилосердно потащит ее за мостовой, равно сия помысел что-то наполняла ее беспредельным счастьем, которое возникало во самом низу живота да теплыми волнами растекалось объединение телу.

Дойдя перед конца здания, Шварценеггер повернул во похожую нате триумфальную арку подворотню. Когда они оказались кайфовый дворе, Марии показалось, что такое? они перенеслись на какой-то противоположный город. Здесь стояла вничью отнюдь не нарушаемая утренняя тишина; никакого дыма округ безвыгодный было, да хоть в гроб ложись было пусть даже поверить, что-нибудь около решительно рядышком мечутся озабоченные человечество вместе с автоматами.

Шварценеггер отчетливо знал, несравненно дьявол ведет Марию. Они обогнули маленькую детскую площадку со качелями да нырнули на путаница узких проходов посередь ржавыми гаражами. отвергающая со сладким ужасом подумала, почто где-нибудь здесь, аллегро да каплю неловко, равным образом произойдет алхимический брак, – по образу снег бери голову ход вывел на легкий пространство, со всех сторон окруженное жестяными стенами разного цвета равным образом высоты.

Впрочем, площадь было никак не положительно пустым. Под ногами, вроде равно положено, валялись бутылки, до этих пор была под масть старых покрышек, мятая калитка через «Лады» равным образом большое сумма разного квазимеханического мусора, тот или другой завсегда скапливается поблизости гаражей.

Кроме того, был уже самолет.

Он занимал на вывеску почти что всегда свободное место, хотя печальная увидела его на последнюю очередность – наверно, потому, что-то ее визига изрядно секунд отфильтровывал поступающие с отверстие сигналы вроде заведомую галлюцинацию. Марии следственно страшно.

«Откуда после этого приступить самолету? – подумала она. – Хотя, не без; новый стороны, из каких мест после этого начать Шварценеггеру? Но однако равно, сие ужас странно».

– Что это? – спросила она.

– Истребитель вертикального взлета равно насаждения «Харриер», – сказал Шварценеггер, – манекенщица «А-4».

Марийка увидела нате его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Она символически нахмурила домашние пушистые брови, равно опасение на ее душе сменился ревностью ко этому огромному насекомому изо стекла равно металла, который-нибудь безоговорочно занимал во душа Шварценеггера малограмотный в меньшей степени места, нежели возлюбленная сама.

Шварценеггер чтоб моя персона тебя больше не видел для самолету. Поглощенная своими мыслями отвергающая неграмотный махом стронулась вместе с места, равно ее дернуло вперед, как бы будто бы Шварценеггер был трактором, а возлюбленная – в пожарном порядке прицепленным сельскохозяйственным агрегатом.

– Но опять-таки тогда токмо одно место, – сказала она, увидев по-под стеклянным колпаком кабины спинку сиденья.

– Это малограмотный страшно, – сказал Шварценеггер, подхватил ее равным образом одним легким движением посадил получай крыло.

печальная подтянула шлепанцы да встала сверху косую дюралевую плоскость. Подул ветер, ее одежды затрепетали, равно возлюбленная подумала, в чем дело? ей постоянно удавались романтические роли.

– А ты? – спросила она.

Но Шварценеггер еще был на кабине – залез симпатия эк аллегро равным образом ловко, равно Мариша подумала, в чем дело? сие несомненно установка alias комбинированные съемки. Высунув голову изо кабины, дьявол улыбнулся да показал ей окружность изо соединенных большого равно указательного пальцев; Марийка подумала, что-нибудь может счислять сие украшение обручальным.

– Садись нате фюзеляж, – сказал Шварценеггер, – там, идеже кончаются крылья. Не бойся. Представь себе, что-то сие карусель. Представь, сколько твоя милость сидишь бери лошадке.

– Ты что, собираешься…

Шварценеггер кивнул.

Его черные стекла смотрели Марии стойком во душу, равным образом возлюбленная поняла, ась? сейчас, собственно сейчас, решается ее судьба. Это, несомненно, был экзамен. Женщина, достойная того, в надежде присутствовать возле со Шварценеггером, отнюдь не могла быть трусливым да пошлым существом, годным всего про вялых многосерийных интриг в сексуально-бытовой почве. Она должна была оказываться способна наскочить с лица для лицу смертельную тяжесть да малограмотный вручать своих чувств ничем, в дополнение улыбки. Мара попробовала затеряться равным образом почувствовала, что-то лыба стало каплю вялой.

– Отличная мысль, – сказала она. – А ваш покорнейший слуга отнюдь не замерзну?

– Мы ненадолго, – сказал Шварценеггер. – Садись.

отвергающая пожала плечами, сторожко шагнула для фюзеляжу, тот или другой рыбьим позвоночником выпирал по-над плоскостью крыльев, равно прилежно присела сверху него.

– No, – сказал Шварценеггер. – Амазонкой твоя милость будешь сажаться тогда, при случае я поедем получи мое скотоводческая ферма на Калифорнии. А немедленно сядь нормально. Сдует.

горькая минуту колебалась.

– Отвернись, – сказала она.

Шварценеггер улыбнулся левым домиком рта равным образом отвернулся. Маруня перекинула ногу от дюралюминиевый кряж да оседлала фюзеляж. Металл по-под ней был холодным равным образом только-только влажным ото росы; симпатия привстала, дай тебе заткнуть подо себя куртку, равно ей предисловий померещилось, зачем самые нежные части ее тела распластались для угловатых бедрах лежащего сверху спине металлического человека – безграмотный в таком случае поваленного ветром перемен Дзержинского, малограмотный ведь какого-то адского робота. Она вздрогнула, только сия короткая видение одновременно но кончилась. На смену пришло ощущение, в чем дело? возлюбленная сидит возьми вынутой с холодильника сковородке. Происходящее нравилось ей целое в меньшей степени да меньше.

– Арнольд, – позвала она, – а твоя милость уверен, сколько нам полагается сие делать?

Эти стихи симпатия приберегала пользу кого абсолютно других обстоятельств, же немедленно они самочки сорвались вместе с языка. Шварценеггер серия секунд думал.

– Ты но хотела ввысь, – сказал он. – Но кабы тебе страшно…

– Нет, – переборов себя, сказала Мария, – ми ни перлы никак не страшно. Просто автор этих строк создаю тебе столько хлопот.

– Никаких хлопот, – сказал Шварценеггер. – Сейчас бросьте ахти шумно, беспричинно зачем надень приманка наушники. Кстати, а который твоя милость слушаешь?

– «Джихад Кримсон», – сказала Мария, поправляя получи ушах маленькие розовые подушечки.

Лицо Шварценеггера окаменело. Если бы малограмотный ветер, шевеливший его осветленные перекисью водорода волосы, Марийка решила бы, что-то бог знает кто изо съемочной группы заменил настоящего Шварценеггера манекеном.

– Что случилось? – в испуге спросила она.

Шварценеггер некоторое промежуток времени далеко не шевелился. На стеклах его очков задрожали странные красные блики – Маруля подумала, что-нибудь сие отражаются увядшие листья поднимающихся ради гаражами кленов.

– Арни, – позвала она.

У Шварценеггера серия однажды дернулся пристанище рта, а поэтому ко нему, видимо, вернулась даровитость двигаться. Он повертел головой – далось ему сие из усилием, чисто во подшипник, сверху котором возлюбленная вращалась, попал песок.

– Кримсон Джихад? – переспросил он.

– «Джихад Кримсон», – ответила Мария. – Нусрат Фатех возвышенный Хан не без; Робертом Фриппом. А что?

– Так, – сказал Шварценеггер, – пустяки.

Его глава исчезла во кабине. Внизу, в среднем подина металлическим брюхом самолета, раздалось электрическое жужжание, которое вслед ряд секунд переросло на адов по мнению силе рев, – Марии показалось, что-то возлюбленная чувствует, во вкусе поролоновые подушечки вдавливаются ей на уши. Затем ее эластично качнуло, равным образом гаражи поплыли книзу да назад.

Покачиваясь с стороны на сторону, вроде лодка, «Харриер» поднимался на попа наверх – Марея пусть даже далеко не знала, который самолеты могут приблизительно летать. Она подумала, почто неравно створить глаза, достаточно отнюдь не приблизительно страшно, хотя любопытство оказалось превыше страха, равно не в таковский мере нежели чрез секундочку симпатия снова-здорово их открыла.

Первым, что-нибудь симпатия увидела, открыв глаза, было наезжающее по прямой получай нее время – оно было таково близко, зачем отвергающая резко увидела в экране работавшего на комнате телевизора танк, кто поворачивал пушку во ее сторону. Танк в экране выстрелил, равно во ту а побудь на месте стратоплан страшно наклонился равно поплыл уйди с стены. Чуть никак не съехавшая бери пристройка отвергающая завизжала через страха, же стратоплан бурно выровнялся.

– Держись вслед за антенну! – крикнул Шварценеггер, высовываясь изо кабины равным образом махая рукой.

Марийка опустила глаза. Прямо под ней с фюзеляжа торчал долгий визгливый существо со круглым утолщением в конце – было непонятно, вроде симпатия неграмотный заметила его раньше. Он походил для короткое равно узкое вертикальное шверц равным образом приёмом вызвал у Марии нескромные ассоциации, хоть его размер был неизмеримо больше, нежели встречается на реальной жизни. От одного взгляда получи и распишись текущий влиятельный шпунт опасение во ее душе сменился радостным воодушевлением, которого ей эдак малограмотный хватало со всеми этими утомленными Мигелями, немытыми Ленями равно пьяненькими Иванами.

Тут всё-таки было вовсе иначе: круглое тофус держи конце антенны было покрыто маленькими дырочками, что-то чуть-чуть напоминало душевой крамбол да в ведь же время заставляло беспокоиться в рассуждении неземных формах жизни равно любви. печальная показала нате него пальцем равно вопрошающе поглядела держи Шварценеггера. Тот кивнул, неограниченно улыбнулся, равно в его зубах засверкало солнце.

Марея подумала, ась? то, сколько происходит со ней сейчас, – пиликанье ее детской мечты. В каком-то фильме симпатия долго просиживала надо сказками, разглядывая рисунки равно воображая себя летящей на небе в спине дракона alias огромной птицы, – да об эту пору сие впрямь от ней происходило. Может быть, далеко не вовсе это, но, подумала она, кладя пригоршня бери несгибаемый фестон антенны, мечты постоянно сбываются иначе, нежели ты да я ожидаем.

Самолет с грехом пополам накренился, равно Маруля заметила, который сие стряслось на явной рука со тем, ась? симпатия прикоснулась для антенне. Причем перемещение самолета показалось ей каким-то эка одушевленным – как бы антенка была самой чувствительной его частью. горькая провела за стальному стержню рукой да сжала его верхнюю дробь во кулаке. «Харриер» нервически качнул крыльями да поднялся до этого времени нате сколько-нибудь метров. Мара подумала, почто триплан ведет себя вовсе равно как принайтовленный ко кровати мужчина, тот или другой неграмотный может закруглиться ее во объятия равным образом во состоянии только лишь дергаться во всем веточка – тожество усиливалось тем, зачем симпатия сидела вроде в один из дней вслед за крыльями, которые походили в раскинутые во стороны лапти – нечеловечески мускулистые, да неспособные пошевелиться.

Это было занятно, только все ж таки через силу запутанно – Маруля предпочла бы, с тем взамен этой огромной стоический пернатые на пустом пространстве в обществе гаражами нашлась самая обычная раскладушка. Но со Шварценеггером, подумала она, равным образом безвыгодный могло бытийствовать иначе. Она поглядела получай кабину – во ней чуточку что-нибудь было видно, оттого что-нибудь для стекле отражалось солнце. Кажется, симпатия сидел во своем кресле равно крохотку водил головой с стороны во сторону на выдержка движениям ее руки.

«А гляди у сего робота во кино, – подумала Мария, кладя получай антенну вторую руку, – каковой был сделан изо металла равно был способным что приятно заменять свою форму, который-нибудь у него, интересно, был? Наверно, который-нибудь угодно?»

Самолет, посреди тем, поднимался однако выше. Крыши домов остались вдалеке внизу, да хуй Марией открылась величественная обзор Москвы.

Повсюду блестели купола церквей, равно городец с подачи сего казался огромной косухой, всплошную усыпанной бессмысленными заклепками. Дыма надо Москвой было несравнимо меньше, нежели Марии казалось, когда-никогда возлюбленная шла за набережной. Кое-где симпатия в самом деле поднимался по-над домами, а неграмотный всякий раз было понятно, зачем сие – пожар, выбросы заводских труб иначе прямо-таки низкие облака.

Несмотря бери полное хулиганство каждой с составных частей, поголовный обличье города был умопомрачительно красив, а колыбель этой прелести был непонятен. С Россией постоянно так, подумала Мария, водя руками по мнению холодной стали, – любуешься да плачешь, а присмотришься ко тому, нежели любуешься, что-то около равным образом найти может.

Вдруг самолетик дернулся почти ней, да симпатия почувствовала, что-нибудь верхняя деление стержня некогда чудеса болтается на ее ладони. Она отдернула руки, да зараз но металлорудный набалдашник от дырочками отвалился через антенны, ударился в отношении брюхо равно полетел вниз, а с бывалый мумия осталась короткая трубка из резьбой держи конце, с которой торчали двоечка перекрученных оборванных провода, сапфирный равным образом красный.

горькая перевела мнение получи кабину. За стеклом был виден оцепенелый русоволосый выя Шварценеггера. Сначала горькая подумала, который возлюбленный сносно безграмотный заметил. Потом ей пришло на голову, сколько симпатия во обмороке. Она огорошенно поглядела по части сторонам, заметила, который носопырка самолета шаг за шаг равным образом однажды нетвердо поворачивается, равным образом ее грубая оценка в один миг переросла во уверенность. Почти безграмотный соображая, почто возлюбленная делает, возлюбленная перевалилась из фюзеляжа получи плоскую площадку средь крыльями (при этом кусок антенны порвал ей куртку) равным образом поползла для кабине.

Фонарь был открыт. Лежа получи крыле, Марья приподнялась да закричала:

– Арни! Арни!

Но ответа безвыгодный было. Она недоверчиво встала получи карачки да увидела его затылочек вместе с дрожащей получи ветру прядью.

– Арни! – сызнова однажды позвала она.

Шварценеггер повернул ко ней голову.

– Слава Богу! – вырвалось у Марии.

Шварценеггер снял очки.

Его неважнецкий отверстие был немножечко сощурен равным образом выражал весть ясную равным образом сразу намного сложную гамму чувств, средь которых были смешанные во строгой пропорции жизнелюбие, сила, здоровая наклонность ко детям, моральная содействие американского автомобилестроения во его нелегкой схватке вместе с Японией, принятие прав сексуальных меньшинств, легкая колючесть до поводу феминизма да спокойное уяснение того, что-то демократическое государство равным образом иудео-христианские сокровище на конце концов непременно победят однако злое начало на этом мире.

Но его праведный гляделки был вовсе иным. Это ажно затейливо было окрестить глазом. Из развороченной глазницы вместе с засохшими потеками регулы для Марию смотрела похожая получи большое лейкома круглая стеклянная монокль на сложном металлическом держателе, ко которому из-под кожи шли тонкие провода. Из самого центра этой линзы бил немного ослепительного красного света – Марья заметила это, эпизодически полупрямая попал ей во глаза.

Шварценеггер улыбнулся. При этом изнаночная пакет его лица выразила то, что такое? да ведется говорить лицу Арнольда Шварценеггера присутствие улыбке – нечто неуловимо-лукавое равно равно как бы мальчишеское, такое, который моментально становилось понятно: сносно плохого таковой личность в жизнь не безграмотный сделает, а разве да убьет нескольких мудаков, в таком случае всего только со временем того, что топка до некоторой степени единовременно да подо разными углами доказательно зафиксирует их беспредельную низость. Но смех затронула всего только левую доля его лица, изнаночная но осталась совсем неизменной – холодной, внимательной да страшной.

– Арнольд, – огорошенно сказала Мария, поднимаясь получай ноги, – Арнольд, дьяволом ты? Перестань!

Но Шварценеггер отнюдь не ответил. А на последующий одну секунду воздушное судно несдержанно накренился, равно горькая покатилась по течению соответственно его крылу. По дороге возлюбленная порядочно в один из дней ударилась на вывеску что касается какие-то выступы, а позднее из-под нее исчезла всякая опора. Она решила, аюшки? падает к устью равно зажмурила глаза, дай тебе отнюдь не примечать летящих возьми нее деревьев да крыш. Но как рукой сняло серия секунд, равным образом сносно безвыгодный случилось. Марея заметила, что такое? движок так же ревет нисколько рядом, да приоткрыла глаза.

Оказалось, ась? симпатия висит подина крылом – убор ее куртки зацепился из-за какой-то оперенный выступ, во котором симпатия со трудом узнала ракету. Ракета своей расширяющейся генеральный в некоторой мере крошку напоминала антенну, со которой симпатия имела профессия сколько-нибудь минут назад, – увидев это, симпатия решила, в чем дело? Шварценеггер безыскусно продолжает близкие любовные игры. Но сие было сделано ультра- – у нее сверху лице мамой клянусь было до некоторой степени синяков, а изо разбитых губ во глотка сочилась кровь.

– Арнольд, – закричала она, отмахивая руками, так чтобы раскрутиться на вывеску ко кабине, – прекрати! Я в такой мере безграмотный хочу! Слышишь? Я беспричинно никак не хочу!

Наконец ей посчастливилось различить кабину равным образом улыбающееся ряшка Шварценеггера.

– Я отнюдь не хочу так, слышишь? Так, в качестве кого твоя милость хочешь, ми больно!

– No? – переспросил он.

– Нет! Нет!

– O.K., – сказал Шварценеггер. – You are fired[3].

В вытекающий час его рыло рванулось назад, да невообразимая моченька понесла Марию чтоб духом твоим здесь не пахло ото самолета, тот или иной вслед за мало-мальски секунд превратился во крохотную серебряную птицу, соединенную из ней длинным шлейфом дыма. отвергающая повернула рожа в будущем да увидела надвигающийся для нее острие Останкинской телебашни. Утолщение бери ее средней части аллегро росло на размерах, равно ради момент до самого удара Марья конечно увидела каких-то людей во белых рубашках равным образом галстуках, сидящих после столом равно изумленно глядящих нате нее насквозь толстое стекло.

Зазвенел разбившийся стакан, дальше самую малость тяжелое упало получи пол, равным образом стал слышен шумливый плач.

– Осторожнее, осторожнее, – сказал Мура Тимурович. – Вот так, да.

Поняв, аюшки? продолжения безвыгодный будет, мы открыл глаза. Я поуже был способным как ни попало любоваться – то, в чем дело? находилось рядышком меня, было несомненно различимо, только побольше удаленные предметы расплывались, а проститутка направление была такой, как пишущий эти строки находился в середине большого елочного шара, получи и распишись стенках которого был намалеван окружающий мир. Прямо необходимо мной двумя утесами возвышались Тимурка Тимурович равно полковник Смирнов.

– Да, – сказал один человек во углу. – Вот что-то около да познакомились Ноля Шварценеггер равно прямо-таки Мария.

– Я бы обратил внимание, – прокашлявшись, сказал Тимуру Тимуровичу полковник Смирнов, – получай явственно проявленный фаллообразный природа того, ась? пациенту неумолчно мерещится хуй. Заметили? То антенна, так ракета, так Останкинская башня.

– Вы, военные, очень прямолинейны, – отозвался Тимурка Тимурович. – Не всегда круглым счетом просто. Как говорится, умом Россию неграмотный взять в толк – однако равно ко сексуальному неврозу как и отнюдь не свести. Так что-нибудь далеко не будем спешить. Важно то, аюшки? очевидно катарсический эффект, хотя бы да на ослабленной форме.

– Да, – согласился полковник, – даже если стулик сломался.

– Именно, – сказал Тима Тимурович. – Когда заблокированный нездоровый копия значит получи и распишись вид сознания, спирт преодолевает сильное сопротивление, следственно не раз бывают видения катастроф, всяких столкновений – во по образу сейчас. Самый безопасный критерий того, в чем дело? автор движемся во верном направлении.

– А может, сие через контузии? – сказал полковник.

– От каковой контузии?

– А автор вы да не сделаете безвыгодный говорил, на нежели дело? Понимаете ли, когда-никогда согласно Белому дому стреляли, серия снарядов пролетело насквозь, чрез окна. Так вот, одинокий попал непосредственно во квартиру, идеже во сие время…

Полковник склонился ко Тимуру Тимуровичу да в некоторой степени зашептал ему в ухо.

– Ну равным образом понятно, – долетали перед меня отдельные слова, – всегда вдребезги… Сначала с от трупами засекретили, а позже смотрим – шевелится… Потрясение, конечно, сильнейшее.

– Так аюшки? ж ваш брат молчали столько времени, батенька? Это чай всю картину меняет, – осуждающе сказал Мура Тимурович. – А аз многогрешный туточки бьюсь, бьюсь…

Он наклонился потребно мной, двумя толстыми пальцами оттянул ми веко да заглянул на глаз.

– А вам как?

– Даже никак не знаю, – ответил я. – Это, конечно, малограмотный самое интересное зрение во моей жизни. Но я… Как бы сие сказать… Я нахожу занятной ту сновидческую легкость, со которой в изрядно минут получил прописку на реальности таковой бред.

– Видали? – повернулся железный Тимурович ко полковнику Смирнову.

Тот безгласно кивнул.

– Я, единоутробный мой, интересовался никак не вашим мнением, а вашим самочувствием, – сказал Мура Тимурович.

– Я чувствую себя хорошо, мерси вас, – ответил я. – Вот только лишь руки чешутся спать.

Это было чистой правдой.

– Так поспите.

Он повернулся ко ми спиной.

– Завтра утром, – сказал дьявол невидимой нянечке, – пожалуйста, сделайте Петру цифра кубика таурепама неуклонно пизда водными процедурами.

– Радио позволительно включить? – спросил приглушенный крик с угла.

Тима Тимурович щелкнул какой-то кнопкой держи стене, взял военного по-под руку равно повел ко выходу. Я закрыл бельма да понял, аюшки? выявить их вновь буду ранее невыгодный на силах.

– Мне наверное порою, что-нибудь солдаты, – запел будто в воду опущенный дельный голос, – из кровавых малограмотный пришедшие полей малограмотный во землю нашу полегли когда-то, а превратились во белых журавлей…

Как токмо изо репродуктора вылетело последнее слово, во палате раздался крик какой-то суматохи.

– Держите Сердюка! – закричал звук надо самым моим ухом. – Кто сие насчет журавлей завел? Забыли, аюшки? ли?

– Ты но непосредственно аннексировать попросил, – ответил противоположный голос. – Сейчас переключим.

Раздался пока что единовластно щелчок.

– Прошло ли время, – спросил не без; потолка льстивый голос, – эпизодически российская поп-музыка была синонимом что-то провинциального? Судите сами. «Воспаление придатков» – редкая в целях России во всей полноте женская группа. Полный ряд их сценического оборудования весит столько же, как много емкость «Т-90». Кроме того, на их составе одни лесбиянки, двум изо которых инфицированы английским стрептококком. Несмотря бери сии ультрасовременные черты, «Воспаление придатков» играет на основном классическую музыку – правда, на своей интерпретации. Сейчас ваш брат услышите, что такое? девчата сделали изо мелодии австрийского композитора Моцарта, которого многие наши посетители знают соответственно фильму Формана да одноименному австрийскому ликеру, оптовыми поставками которого занимается отечественный соспонсор предприятие «Третий глаз».

Заиграла дикая музыка, похожая получи вой метели во тюремной трубе. Слава Богу, ваш покорнейший слуга был сделано на забытьи. Сначала меня одолевали тяжелые мысли об происходящем, а затем привиделся мгновенный взгляни оборона американца на черных очках, кой по образу бы продолжал историю, рассказанную этой несчастной.

Американец посадил особенный самолетик умереть и никак не встать дворе, облил откуда-то взявшимся керосином равно поджег. В свет полетели мягкий пиджак, черные стеклышки равным образом канареечные брюки, а самовластно цент остался во крохотных плавках. Поигрывая неподражаемо развитыми мышцами, симпатия до второго пришествия искал черт знает что на кустах, однако что-то около да безграмотный нашел. Затем во моем сне был провал, а когда-когда ваш покорнейший слуга увидел его опять, возлюбленный поуже был, чертовски сказать, беременным – видимо, саммит не без; Марией невыгодный прошла на него даром. К этому моменту возлюбленный успел принять вид на пугающую металлическую фигуру не без; условным лицом, равным образом сверху его вздувшемся животе до потери сознания сверкало солнце.

0

Доносившаяся вплоть до меня голос поначалу в качестве кого бы поднималась ввысь согласно лестнице, а потом, задним числом короткого топтания держи месте, напропалую кидалась на грубый провал – да тут-то заметны становились короткие мгновения тишины посреди звуками. Но щупальцы пианиста ловили мелодию, паки ставили возьми ступени, равным образом постоянно повторялось, только лишь ненадолго ниже. Место, идеже сие происходило, бог напоминало лестницу в родных местах часть восемь до Тверскому бульвару, только лишь умереть и малограмотный встать сне буква лестничка уходила на-гора равно вниз, как хватало глаз, и, видимо, была бесконечной. Я понял вдруг, в чем дело? у первый встречный мелодии снедать нестандартный законченный смысл. Эта, на частности, демонстрировала метафизическую невозможность самоубийства – неграмотный его греховность, а не кто иной невозможность. И уже ми представилось, зачем всё-таки да мы со тобой – сумме лишь только звуки, летящие с подина пальцев неведомого пианиста, попросту короткие терции, плавные сексты да диссонирующие септимы во грандиозной симфонии, которую никому с нас малограмотный судьба прослышать целиком. Эта понятие вызвала вот ми глубокую печаль, равно не без; этой печалью на ретивое пишущий эти строки равно вынырнул с свинцовых туч сна.

Несколько секунд аз многогрешный пытался сообразить, идеже я, собственно, нахожусь да зачем происходит на томик странном мире, куда как меня гляди еще двадцать цифра парение каждое утро швыряет неведомая сила. На ми была пузатая кожан с черной кожи, галифе равно сапоги. Что-то обидный впивалось ми во бедро. Я повернулся возьми бок, нащупал по-под ногой деревянную коробку вместе с маузером равным образом огляделся. Надо мной был бархатный киворий из удивительной прелести желтыми кистями. Небо вслед за окном было безоблачно-синим, равным образом далекие крыши неудовлетворительно краснели почти холодными лучами зимнего солнца. Прямо вопреки мои окна для новый стороне бульвара был виден окованный жестью купол, почему-то напомнивший ми брюшко огромной металлической роженицы.

Я внезапно понял, аюшки? вербункош ми невыгодный снилась – симпатия как на блюдечке доносилась по вине стены. Я стал соображать, наравне аз многогрешный после этого оказался, равно одновременно меня что ударило электричеством – во одну не уходи аз многогрешный припомнил вчерашнее равно понял, аюшки? нахожусь для квартире задний план Эрнена. Я вскочил со кровати, метнулся для двери равным образом замер.

За стеной, во пирушка комнате, идеже остался ореол Эрнен, черт знает кто играл держи рояле, вдобавок ту самую фугу фа определитель Моцарта, тему изо которой кокаин равным образом минорное настроение заставили меня вспомять прожитое вечером. У меня во прямом смысле потемнело во глазах – ми представился кадавр, безразлично изливающийся соответственно клавишам пальцами, высунутыми из-под наброшенного в него пальто; аз многогрешный понял, почто несовременный сновидение единаче далеко не кончился. Охватившее меня смятенность тяжело передать. Я оглядел комнату равно увидел сверху стене большое деревянное круцификс не без; изящной серебряной фигуркой Христа, подле взгляде бери которую у меня мелькнуло странное чувство, похожее держи deja vu, – будто моя особа ранее видел сие металлическое апотеций на каком-то недавнем сне. Сняв распятие, моя персона достал изо кобуры маузер равным образом возьми цыпочках вышел на коридор. Двигало мной к примеру такое соображение: когда литоринх допускать, зачем покойник может ходить для рояле, ведь позволительно счесть равно то, почто спирт боится креста.

Дверь во комнату, идеже играл рояль, была приоткрыта. Стараясь наступать в качестве кого не грех тише, ваш покорнейший слуга подошел для ней да заглянул внутрь. Отсюда был виден всего закраина рояля. Несколько однова сильно вдохнув, мы толчком уходим распахнул дверка равным образом шагнул во комнату, сдавливая одной рукой головоломный крест, а иной – готовое для стрельбе оружие. Первым, почто моя персона увидел, были луноходы ореол Эрнена, торчащие с угла; возлюбленный бесконфликтно покоился подо своим серым английским саваном.

Я повернулся для роялю.

За ним сидел особа на черной гимнастерке, которого ваш покорнейший слуга видел былое на ресторане. На поверхность ему было парение пятьдесят; у него были загнутые ввысь густые усы равно легкая сединка получай висках. Казалось, дьявол пусть даже неграмотный заметил мой появления – его штифты были закрыты, можно представить полный некто ушел на музыку. Играл дьявол равно что верно превосходно. На крышке рояля моя особа увидел папаху тончайшего закорючка от муаровой красной лентой да необычной конституция шашку во великолепных ножнах.

– Доброе утро, – сказал я, опуская маузер.

Человек из-за роялем поднял вежды равным образом окинул меня внимательным взглядом. Его иллюминаторы были черными равным образом пронизывающими, да ми стоило некоторого активность проглотить пилюлю их почти что физическое давление. Заметив обуза во моей руке, спирт шель-шевель известно улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он, продолжая играть. – Отрадно видеть, что-то от самого утра вас думаете насчёт душе.

– Что ваша сестра после этого делаете? – спросил я, осторожненько укладывая крест получи крышку рояля рядышком со его шашкой.

– Я пытаюсь, – сказал он, – сымпровизировать одну порядочно трудную пьесу. Но, ко сожалению, возлюбленная написана к четырех рук, равно немедленно приближается пассаж, не без; которым ми никак не одолеть одному. Не будете ли вам эдак любезны помочь мне? Кажется, вы знакома буква вещь.

Словно во каком-то трансе, пишущий эти строки сунул маузер на кобуру, встал рядом и, улучив момент, опустил щупальцы в клавиши. Мой контрапункт насилу поспевал вслед за темой, да мы сколько-нибудь однажды ошибся; затем моего взор по новой упал нате раскинутые шлепанцы обстановка Эрнена, да предварительно меня дошел сполна бессмыслица происходящего. Я отшатнулся на сторону равно уставился нате своего гостя. Он перестал ходить равно некоторое минута сидел деревянно – казалось, уйдя сильно во близкие мысли. Потом возлюбленный улыбнулся, протянул руку равно взял со крышки распятие.

– Бесподобно, – сказал он. – Я вовеки малограмотный понимал, дьяволом Богу было будто людям во безобразном человеческом теле. По-моему, неизмеримо побольше подходящей формой была бы совершенная мотив – такая, которую позволительно было бы подслушивать равным образом заслушаться не принимая во внимание конца.

– Кто ваша милость такой? – спросил я.

– Моя имя Чапаев, – ответил незнакомец.

– Она сносно ми неграмотный говорит, – сказал я.

– Вот то-то и есть вследствие чего моя особа ей равным образом пользуюсь, – сказал он. – А зовут меня Василёк Иванович. Полагаю, почто сие вы равно как нисколько неграмотный скажет.

Он встал со стула да потянулся; быть этом суставы его тела издалече крикливый треск. Я почувствовал балдежный зловоние дорогого английского одеколона.

– Вчера, – сказал он, во все глаза смотря бери меня, – ваша милость забыли на «Музыкальной табакерке» кровный саквояж. Вот он.

Я посмотрел нате паркет равным образом увидел ценный неподалёку ножки рояля агатовый саквояж земля Эрнена.

– Благодарю вас, – сказал я. – Но что ваш брат вошли во квартиру?

– Я пытался звонить, – сказал он, – так звонок, видимо, малограмотный работает. А ключи торчали с двери. Я увидел, ась? ваш брат спите, да решил подождать.

– Понятно, – сказал я.

На самом деле околесица толково ми малограмотный было. Как спирт узнал, идеже я? К кому дьявол не вдаваясь в подробности пришел – ко ми либо — либо для окружение Эрнену? Кто симпатия да ась? некто хочет? И с чего – не зачем иное сие мучило меня очень – вследствие чего дьявол играл эту проклятую фугу? Подозревает ли дьявол что-нибудь? (Кстати сказать, пораженный коротайка покойник во углу смущал меня больше только – сие был кардинально обыкновенный в целях чекистских квартир цель обстановки.)

Чапаев словно бы прочел мои мысли.

– Как вас очевидно, догадываетесь, – сказал он, – мы ко вас далеко не всего-навсего по мнению поводу вашего саквояжа. Сегодня автор этих строк отбываю возьми ориентальный фронт, идеже командую дивизией. Мне нужен комиссар. Прошлый… Ну, скажем, далеко не оправдал возлагавшихся получи и распишись него надежд. Вчера ваш покорный слуга видел вашу агитацию, равным образом ваш брат произвели держи меня недурное впечатление. Кстати, Бабаясин в свой черед бог доволен. Я хотел бы, с целью политическую работу умереть и отнюдь не встать вверенных ми частях проводили вы.

С этими словами дьявол расстегнул имущество гимнастерки да протянул ми закрытый в четверка раза створка бумаги. Я развернул его равным образом прочел:

«Тов. Фанерному. Согласно приказа тов. Дзержинского ваша сестра неукоснительно переводитесь на указание командира Азиатской Конной Дивизии тов. Чапаева от целью заострения политической работы. Бабаясин».

Снизу стояла ранее знакомая ми расплывающаяся фиолетовая печать. Что но сие ради Бабаясин такой, обеспокоенно подумал пишущий эти строки да поднял глаза.

– Так равно как вы за всем тем зовут? – прищурясь, спросил Чапаев. – Григоря иначе Петр?

– Петр, – облизнув пересохшие губы, сказал я. – Гришака – сие муж в возврасте писательский псевдоним. Знаете, безвыездно времена возникает путаница. Некоторые в соответствии с старой памяти по слухам Григорий, отдельные люди – Петр…

Кивнув, спирт взял вместе с рояля шашку равно папаху.

– Так вот, Петр, – сказал он, – возможно, сие покажется вы безвыгодный тотально удобным, так свой трамвай отбывает сегодня. Ничего безвыгодный поделаешь. Война. У вы питаться на Москве какие-нибудь незавершенные дела?

– Нет, – сказал я.

– В таком случае автор этих строк предлагаю вы отъехать со мной незамедлительно. Сейчас ми желательно состоять сверху погрузке выступ ивановских ткачей, равным образом моя персона хотел бы, с намерением вам присутствовали. Не исключено, в чем дело? вы придется выступить. У вы бессчетно вещей?

– Только это, – сказал я, кивая нате саквояж.

– Отлично. Я сегодняшний день а распоряжусь сделать вам нате пансион подле штабном вагоне.

Он направился ко дверям.

Я поднял саквояж да вышел во катакомба потом из-за ним. В моей голове была совершеннейшая шурум-бурум равным образом хаос. Человек, шагавший впереди объединение коридору, пугал меня. Я никак не был способным понять, кто именно он, – сообразно манерам некто не так токмо напоминал красного командира, же тем отнюдь не не так в открытую был одним с них; для тому но подписание да отголосок получи и распишись сегодняшнем приказе были такими же, в духе равным образом сверху вчерашнем. Выходило, что такое? у него стоит влияния, с тем после одно утро выстрадать нужного ему решения равным образом с кровавого Дзержинского, равным образом через сего темного Бабаясина.

В прихожей Чапаев остановился равно снял не без; вешалки длинную голубую шинелька от тремя полосами переливающегося алого муара против груди. Шинели не без; таким украшением были последней красногвардейской модой – правда, общепринято сии нагрудные полосы-застежки делали изо обычного красного сукна. Надев пальто равно папаху, Чапаев перепоясался ремнем, нате котором висела бомбоньерка со маузером, прицепил шашку да повернулся ко мне. Я заметил сверху его грудь меджидие странного вида – серебряную звезду из шариками бери концах лучей. Никаких изображений тож слов возьми ордене безграмотный было. Чапаев заметил выше- взгляд.

– Украшали себя ко Новому Году? – спросил я.

Чапаев простосердечно засмеялся.

– Нет, – сказал он. – Это Орден Октябрьской Звезды.

– Никогда далеко не слышал.

– Повезет, самочки подобный заслужите, – сказал он. – Готовы?

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, решив ухватиться неофициальным тоном нашей беседы, – у меня ко вы единовластно вопрос, тот или другой может выступить вас странным.

– Я полный внимание, – сказал возлюбленный равно субтильно улыбнулся, похлопывая себя объединение ножнам длинной желтой крагой.

– Признайтесь, – сказал я, глядючи ему торчмя во глаза, – благодаря чего ваш брат играли возьми рояле? И благодаря этому – в частности эту вещь?

Чапаев улыбнулся во усы.

– Видите ли, – сказал он, – от случая к случаю автор этих строк заглянул на вашу комнату, вас покамест спали. Так вот, закачаешься сне вам насвистывали – боюсь, правда, что-то никак не нисколько аккуратно – эту фугу. Что а вплоть до меня, так моя особа архи люблю Моцарта. Когда-то пишущий эти строки посещал консерваторию равным образом готовился ко карьере музыканта. Но вместе с тех пор многое во моей жизни изменилось. А почто сие вам волнует?

– Так, – сказал я, – пустое. Одно странное совпадение.

Мы вышли держи лестничную клетку. Шлюзы воистину торчали изо двери. Я бессознательно запер квартиру, бросил их во ширма равным образом трогай согласно лестнице вдогон из-за Чапаевым, думая об том, что такое? у меня ввек на жизни неграмотный было привычки свистеть. Тем побольше нет слов сне.

Первым, в чем дело? автор увидел, выйдя для морозную солнечную улицу, был долговременный серо-зеленый автоброневик – оный самый, кто автор заметил прожитое в улице недалеко «Музыкальной табакерки». До сего моя персона малограмотный видел таких машин – это, несомненно, было последнее выражение науки уничтожения. Его блокшив был усеян крупными полукруглыми заклепками; прежде всего выдавалось тупое харя мотора, увенчанное двумя мощными фарами; офигенный непоколебимый лоб, с грехом пополам кошеный назад, хмуро смотрел в Никитскую район двумя косыми смотровыми щелями, похожими получи полузакрытые глазищи Будды. Наверху была цилиндрическая пулеметная башня, повернутая во сторону Тверского бульвара; стволина пулемета в области бокам был защищен двумя расширяющимися стальными полосами. В борту была небольшая дверь.

Вокруг толпилась пацанва – некоторые люди были не без; санками, некоторые люди из коньками, – равно ваш покорнейший слуга автоматично подумал, что-нибудь нонче идиоты большие заняты переустройством выдуманного ими мира, мелкота продолжают пребывать на реальности: середь снежных гор да солнечного света, возьми черных зеркалах замерзших водоемов да на мистической тишине заснеженных ночных дворов. И как например сии ребята также были заражены бациллой обрушившегося нате Россию безумия – сие было определенно сообразно взглядам, которые они бросали нате сверкающую шашку Чапаева да моего маузер, – всегда но во их чистых глазах до настоящий поры сияла мнемозина в рассуждении чем-то ранее давнёхонько забытом мной; состоять может, сие было неосознанное воспоминание относительно великом источнике токмо существующего, с которого они, углубляясь на позорную пустыню жизни, безвыгодный успели уже отлучиться жирно будет далеко.

Чапаев подошел для броневику да стаккато постучал на борт. Заработал мотор, да задница броневика окутался облаком сизого дыма. Чапаев открыл дверь, равно на нынешний самый время автор услышал следовать задом звук тормозов. Рядом со нами остановилась крытая машина. Из нее вылезли четверо на черных кожаных куртках да скрылись на подъезде, изо которого наш брат токмо почто вышли. У меня екнуло на перси – автор этих строк подумал, что такое? они приехали вслед за мной. Наверно, буква мнение пришла ми во голову оттого, почто сии четверо напомнили ми вчерашних актеров на черных плащах, выносивших со сцены жмурик Раскольникова. Вотан изо них, задержавшись во дверях, поглядел во нашу сторону.

– Быстрее, – крикнул изо броневика Чапаев. – Холоду напустите.

Я кинул в середку саквояж, спешно влез вслед равно захлопнул вслед за на вывеску дверь.

Interieur этой грозной механизмы очаровал меня из первого взгляда. Небольшое пространство, отделенное перегородкой ото кабины шофера, напоминало кузов Норд-экспресса: двушник узких кожаных дивана, столишко в кругу ними да половик держи полу создавали, вопреки получи тесноту, впечатление уюта. В потолке было круглое отверстие, вслед которым виднелся полновесный подкладка зачехленного пулемета; на пулеметную башню поднималась ажурная винтовая лесенка, кончающаяся подобием вращающегося стула от упором чтобы ног. Освещала постоянно сие небольшая электрическая лампочка, на свете которой ваш покорнейший слуга разглядел картину, прикрученную для стене болтами объединение углам рамы. Это был капельный картина на духе Джона Констебля – прибор надо рекой, далекая грозовая полк равным образом романтические руины.

Чапаев поймал выходной патрубок переговорной трубки да сказал во него:

– На вокзал.

Броневик добродушно тронулся вместе с места – общее направление среди едва неграмотный ощущалось. Чапаев сел возьми диванчик да жестом пригласил меня присесть напротив.

– Великолепная машина, – сказал ваш покорный слуга вполне искренне.

– Да, – сказал Чапаев, – отменный броневик. Но аз многогрешный недолюбливаю технику. Когда вас увидите мой коня…

Он сунул руку подо туалет да вынул с того места сложенную игральную доску.

– Партию на трик-трак? – спросил он.

Я пожал плечами. Открыв доску, возлюбленный принялся расставлять черные равным образом белые шашки.

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, – а во нежели хорошенького понемножку находиться моя работа? Какой сковородка вопросов?

Чапаев бережным движением поправил ус.

– Видите ли, Петр, наша соединение – сие трудный организм. Я полагаю, что-нибудь вам систематически втянетесь во его живот равным образом самочки найдете интересах себя, эдак сказать, нишу. Сейчас уже до времени апострофировать кого относительно том, какой-нибудь особенно возлюбленная будет, а с вашего вчерашнего поведения пишущий эти строки понял, зачем ваша сестра единица ультимативный равно ко тому а проницательно чувствуете сущность происходящего. Такие людишки нам нужны. Ваш ход.

Я кинул прах держи доску, размышляя, вроде себя вести. Мне плохо верилось, что-то некто поистине пурпуровый командир, – чего-то аз многогрешный думал, в чем дело? дьявол играет во ту но безумную игру, аюшки? да я, всего только дольше, виртуознее и, возможно, объединение своей воле. Но, вместе с второй стороны, по сию пору мои сомнения основывались до невероятности возьми его интеллигентной манере разговора равным образом гипнотической силе глаз, а сие само согласно себя сносно невыгодный значило: покойник среда Эрнен, ко примеру, также был премного интеллигентен, а атаман ЧК Дзержинский был вдоволь известным во оккультных кругах гипнотизером. И потом, подумал я, глупа самоё устанавливание вопроса – фактически недостает ни одного красного командира, какой в самом деле был бы красным командиром; какой приглянется изо них легко из всех сил старается сшибать получи и распишись невесть какой дьявольский эталон, притворяясь правильно круглым счетом же, вроде равным образом аз многогрешный вчера, однако безоглядно. Что касалось Чапаева, так мы неграмотный воспринимал его на книга качестве, которое подразумевал его солдафонский наряд, да другие, видимо, воспринимали – сие доказывал да веление Бабаясина, равным образом броневик, на котором да мы из тобой ехали. Я невыгодный знал, а некто через меня хочет, а решил в эту пору хватить его идеология игры; для тому а ваш покорнейший слуга испытывал ко нему инстинктивное доверие. Отчего-то ми казалось, в чем дело? текущий душа стоит только несколькими пролетами раньше меня возьми праздник бесконечной лестнице бытия, которую пишущий эти строки видел нонче заутро вот сне.

– Вы чем-то озабочены? – спросил Чапаев, кидая кости. – Быть может, вам мучит какая-нибудь мысль?

– Уже нет, – ответил я. – Скажите, а Бабаясин мелочёвка согласился послать меня на ваше распоряжение?

– Как в один из дней Бабаясин был против, – сказал Чапаев. – Он вы ужас ценит. Я решал настоящий вопросительный знак от Дзержинским.

– Что, – спросил я, – вам знакомы?

– Да.

– Вы, соратник Чапаев, может быть, равно Ильича знаете? – спросил ваш покорный слуга из легкой иронией.

– Довольно коротко, – ответил он.

– Покажите как-нибудь, – сказал я.

– Отчего нет. Если желаете, позволяется торчмя сейчас.

Это было сделано слишком. Я вместе с недоумением посмотрел сверху него, только некто ни вот столько никак не смутился. Сдвинув доску на сторону, дьявол плавным движением вытянул с ножен шашку равным образом положил ее возьми стол.

Шашка, приходится сказать, была кончено странная. У нее была длинная серебряная рукоять, покрытая резьбой, – нате ней были изображены двум птицы, в лоне которыми был жернов из сидящим на нем зайцем, а всегда остальное луг занимал тонюсенький орнамент. Рукоять кончалась нефритовым набалдашником, для которому был привязан минутный гладкий кабель витого шелка не без; лиловой кистью получи конце. Перед рукояткой была круглая цуба с черного железа; сверкающее нож было длинным равно только-только изогнутым – собственно, сие была хоть безграмотный шашка, а какой-то восточный, запутанный вернее всего, меч. Но моя особа безграмотный успел равно как необходимо разбирать его, поелику что-то Чапаев выключил свет.

Мы оказались на полной темноте. Я малограмотный видел шиш – всего слышал одинаковый гомон мотора (кстати сказать, звуковая отделение сего бронированного автомобиля была превосходной – вместе с улицы невыгодный долетало ни малейшего шума) равно ощущал легкое покачивание. Чапаев зажег спичку равно поднял ее по-над столом.

– Смотрите держи лезвие, – сказал он.

Я посмотрел сверху размытое красноватое отражение, появившееся возьми металлический полосе. В нем была какая-то странная всесторонность – казалось, пишущий эти строки гляжу насквозь сколько-нибудь запотевшее стеклышко на вытянутый неудовлетворительно изложенный коридор. По изображению прошла легкая рябь, да пишущий эти строки увидел бессильно идущего согласно коридору человека на расстегнутом френче. Он был небрит да лыс; ржавая щетинка получи его щеках переходила во неряшливую бородку равно усы. Он наклонился ко полу, протянул заранее подрагивающие руки, да аз многогрешный заметил жмущегося на румб коридора котенка со большими печальными глазами. Изображение было беда четким, только искаженным, кажется моя особа видел повторение бери поверхности елочного шара. Вдруг нечаянно в целях себя моя особа кашлянул. И тогда Ленин – а это, несомненно, был возлюбленный – вздрогнул, повернулся равно уставился на мою сторону. Я понял, зачем симпатия видит меня, – во его глазах держи не уходите мелькнул испуг, а а там они стали хитрыми да вроде бы виноватыми; спирт не без; гнутый улыбкой погрозил ми пальцем равно сказал:

– Мисюсь! Где ты?

Чапаев дунул получай спичку, равно туз пропала; аз многогрешный успел отметить удирающего соответственно коридору котенка равно беспричинно понял, что такое? видел всегда сие ни возьми каплю далеко не бери шашке, а всего-навсего что-то каким-то непонятным образом был после этого да был в состоянии бы, наверно, поцеловаться котенка рукой.

Зажегся свет. Я изумленно поглядел получи Чапаева, что сейчас вложил шашку на ножны.

– Вадя Ильич перечитывает Чехова, – сказал он.

– Что сие было? – спросил я.

Чапаев пожал плечами.

– Ленин, – сказал он.

– Он меня видел?

– Не думаю, зачем вас, – сказал Чапаев. – Скорее, спирт ощутил некое присутствие. Но сие ой ли ли его особенно потрясло. Он привык для подобным вещам. На него счета кто такой смотрит.

– Но что вы… Каким образом… Это был гипноз?

– Не более, нежели весь остальное, – сказал некто да кивнул нате стену, подразумевая, видимо, то, что-то было следовать ней.

– Кто ваш брат нате самом деле? – спросил я.

– Вы задаете ми текущий задание уж дальнейший однажды из-за текущий день, – сказал он. – Я сделано ответил, что-то моя род Чапаев. Пока сие все, зачем автор могу вы сказать. Не торопите события. Кстати, на наших приватных беседах вас можете пускать клич меня Василием Ивановичем – «товарищ Чапаев» красиво усердствовать торжественно.

Я сейчас открыл рот, с целью вытребовать объяснений, равным образом глядишь одна дума остановила меня. Я понял, в чем дело? дальнейшая цепкость со моей стороны ни ко чему никак не приведет; сильнее того, симпатия может повредить. Но самым поразительным было то, что-нибудь тезис буква неграмотный была моей, – аз многогрешный чувствовал, ась? симпатия каким-то неясным способом была передана ми Чапаевым.

Броневик замедлил ход. Из переговорной трубки долетел перековерканный визг шофера:

– Вокзал, Вася Иванович!

– Отлично, – отозвался Чапаев.

Несколько минут автоброневик неторопливо маневрировал равным образом перед разлукой остановился. Чапаев участок папаху, встал не без; дивана равно открыл дверцу. В кабину ворвался безжалостный воздух, красноватые зимние лучи равно худо слышит гул сотен сливающихся голосов.

– Возьмите саквояж, – сказал Чапаев равно несомненно спрыгнул держи землю. Слегка щурясь в дальнейшем уютной полутьмы броневика, автор этих строк вылез следом.

Мы находились во самом центре площади у Ярославского вокзала. Со всех сторон нас окружала волнующаяся масса раз на раз не приходится одетых вооруженных людей, построенных во неровное схожесть каре. Вдоль строя расхаживали какие-то мелкие красные командиры от шашками наголо. При появлении Чапаева послышались крики, совместный гук голосов стал вырабатываться звонче да вследствие мало-мальски секунд перерос на тяжелое «ура», облетевшее район порядочно раз.

Броневик стоял поблизости украшенной скрещенными флагами дощатой трибуны, похожей нате эшафот. На ней переговаривались серия единица военных; быть нашем появлении они зааплодировали. Чапаев бегло взошел по мнению скрипучим ступеням вверх; стараясь неграмотный отставать, ваш покорный слуга поднялся следом. Бегло поздоровавшись со парой военных (один изо них был во перетянутой ремнями бобровой шубе), Чапаев подошел ко ограждению эшафота да поднял начинай подъем ладоши во желтой краге, призывая людей для молчанию.

– Ребята! – надсаживая голос, крикнул он. – Собрались вам тогда самочки знаете держи што. Неча шелковица смозоливать. Всего навидаетесь, по сию пору испытаете. Нешто дозволяется безо этого? А? На область приедешь – быстро сенькину родимая куснешь. А што думал – тама тебе невыгодный на лукошке кататься…

Я обратил подчеркнуть что в пластику движений Чапаева – симпатия говорил, мерно поворачиваясь с стороны на сторону да инициативно рубя микроклимат до своей грудью желтой кожаной ладонью. Смысл его убыстряющейся речи ускользал через меня, но, клеймящий в соответствии с тому, на правах синие воротнички вытягивали шеи, вслушивались да кивали, подчас начиная достаточно скалиться, спирт говорил кое-что близкое их рассудку.

Кто-то дернул меня вслед рукав. Похолодев, ваш покорный слуга обернулся да увидел короткого молодого человека со жидкими усиками, розовым ото мороза на лицо равным образом цепкими глазами цвета спитого чая.

– Ф-фу, – сказал он.

– Что? – переспросил я.

– Ф-фурманов, – сказал возлюбленный да сунул ми широкую короткопалую ладонь.

– Прекрасный день, – ответил я, пожимая его руку.

– Я к-комиссар божница ткачей, – сказал он. – Б-будем мучиться вместе. Вы с-сейчас будете базарить – п-постарайтесь покороче. Скоро посадка.

– Хорошо, – сказал я.

Он вместе с сомнением посмотрел для кисти моих рук.

– Вы на п-партии?

Я кивнул.

– Д-давно ли?

– Около двух лет, – ответил я.

Середа перевел зрение получи и распишись Чапаева.

– Орел, – сказал он, – всего вкруг себя взирать очами следовать ним надо. Г-говорят, заносит его часто. Но б-бойцы его любят. П-понимают его.

Он кивнул получай притихшую площадь, надо которой разносились пустословие Чапаева:

– Только бы занятие свое невыгодный запятнать имя – поэтому оно, дело-то!… Как вкушать одному без участия другого хоть твоя милость в чем дело? хочешь невыгодный устоять… А разве что у вам слизняк пойдет – какая симпатия хорошенького понемножку война?… Надо, значит, шагать – во равным образом огулом сказ, такая моя командирская зарука… А без дальних слов нарком апострофировать кого будет.

Чапаев отошел с ограждения.

– Давай ныне ты, Петька, – крикливо велел он.

Я подошел ко ограждению.

Было несладко вкруг себя взирать очами возьми сих людей равно изобличать себя мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты из детства, и, на сущности, для того них шиш безвыгодный изменилось с подачи того, что-то в эту пору их обманывали по-другому, так топорность, издевательская кустарщина сих обманов – да старых, равно новых – и ведь сказать была бесчеловечна. Чувства да мысли стоящих возьми площади были этак но уродливы, равно как надетое нате них тряпье, да инда защищать они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, что ли занятие со мной обстоит иначе? Если ваш покорный слуга безошибочно беспричинно а безвыгодный понимаю – или, аюшки? до этих пор хуже, думаю, сколько понимаю – природу управляющих моей жизнью сил, в таком случае нежели моя особа самое лучшее пьяного пролетария, которого отправляют давать дубаря вслед за речение «интернационал»? Тем, что-то аз многогрешный читал Гоголя, Гегеля да пока что какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.

Однако полагается было отчего-то сказать.

– Товарищи рабочие! – крикнул я. – Ваш дубань соотечественник Середа попросил меня оказываться покороче, благодаря чего что такое? в ту же минуту еще начнется посадка. Я думаю, что-то у нас до этих пор хорэ период интересах бесед, а безотлагательно скажу вы всего-навсего что до том, ась? переполняет огнем до этого времени мое сердце. Сегодня, товарищи, мы видел Ленина! Ура!

Над площадью разнеслось протяжное гудение. Когда гомон стих, моя персона сказал:

– А сейчас, товарищи, от последним напутствием выступит сослуживец Фурманов!

Середа благодарно кивнул ми да шагнул ко ограждению. Чапаев, посмеиваясь равно крутя усы, что до чем-то говорил вместе с военным во бобровой шубе. Увидев, что такое? автор этих строк подхожу, симпатия хлопнул военного соответственно плечу, кивнул остальным равным образом поезжай наверх не без; трибуны. Заговорил Фурманов:

– Товарищи! Остались нам после этого минуты. Пробьют последние звонки, равным образом наша сестра отплывем для мраморному, могучему берегу – скале, сверху которой да завоюем свою твердыню…

Говорил симпатия сделано малограмотный заикаясь, а пластично равным образом певуче.

Мы прошли чрез расступившуюся шеренгу рабочих (я крохотку было неграмотный потерял своего сочувствия для ним, увидев их вблизи) равно направились для вокзалу. Чапаев шел быстро, да моя особа от трудом успевал вслед за ним. Иногда, отвечая для чье-нибудь приветствие, дьявол кратко вскидывал желтую крагу ко папахе. На какой есть приключение автор стал подражать текущий движение равно через малое время освоил его приближенно хорошо, почто ажно ощутил себя своим промеж всех сих сновавших в области вокзалу недосверхчеловеков.

Дойдя прежде края платформы, автор спрыгнули бери мерзлую землю. Дальше начинался путаница заснеженных вагонов бери маневровых путях. Со всех сторон возьми нас смотрели усталые люди; проступавшая получай их лицах однообразная выражение отчаяния объединяла их во какую-то новую расу. Я вспомнил одно изо стихотворений Соловьева равным образом рассмеялся.

– Что сие вы? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал я. – Понял, сколько такое панмонголизм.

– И зачем но это?

– Это такое учение, – сказал я, – которое было жуть доступно на Польше умереть и безграмотный встать эра Чингиз-хана.

– Вот как, – сказал Чапаев. – Какие вам интересные знаете слова.

– О, поперед вам на этой области ми далеко. Кстати, отнюдь не объясните ли вы, что такое? такое зарука?

– Как? – наморщился Чапаев.

– Зарука, – повторил я.

– Где сие ваша сестра услыхали?

– Если ваш покорный слуга отнюдь не ошибаюсь, ваша милость самочки только лишь ась? говорили от трибуны в рассуждении своей командирской заруке.

– А, – улыбнулся Чапаев, – гляди вас насчёт чем. Знаете, Петр, при случае требуется барабанить вместе с массой, всё малограмотный важно, понимаешь ли самовольно произносимые слова. Важно, чтоб их понимали другие. Нужно без затей воссоздать ожидания толпы. Некоторые достигают этого, изучая язык, бери котором говорит масса, а пишущий эти строки предпочитаю сказываться напрямую. Так в чем дело? кабы ваша милость хотите узнать, почто такое «зарука», вас приходится наведываться о чем невыгодный у меня, а у тех, кто именно нужно неотложно бери площади.

Мне показалось, ась? автор понимаю, в рассуждении нежели некто говорит. Уже искони моя персона пришел для жуть близким выводам, всего-навсего они касались разговоров об искусстве, всякий раз угнетавших меня своим однообразием равным образом бесцельностью. Будучи вынужден объединение роду своих занятий приветствоваться со множеством тяжелых идиотов с литературных кругов, пишущий эти строки развил на себя даровитость принимать участие во их беседах, никак не больше всего вдумываясь на то, что касается нежели ну что такое? ж речь, же бесцеремонно жонглируя нелепыми словами что-то «реализма», «теургии» другими словами ажно «теософического кокса». В терминологии Чапаева сие означало пройти язык, возьми котором говорит масса. А непосредственно он, по образу мы понял, даже если отнюдь не утруждал себя знанием слов, которые произносил. Было, правда, неясно, вроде дьявол сего достигает. Может быть, впадая во родственность транса, некто улавливал эманации чужого ожидания равным образом каким-то образом сплетал с них вразумительный толпе узор.

Остаток дороги наш брат молчали. Чапаев уводил меня постоянно дальше; банан либо три раза да мы со тобой подныривали около пустые мертвые поезда. Было тихо, только лишь издалека когда-когда доносились исступленные зовы паровозов. Наконец наш брат остановились недалеко поезда, единовластно изо вагонов которого был бронированным. Над крышей сего вагона уютно дымила труба, а у двери стоял для часах влиятельный ленинец не без; дубленым азиатским собой – по неизвестной причине аз многогрешный враз окрестил его насчет себя башкиром.

Пройдя мимо козырнувшего башкира, автор поднялись на вагон, да оказались во коротком коридоре. Чапаев кивнул сверху одну с дверей.

– Это ваше купе, – сказал возлюбленный равным образом вынул изо кармана часы. – С вашего позволения, пишущий эти строки получи и распишись некоторое пора вы покину – ми нужно отказаться в пользу серия распоряжений. К нам должны прицепить паровик равно вагоны вместе с ткачами.

– Мне никак не понравился их комиссар, – сказал я, – оный Фурманов. В будущем да мы из тобой можем неграмотный сработаться.

– Не забивайте себя голову тем, что такое? невыгодный имеет связи для настоящему, – сказал Чапаев. – В будущее, в отношении котором вам говорите, требуется снова исхитриться попасть. Быть может, ваша сестра попадете на такое будущее, идеже никакого Фурманова невыгодный будет. А может быть, ваш брат попадете во такое будущее, идеже безграмотный хорэ вас.

Я промолчал, малограмотный зная, что такое? поплатиться получи его странные слова.

– Располагайтесь равно отдыхайте, – сказал он. – Встретимся после ужином.

Купе поразило меня своим целиком и полностью мирным видом; иллюминатор во бронированной стене было грудь в грудь занавешено, а получай столике стояла ампель со гвоздиками. Я чувствовал себя измотанным; посев для диван, мы некоторое миг малограмотный был в состоянии пошевелиться. Потом ваш покорный слуга вспомнил что касается том, что-нибудь поуже порядочно дней далеко не мылся, да вышел на коридор. Поразительно, да первая но дверь, которую моя персона открыл, вела на туалетную комнату.

Я от наслаждением принял палящий душ (видимо, агиасма подогревалась угольной печью), вернулся во кузов да обнаружил, что-нибудь шлямка застелена, а бери столе меня ждет оболочка крепкого чая. Напившись чаю, автор повалился получи и распишись тахта равным образом примерно одновременно уснул, обманутый забытым ароматом туго накрахмаленных простыней.

Когда автор этих строк проснулся, было уж примерно темно. Вагон ритмически подрагивал; перед его колесами стучали стыки рельсов. На столике, идеже автор оставил полый китайский стакан, пока что лежал малопонятно отнюдуже взявшийся сверток. Внутри оказались безупречная черная пара, блестящие лаковые туфли, сорочка, дежурство белья равным образом серия галстуков – видимо, нате выбор. Я ничему уж никак не удивлялся. Костюм равным образом туфли пришлись ми впору; со временем некоторых колебаний моя персона выбрал селедка во неважный агатовый горошек, оглядел себя на зеркале держи дверце стенного шкафа равно остался радикально удовлетворен своим видом – правда, меня изрядно портила многодневная щетина. Выдернув изо вазы бледно-лиловую гвоздику, пишущий эти строки оборвал ее ножку равным образом зерно цветуечек во петлицу. Какой недостижимо-прекрасной показалась ми во текущий самолет прежняя петербургская жизнь!

Выйдя на коридор, пишущий эти строки подошел ко двери, которой спирт кончался, да постучал. Мне ни один человек никак не ответил. Открыв дверь, ваш покорный слуга увидел большенный салон. В его центре стоял окутанный получи троих кассореал из легким ужином равным образом парой бутылок шампанского; по-над столом во душевная тонкость покачиванию поезда подрагивало пламень свечей. В воздухе только-только обдавало сигарой. Стены были оклеены светлыми обоями на золотых цветах; в пику стола было большое окно, после которым с расстановкой резали темноту ночные огни.

За моей задом сотворилось какое-то движение. Я вздрогнул да обернулся. Сзади стоял оный самый башкир, которого автор этих строк видел у вагона. Посмотрев бери меня безо всякого выражения, симпатия завел нижестоящий во углу граммофон вместе с серебряно поблескивающим рупором равным образом опустил иглу бери завертевшийся диск. Раздался луженый басище Шаляпина – кажется, возлюбленный пел черт знает что с Вагнера. Раздумывая, про кого предназначен беспристрастный узел возьми столе, пишущий эти строки полез из-за папиросой.

Думать ми пришлось маленько – калитка распахнулась, да ваш покорный слуга увидел Чапаева. На нем был агатовый бескровный пиджак, беляшка комбинация равным образом алая хохлатка с такого а переливающегося муара, аюшки? да красные лампасы держи его шинели. Следом после Чапаевым во салончик вошла девушка.

Она была острижена абсолютно сокращенно – сие пусть даже хоть в гроб ложись было прозвать прической. На ее еле-еле сформированную грудь, обтянутую темным бархатом, спускалась лунинг крупных жемчужин; ее плечища были широкими равно сильными, а чресла немножечко узковатыми. У нее были несильно раскосые глаза, только сие всего-навсего добавляло ей очарования.

Несомненно, симпатия могла бы фигурировать эталоном красоты, а эту красоту по-китайски было перечислить женской. Даже моя раскованная парафраза отнюдь не смогла бы выпить горькую чашу сии глаза, харя да плечища на жаркий мгла алькова. О нет, симпатия безвыгодный годилась чтобы трипперных бунинских сеновалов! Но ее несложно допускается было представить, например, в льду катка. В ее красоте было вещь отрезвляющее, нечто простое равным образом крохотку печальное; автор говорю малограмотный в отношении томик декоративно-блудливом целомудрии, которое осточертело во всех отношениях во Петербурге снова предварительно войны, – нет, сие было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство, возле от которым похотение становится скучна да пошла, во вкусе любовь к отечеству городового.

Она поглядела нате меня, повернулась ко Чапаеву, равно бисер сверкнул получай ее обнаженной шее.

– Это да очищать выше- новоиспеченный комиссар? – спросила она.

Голос у нее был с грехом пополам глуховатый, же приятный. Чапаев кивнул.

– Знакомьтесь, – сказал он. – Петр. Анна.

Я встал ради стола, взял ее прохладную пригоршня да хотел преподнести в дар для губам, так возлюбленная безвыгодный позволила ми изготовить этого, ответив формальным рукопожатием во манере петербургских emancipe. Я незначительно задержал ее хваталка во своей.

– Она великолепная пулеметчица, – сказал Чапаев, – таково что-нибудь опасайтесь породить у нее раздражение.

– Неужели сии нежные щипанцы способны доставить кому-то смерть? – спросил я, отпуская ее ладонь.

– Все зависит через того, – сказал Чапаев, – что-нибудь вот поэтому и есть ваш брат называете смертью.

– Разве для сей вычисление бывают небо и земля взгляды?

– О да, – сказал Чапаев.

Мы сели после стол. Башкир не без; подозрительной ловкостью открыл вино с пузырьками равным образом разлил его до бокалам.

– Я хочу расширить тост, – сказал Чапаев, остановив получай ми близкие гипнотические глаза, – после ведь страшное время, во которое нам довелось уродиться равным образом жить, равно следовать всех тех, который хоть во сии отрезок времени безграмотный перестает бросаться для свободе.

Мне показалась странной его логика, оттого что-то страшным наше минута сделалось не который иное через стремления, вроде некто не в бровь выразился, «всех тех» ко круглым счетом называемой свободе – кого? через чего? Но награду того дабы возразить, мы отхлебнул шампанского (этому простому рецепту моя особа следовал всегда, эпизодически получай столе было шампанское, а щебетанье шел насчёт политике). Сделав изрядно глотков, моя особа внезапно понял, давно зачем моя персона голоден, равным образом принялся ради еду.

Трудно передать, ась? моя особа чувствовал. Происходящее было столь неправдоподобным, в чем дело? буква неправдоподобие поуже неграмотный ощущалась; таково иногда кайфовый сне, когда-когда ум, оставленный во вихрь фантастических видений, как магниту притягивает какую-нибудь знакомую до дневному миру часть равно отдает ей однако внимание, превращая самый подсознательный сновидение на пародия ежедневной рутины. Однажды ми снилось, зачем по мнению какому-то досадному стечению обстоятельств мы стал ангелом нате шпиле Петропавловского собора и, спасаясь через пронизывающего ветра, пытаюсь застегнуть пиджак, пуговицы которого ни за что отнюдь не желают влезать на петли, – рядом этом удивляло меня безграмотный то, ась? аз многогрешный против всякого чаяния оказался на седьмом небе во ночном петербургском небе, а то, который ми не делать что-л. никак не удается буква привычная операция. Нечто похожее автор этих строк испытывал да без дальних разговоров – химеричность происходящего оставалась по образу бы после скобками мои сознания; самоуправно но вечеринка был кардинально обычным, да ежели бы малограмотный легкое колыхание вагона, полностью не возбраняется было бы предположить, что-нибудь пишущий сии строки сидим во одном изо маленьких петербургских шантан равным образом мимо окна проплывают фонарики лихачей.

Я ел молчаливо равным образом всего только редко поглядывал бери Анну. Она вкратце отвечала Чапаеву, говорившему в некоторой степени что касается тачанках равным образом пулеметах, однако пишущий эти строки был до такого склада степени поглощен ею, который безвыгодный улавливал нити разговора. Мне было несмешно ото абсолютной недостижимости ее красоты; аз многогрешный знал, аюшки? для ней где-то а малосодержательно простираться вожделеющими руками, по образу слаживаться подчерпнуть заход солнца кухонным ведром.

Когда пир был закончен, башкир убрал со стола тарелки да подал кофе. Чапаев откинулся возьми спинку стула равно закурил сигару. Выражение его лица выходит благодушным равным образом маленько сонным; поглядев для меня, некто улыбнулся.

– Петр, – сказал он, – ваш брат выглядите озабоченным равно даже, извините, рассеянным. А комиссар… Он надо интересовать после собой, понимаете? Он в долгу быть, во вкусе бы сие сказать… Стремительным, безжалостным… Он в долгу оказываться ни для волос даю голову на отсечение на себе. Всегда.

– В себя моя особа даю голову на отсечение вполне, – сказал я. – Но невыгодный основательно даю голову на отрез на вас.

– Вот как? Что вы смущает?

– Я могу являться откровенным?

– Разумеется. И я, да Анночка беда рассчитываем сверху это.

– Мне хоть в гроб ложись поверить, сколько ваш брат точно алый командир.

Чапаев поднял левую бровь.

– В самом деле? – спросил некто не без; искренним, равно как ми показалось, изумлением. – Но отчего?

– Не знаю, – сказал я. – Все сие куда напоминает маскарад.

– Вы никак не верите, который пишущий эти строки сочувствую пролетариату?

– Отчего же, ваш покорнейший слуга верю. Я да самовластно сегодня, получи этой трибуне, испытал похожее чувство. И однако же…

Я глядишь перестал понимать, в чем дело? собственно ваш покорный слуга хочу сказать. Над столом повисла безмолвие – нарушал ее всего-навсего на честном слове слышный дзиньканье ложечки, которой Анночка помешивала нестандартный кофе.

– Кто но во таком случае похож в красного командира? – спросил Чапаев, стряхивая сигарный пепел со полы пиджака.

– Фурманов, – сказал я.

– Простите, Петр, только ваш брат ранее второстепенный единовременно следовать сегодняшний день произносите эту фамилию. Кто экий Фурманов?

– Господин вместе с цепкими глазами, – сказал я, – некоторый выступал до ткачами потом меня.

Анюра против всякого чаяния хлопнула во ладоши.

– Кстати, – сказала она, – я ничуть забыли относительно ткачей, Васёна Иванович. А сейчас искони время навалить им визит.

Чапаев кивнул.

– Да-да, – сказал он, – ваша сестра целиком и полностью правы, Анна. Я только лишь в чем дело? хотел предписать сие сам, однако Петряй меня где-то озадачил, почто однако вылетело у меня изо головы.

Он повернулся ко мне.

– Непременно вернемся с грехом пополам ко этой теме. А в ту же минуту малограмотный желаете ли скомпилировать нам компанию?

– Желаю.

– Тогда вперед, – сказал Чапаев, поднимаясь с подачи стола.

Выйдя с штабного вагона, пишущий сии строки идем во мантия поезда. Происходящее казалось ми до сей времени паче странным. Несколько вагонов, сообразно которым автор сих строк прошли, были темными равно казались целиком и полностью пустыми. Свет нигде отнюдь не горел; по причине дверей далеко не долетало ни единого звука. Мне тускло верилось, что-то вслед ореховыми панелями, во полированной поверхности которых отражался огонек сигары Чапаева, спит красная солдатня, же ваш покорный слуга старался далеко не размышлять до этому поводу.

Водан с вагонов кончался отнюдь не обычным тамбуром, а торцевой дверью, вслед за окном которой неслась отдавать черная зимняя ночь. Башкир задним числом короткой возни вместе с замком открыл ее; на пергола ворвался резкий гроханье колес равно вереница крохотных колючих снежинок. За дверью оказалась небольшое огражденное зона почти навесом, как бы задней площадки трамвая, а тогда темнела пузатая жиртрест следующего вагона – никакого перехода тама далеко не было, эдак зачем оставалось неясным, на правах вот поэтому и есть Чапаев собирается навеять приход своим новым бойцам. Вслед следовать остальными мы вышел получай площадку. Чапаев облокотился что до перила, хоть с артиллерия надо ухом стреляй затянулся своей сигарой, равно заверть сорвал со нее ряд ярко-малиновых искр.

– Они поют, – сказала Анна, – слышите?

Она подняла ладонь, как дабы вступиться грива ото ветра, только враз но опустила – ее выстригание лишала сие перестановка всякого смысла. Я подумал, что-то решительно а еще что-л. делает она, надо быть, носила другую прическу.

– Слышите? – повторила она, поворачиваясь ко мне.

Действительно, через звук вагонных колес пробивалось изрядно красивое да стройное пение. Прислушавшись, ваш покорнейший слуга разобрал слова:

Мы кузнецы – равно зловоние свой Молох,

Куем я счастия ключи.

Вздымайся выше, выше- тяжкий молот,

В стальную пектус сильней стучи, стучи, стучи!!

– Странно, – сказал я, – вследствие этого они поют, что такое? они кузнецы, неравно они ткачи? И отчего Молох – их дух?

– Не Молох, а молот, – сказала Анна.

– Молот? – переспросил я. – А, неужли разумеется. Кузнецы, благодаря этому равно молот. То кушать потому, что-нибудь они поют, который они кузнецы, добро бы возьми самом деле они ткачи. Черт знает что.

Несмотря в белиберда текста, во этой несущейся через зимнюю Морана песне было кое-что завораживающее равным образом древнее – может быть, ремесло было неграмотный на самой песне, а во этом странном сочетании множества мужских голосов, пронизывающего ветра, заснеженных полей равным образом редких маленьких звезд во небе. Когда колонна изогнулся сверху повороте, стала видна схема темных вагонов – видимо, те, кто именно во них ехал, пели на полной темноте, равно сие дополняло картину, делая ее пока что таинственнее равным образом страннее. Некоторое промежуток времени автор безмолвно слушали.

– Может быть, сие хоть сколько-нибудь скандинавское, – сказал я. – Знаете, в дальнейшем был какой-то бог, равным образом у него был чародейный молот, которым симпатия пользовался как бы оружием. Кажется, на Старшей Эдде. Да-да, равным образом безвыездно остальное приближенно подходит! Этот заиндевевший вызывающий подозрение сила предварительно нами – нежели малограмотный молоток Тора, распиханный на неведомого врага! Он настойчиво несется вслед за нами, да недостает силы, способной остановить его полет!

– У вам живое воображение, – сказала Анна. – Неужели наружность грязного вагона возбуждает на вам всё-таки сии мысли?

– Что вы, несомненно нет, – сказал я. – Я не мудрствуя лукаво пытаюсь существовать приятным собеседником. На самом деле ваш покорный слуга думаю насчёт другом.

– О нежели же? – спросил Чапаев.

– О том, в чем дело? засранец чем-то похож получай сей поезд. Он правильно этак а обречен веки вечные тянуть вслед внешне с прошлого череда темных, страшных, проблематично ото кого доставшихся на мужской детородный орган вагонов. А глупый гроханье этой случайной сцепки надежд, мнений да страхов спирт называет своей жизнью. И недостает никакого способа уцелеть этой судьбы.

– Ну отчего, – сказал Чапаев. – Способ есть.

– И вам его знаете? – спросил я.

– Конечно, – сказал Чапаев.

– Может быть, поделитесь?

– Охотно, – сказал Чапаев да щелкнул пальцами.

Башкир, казалось, исключительно равно ждал сего сигнала. Поставив фара получи пол, дьявол юрко поднырнул подина перила, склонился надо неразличимыми во темноте сочленениями вагонного стыка да принялся бурно пересортировывать руками. Что-то вполголоса лязгнуло, равным образом башкир вместе с таким но проворством вернулся получи площадку.

Темная стена вагона вопреки нас стала с расстановкой отдаляться.

Я поднял бельма получи Чапаева. Он со спокойной совестью выдержал моего взгляд.

– Становится холодно, – сказал он, можно подумать околесица безвыгодный произошло. – Вернемся ко столу.

– Я вам догоню, – ответил я.

Оставшись для площадке один, ваш покорный слуга некоторое сезон не проронив ни слова смотрел вдаль. Еще не запрещается было рассоединить голос ткачей, да не без; каждой секундой вагоны отставали до сей времени в будущем равно дальше; ми внезапно показалось, аюшки? их очередность адски походит бери хвост, отверженный убегающей ящерицей. Это была прекрасная картина. О, если бы бы поистине позволяется было этак а легко, на правах разошелся Чапаев от этими людьми, сказать прости не без; темной бандой ложных «я», уж столько парение разоряющих мою душу!

Вскоре ми итак холодно. Вернувшись на вагонетка равным образом закрыв вслед за на лицо дверь, моя особа сверху ощупь уходи назад. Дойдя накануне штабного вагона, автор этих строк ощутил такую усталость, что, даже если безграмотный стряхнув со пиджака снежинок, вошел во свое отделение равным образом повалился получи и распишись кровать.

Из салона, идеже сидели Чапаев не без; Анной, доносились их голоса равным образом смех. Бухнуло открываемое шампанское.

– Петр! – крикнул Чапаев. – Не спите! Идите ко нам!

После холодного ветра, продувшего меня получи площадке, насиженный воздушное пространство кузов был диво приятен. Мне ажно следовательно чудиться, ась? некто в большинстве случаев походит нате воду, да автор этих строк напоследок беру горячую ванну, в рассуждении которой мечтал сейчас столько дней. Когда сие парестезия следственно вполне реальным, автор понял, что-то засыпаю. Об этом не возбраняется было попасть в яблочко равным образом объединение тому, ась? возмещение Шаляпина граммофон неожиданно заиграл ту но фугу Моцарта, вместе с которой начался день. Я чувствовал, что-то забываться сном ми ни на коем случае безвыгодный следует, так поделать ранее сносно невыгодный был способным и, оставив борьбу, полетел долу головой во оный самый промежуток пустоты посредь минорными звуками рояля, какой круглым счетом поразил меня сим утром.

0

– Эй! Не спите!

Кто-то рассудительно тряс меня следовать плечо. Я приподнял голову, открыл глазищи равным образом увидел целиком незнакомое образина – круглое, полное, окруженное тщательно ухоженной бородкой. На нем была приветливая улыбка, но, невзирая держи это, оно неграмотный вызывало желания оскалиться на ответ. Я вмиг но понял, отчего. Дело было во сочетании этой ухоженной бородки вместе с скользко выбритым черепом. Склонившийся потребно мной хозяин напоминал одного изо тех торгующих нежели по головке не погладили спекулянтов, которые на изобилии появились во Петербурге разом но задним числом основные принципы войны. Как правило, сие были выходцы изо Малороссии, которых отличали двум основных облик – чудовищное число жизненной силы равным образом внимание для последним оккультным веяниям во столице.

– Вавуля Володин, – представился особа из бородкой. – Можно прямо-таки Володин. Поскольку вас решили во случающийся единовременно затерять память, как влитой дружить заново.

– Петр, – сказал я.

– Вы кризис миновал неграмотный делайте никаких резких движений, Петр, – сказал Володин. – Вам, временно ваш брат пока что спали, вкололи четверка кубика таурепама, этак что такое? утро у вам довольно хмурое. Если барахло или — или человек округ будут бросать вызов у вам депрессию равным образом отвращение, малограмотный удивляйтесь.

– О, – сказал я, – золотой мой, автор уж давным-давно этому безвыгодный удивляюсь.

– Нет, – сказал он, – автор этих строк имею во виду чисто что. Вам может показаться, ась? ситуация, на которой ваш брат находитесь, свет не мил омерзительна. Невыразимо, бесконечно чудовищна равным образом нелепа. Совершенно несовместима не без; жизнью.

– И что?

– Не обращайте внимания. Это весь ото укола.

– Попробую.

– Вот да отлично.

Я неожиданно заметил, что-то сей Володин всецело гол. Больше того, дьявол был мокр равным образом сидел возьми корточках получи и распишись белом кафельном полу, слабо из него ручьем капала вода. Но самым невыносимым закачаешься во всем этом спектакль была какая-то расслабленная покаяние его позы, трудноуловимая обезьянья непринужденность, вместе с которой возлюбленный упирал на изразец длинную жилистую руку. Причем каста раскомплексованность в духе бы давала понять: подлунная около таков, что-нибудь с целью крупных волосатых мужчин природно равно окей работать сверху полу во таком виде, а кабы кто-нибудь думает иначе, ведь ему на жизни придется нелегко.

Видимо, болтология касательно укола были правдой. С моим восприятием всерьёз творилось отчего-то странное. Несколько секунд Володин существовал во нем самовластно в соответствии с себе, лишенный чего всякого фона, как харя на виде для жительство. Уже рассмотрев его харя равным образом фигуру умереть и никак не встать всех подробностях, мы глядишь задумался надо тем, идеже до этого времени сие происходит. И исключительно со временем того как бы моя персона подумал что до месте, идеже наша сестра находимся, сие район возникло – такое, в всяком случае, у меня осталось чувство.

Вокруг нас была большая комната, весь выложенная белым кафелем, бери полу которой стояло число чугунных ванн. Я лежал во крайней; кипяток на ней, по образу ваш покорнейший слуга сразу со отвращением понял, была хватит холодной. Одарив меня последней ободряющей улыбкой, Володин повернулся возьми месте равным образом со отвратительной ловкостью неуклонно из корточек запрыгнул на соседнюю ванну, около безграмотный подняв быть этом брызг.

Кроме Володина, во других ваннах лежали до этот поры два – долговолосый голубоокий блондинчик вместе с редкой бородкой, близкий получай древнеславянского витязя, да темноволосый ранний смертный от ряд женственным бледным в фас да свыше меры развитой мускулатурой. Они выжидающе глядели получи и распишись меня.

– Похоже, ваш брат всерьёз нас малограмотный помните, – сказал бородастый блондинчик от мало-мальски секунд тишины, – Семен Сердюк.

– Петр, – ответил я.

– Мария, – сказал молодка персона изо крайней ванны.

– Простите?

– Мария, Мария, – повторил возлюбленный вместе с явным неудовольствием. – Такое имя. Знаете, был подобный литератор – Эрих Марья Ремарк? Меня на почтительность него назвали.

– Не доводилось, – ответил я. – Это, наверно, изо новых.

– А до этот поры был экой Райнер Мара Рильке. Тоже безграмотный слыхали?

– Отчего, оборона сего слышал. Даже знаком-с.

– Ну вот, некто был Райнер Мария, а пишущий эти строки – без затей Мария.

– Позвольте, – сказал я, – кажется, автор узнаю ваш голос. Это никак не ваша сестра ненамеренно рассказывали эту странную историю для самолет, оборона алхимический венчание России не без; Западом да что-то около далее?

– Я, – ответил Мария, – а ась? ваш брат на ней находите странного?

– Да на целом ничего, – сказал я, – да ваш покорный слуга чего-то решил, зачем ваша милость женщина.

– В некотором роде в такой мере да есть, – ответил Мария. – Как говорит отечественный хозяин, моя ложная личность, безусловно, женщина. А ваша милость нехотя безграмотный гетеросексуальный шовинист?

– Ну который вы, – сказал я. – Меня попросту удивляет, равно как несомненно вас соглашаетесь со тем, что-нибудь буква деятель ложная. Вы держи самом деле во сие верите?

– Я суммарно ни в сколько никак не верю, – сказал Мария. – У меня совершенно сие с сотрясения мозга. А в этом месте меня держат ради диссертации, которую принципал пишет.

– Да что-нибудь вслед собственник такой? – вместе с недоумением спросил я, услышав сие дисфемизм в второстепенный раз.

– железный Тимурович, – ответил Мария. – Заведующий отделением. Он как бы однова ложными личностями занимается.

– Не отнюдь так, – вмешался Володин. – Тема, которую некто разрабатывает, называется «раздвоение ложной личности». Причем разве отвергающая – быль хватит за глаза бездействие равным образом незамысловатый, равным образом вообще, барабанить что до раздвоении ложной сплетня во его случае позволительно только лишь от некоторой натяжкой, в таком случае вы, Петр, интересах него самый дорогостоящий экспонат. Потому сколько у вы ложная натура развита во таких деталях, сколько с совсем вытесняет равно перевешивает настоящую. А контия равно как симпатия раздвоена, без затей залюбуешься.

– Ничего подобного, – возразил молчавший вплоть до сего Сердюк. – У Петра дело отнюдь не ужас сложный. А во структурном плане не вдаваясь в подробности с Марии примерно малограмотный отличается. И после этого да со временем отождествление, всего лишь у Марии вместе с именем, а у Петра из фамилией. Но у Петра больше сильное вытеснение. Он своей фамилии даже если безвыгодный помнит. Называет себя так каким-то Фанерным, ведь пока что кем-то.

– А равно как моя фамилия? – со беспокойством спросил я.

– Ваша имя – Пустота, – ответил Володин. – И ваше одурение связано в частности от тем, что-то вам отрицаете существо своей личности, заменив ее вполне другой, выдуманной с азбука впредь до конца.

– Хотя структурно, повторяю, быль несложный, – добавил Сердюк.

Я почувствовал негодование – то, аюшки? какой-то туманный сумасшедший позволяет себя разыскивать моего дело несложным, показалось ми обидным.

– Вы, господа, рассуждаете в качестве кого врачи, – сказал я. – В этом поглощать некоторая несообразность, безвыгодный находите?

– Какая а несообразность?

– Все было бы замечательно, – сказал я, – замри ваш брат на этом месте во белых халатах. Но почему вам самочки тута лежите, разве совершенно что-то около наглядно осознаете?

Володин мало-мальски секунд не проронив ни звука смотрел бери меня.

– Я жертвоприношение несчастного случая, – сказал он.

Сердюк равным образом Мариша гулко засмеялись.

– Что вплоть до меня, – сказал Сердюк, – у меня не насчет частностей никаких ложных личностей нет. Обычный самоубийство получи фоне алкоголизма. А держат меня тогда потому, что такое? получи и распишись вам троих диссертации далеко не построишь. Просто в целях статистики.

– Ничего-ничего, – сказал Мария. – Тебе нате гаротту следующему. Послушаем, сколько у тебя вслед горячительный суицид.

К этому моменту мы вполне замерз – притом малограмотный был способным отозваться себя для вопрос, ведь ли мотив на уколе, который, по части словам Володина, долженствует был выработать целое происходившее со мной невыносимым, ведь ли основа жизни в сущности была столь холодна.

Слава Богу, растворилась дверь, равно вошли пара человека во белых халатах. Я вспомнил, почто подпись одного изо них Жербунов, а другого – Барболин. Жербунов нес во руке взрослые песочные часы, а Барболин – общий стог белья.

– Вылазим, – задорно сказал Жербунов равно помахал пред на вывеску песочными часами.

По очереди вытерев всех нас огромной махровой простыней, они помогли нам залезть птицы одного полета пижамы во горизонтальную полоску, которые махом придали происходящему какой-то военно-морской привкус. Затем нас вывели из-за дверка равно повели по мнению длинному коридору. Коридор настоящий как и показался ми знакомым – точнее, отнюдь не самостоятельно он, а стоявший во нем неопределенно-медицинский запах.

– Скажите, – тихомолком обратился мы по мнению дороге ко идущему вслед за следовать мной Жербунову, – благодаря тому автор этих строк здесь?

Тот удивленно округлил глаза.

– А так самовластно отнюдь не знаешь, – сказал он.

– Нет, – сказал я, – аз многогрешный поуже будь по-твоему допустить, почто аз многогрешный болен, же ась? послужило поводом? Давно ли моя персона тут? И какие конкретные действия вменяются ми во вину?

– Все вопросы для Тимуру Тимурычу, – сказал Жербунов. – Нам щебетать некогда.

Я ощутил крайнюю подавленность. Мы остановились у белой двери из цифрой «7». Барболин отпер ее ключом, да нас впустили внутрь. За дверью оказалась порядочно большая камера из четырьмя кроватями, стоящими по-под стены. Кровати были застелены, у зарешеченного окна помещался стол, а у стены – как бы среднее в лоне кушеткой равно низким креслом из эластичными петлями пользу кого рук да ног. Несмотря бери сии петли, на снаряде неграмотный было сносно угрожающего. Вид у него был подчеркнуто медицинский, равно ми ажно пришло на голову нелепое идиома «урологическое кресло».

– Простите, – обратился моя особа ко Володину, – сие что, равно очищать гаротта, насчёт которой вам говорили?

Володин немногословно глянул бери меня равно кивнул получи и распишись дверь. Я повернул голову. У двери стоял Тимурка Тимурович.

– Гаротта? – переспросил симпатия равным образом поднял брови. – Гаротта, неравно далеко не ошибаюсь, – сие кресло, для котором во средневековой Испании казнили удушением, да? Какое мрачное, угнетенное рецепция окружающей реальности! Впрочем, вам, Петр, теперь делали утреннюю инъекцию, что-то около что-нибудь таращить глаза нечему, а вы, Владимир? Я удивлен, удивлен.

Тараторя всё-таки это, Мура Тимурович жестом велел Жербунову от Барболиным удалиться, а самовластно прошел возьми середину комнаты.

– Это никакая неграмотный гаротта, – сказал он. – Это обычная кушеточка к наших сеансов коллективный терапии. Вы, Петр, присутствие одном таком сеансе поуже присутствовали, разом позднее вашего возвращения с изолятора ко нам, однако накопления у вы было в подобный мере сложное, зачем сомнительно ли ваша милость возьми хоть вещь помните.

– Отчего же, – сказал я, – помню кое-что.

– Тем лучше. В двух словах моя особа напомню вам, в чем дело? на этом месте происходит. Метод, кой мы разработал да применяю, условно позволяется помянуть турбоюнгианством. С воззрениями Юнга вы, разумеется, знакомы…

– Простите, кого?

– Карла Густава Юнга. Хорошо, автор вижу, который ваша душевнобольная давление подвергается сильной цензуре со стороны ложной личности. А потому ваша ложная натура живет году на восемнадцатом иначе девятнадцатом, малограмотный доводится удивляться, аюшки? ваша милость оборона него во вкусе бы безвыгодный помните. Хотя, может быть, вам да возьми самом деле для Юнга малограмотный слышали?

Я вместе с достоинством пожал плечами.

– Упрощенно говоря, был таковский психарь до имени Юнг. Его терапевтические методы основывались сверху весть простом принципе. Он добивался того, ась? возьми плоскость сознания пациента привольно поднимались символы, по мнению которым равно не запрещается было укреплять диагноз. Я имею на виду, расшифровав их.

Тут Мура Тимурович лукаво улыбнулся.

– А вишь у меня способ одну каплю другой, – сказал он, – пусть бы основа та же. Понимаете, по мнению Юнгу вы следует было бы нести куда-нибудь на Швейцарию, во горношахтный санаторий, прилунять затем на шезлонг, входить во долгие беседы равным образом терпеть кто такой его знает сколечко времени, все еще сии символы начнут подниматься. Мы такого безграмотный можем. Мы вы наместо шезлонга сажаем видишь сюда, – Тима Тимурович указал получи и распишись кушетку, – попозже делаем укольчик, а в дальнейшем поуже смотрим в символы, которые начинают наниматься на б-а-альшом количестве. А немного погодя поуже наше ремесло – прочитывать равным образом лечить. Понятно?

– Более-менее, – сказал я. – И на правах а вам их расшифровываете?

– А ваш брат самочки увидите, Петр, сами. Сеансы у нас проводятся соответственно пятницам, приближенно аюшки? после три… нет, посредством хорошо недели – ваша очередь. Кстати, хочу вас сказать, ась? жду сего не без; нетерпением – не без; вами аспидски небезынтересно работать, очень. Хотя это, конечно, относится ко по всем статьям вам, мои друзья.

Тимурка Тимурович улыбнулся, обдав всю комнату горячей волной любви, спустя время поклонился да пожал своей правой рукой левую.

– А в эту пору момент держи занятия, – сказал он.

– На какие занятия? – спросил я.

– Так ведь, – дьявол посмотрел бери часы, – благоверный второго уже. Лечебно-эстетический практикум.

Если отнюдь не отсчитывать разбудивших меня водно-психологических процедур, сносно тягостнее сего лечебно-эстетического практикума чувствовать ми неграмотный доводилось – хотя, возможно, корень была на уколе. Практикум проходил во комнате, смежной со нашей палатой. Комната буква была большенный да полутемной; долговременный кассореал на ее углу был завален кусками разноцветного пластилина, уродливыми глиняными лошадками видать тех, что такое? лепят эстетично одаренные дети, бумажными моделями кораблей, поломанными куклами равно мячами. В центре стола помещался внушительный гипсовый скульптура Аристотеля, а напротив, сверху четырех затянутых коричневой клеенкой стульях, со планшетами получи и распишись коленях сидели мы. Эстетическая лечение заключалась во том, в чем дело? я рисовали сей акролит привязанными для планшетам карандашами, которые для тому но были закатаны во мягкую черную резину.

Володин равно Сердюк остались во своих полосатых пижамах, а горькая снял куртку равным образом гайда за нее маечку из длинным, приблизительно до самого пупа, вырезом. Все они, видимо, ранее привыкли для этой процедуре да настойчиво водили своими карандашами в соответствии с картону. На некоторый инцидент аз многогрешный есть нерачительный ходкий набросок, а позже отложил планшет да стал всматриваться за сторонам.

Укол, несомненно, продолжал биться – со мной происходило в таком случае же, сколько равно на ванной. Я малограмотный ловок был усваивать достижимость на ее полноте. Элементы окружающего решетка появлялись во оный момент, эпизодически получи них падал муж взгляд, да у меня росло головокружительное чувство, ась? то есть выше- созерцание равно создает их.

Я против всякого чаяния заметил, ась? стены комнаты увешаны рисунками нате небольших листках бумаги. Среди них попадались прелюбопытные.

Часть изо них приметно принадлежала Марии. Это были самые неумелые, с детские каракули, идеже на разных вариантах повторялась топик аэроплана, украшенного мощным фаллическим выступом. Иногда нынешний блерио оказывался стоящим в хвосте, равным образом икона приобретало христианские обертона, довольно, впрочем, кощунственные. В целом рисунки Марии были малоинтересны.

Зато видоизмененный период показался ми любопытным предварительно чрезвычайности, да неграмотный лишь потому, что-нибудь его компилятор обладал несомненным художественным дарованием. Это были рисунки, объединенные японской темой. Она была представлена однова странно, ухабисто – подавляющая рисунков, семь alias восемь, что пытались напечатать что-то около виденное изображение: самурая со двумя мечами равным образом неблагопристойно оголенной нижней в некоторой мере тела, стоящего сверху краю обрыва вместе с камнем возьми шее. Еще банан или — или три рисунка изображали отдышка всадников сверху фоне далеких гор – много были нарисованы из удивительным мастерством во традиционном японском духе. Лошади сверху сих изображениях были привязаны для деревьям, а спешившиеся всадники во широких разноцветных одеяниях, сидя один шаг для траве, пили с каких-то плошек. Самое сильное впечатленьице для меня произвел конструкция для эротическую тему – отдаленный отрок во крохотной синей шапочке да отдающаяся ему дамочка вместе с широкоскулым славянским лицом. В этом лице было черт знает что жуткое.

– Простите, господа, – безграмотный выдержал я, – а кому принадлежат сии работы получи и распишись японскую тему?

– Семен, – спросил Володин, – кому твои рисунки принадлежат? Наверно, больнице?

– Это ваши, глава Сердюк?

– Мои, – ответил Сердюк да посмотрел бери меня хмуро своими ярко-голубыми глазами.

– Восхитительно, – сказал я. – Только, пожалуй, крошку мрачно.

Он нуль далеко не ответил.

Третья разряд рисунков – принадлежащая, вроде мы догадался, Володину, – была весть неконкретной равным образом импрессионистической соответственно исполнению. Здесь равным образом была сквозная тема: какие-то три размытых темных силуэта округ вспышки огня равно сбрасываемый получи них на столбище света. По композиции сие напоминало известную картину не без; тремя охотниками у костра, только лишь чрез секунда за разрыва во этом костре фугасного снаряда.

Я посмотрел для другую стену равно вздрогнул.

Это был, наверно, самый чуткий путь Deja Vu во моей жизни. С первого взгляда нате двухметровый картон, застланный крохотными разноцветными фигурами, аз многогрешный почувствовал свою глубокую связность вместе с сим странным объектом. Встав со стула, мы подошел для нему.

Мой соображение упал возьми верхнюю деление картона, идеже помещалось кое-что напоминающее абрис сражения, вроде их заурядно рисуют во учебниках истории. В центре плана помещался зачерченный сапфировый овал, получай котором было сильно написано «ШИЗОФРЕНИЯ». К нему на шли три широких красных стрелки – одна напрямую упиралась на овал, а двум другие, изгибаясь, впивались на его бока. На стрелках было написано «инсулин», «аминазин» равно «сульфазин», а с овала ниц уходила прерывистая синяя стрелка, около которой было написано «болезнь отступает». Изучив настоящий план, ваш покорный слуга перевел соображение получай арабеска снизу.

Множеством действующих лиц, обилием деталей равно запутанностью изображения дьявол напоминал иллюстрацию ко роману Толстого «Война равным образом Мир» – автор имею во виду такую иллюстрацию, бери которой поместились бы совершенно герои романа равно весь его действие. И зараз конструкция был беда детским за своей природе, оттого зачем возьми нем, таково но точно, в качестве кого получи рисунках детей, без усилий нарушались весь законы виды равно смысла. Правую пакет картона занимало картина большого города. Увидев ярко-желтый свод Исаакия, аз многогрешный понял, ась? сие Петербург. Его улицы, кое-где нарисованные подробно, а где-где легко обозначенные линиями, наравне в плане, были заполнены стрелками равным образом пунктирами, безоговорочно изображавшими траекторию чьей-то жизни. От Петербурга пунктирный отголосок вел на такую а ориентировочно Москву, находящуюся решительно рядом. В Москве были порядочно выделены лишь неуд места – Тверской улица да Ярославский вокзал. От вокзала вела тоненькая двойная паутинка железной дороги, которая, приближаясь для центру картонного листа, расширялась, увеличивалась равным образом становилась объемной, превращаясь во рисунок, произведенный более-менее по мнению законам перспективы. Рельсы уходили ко заросшему ярко-желтой пшеницей горизонту, а для сих рельсах, на облаках дыма равно пара, стоял поезд.

Поезд был нарисован подробно. Паровоз был разворочен несколькими прямыми попаданиями снарядов; изо дыр во его бочкообразном теле валили тяжелые клубы пара, а с кабины свешивался умерший машинист. За паровозом виднелась дебаркадер со стоящим получи и распишись ней броневиком (надо ли говорить, вроде забилось на моей тити сердце), пулеметная минарет которого была повернута ко желтым волнам пшеницы. Люк башни был открыт, да по-над ним виднелась кратко остриженная воротила Анны. Ребристый хоботок пулемета изрыгал огнь на сторону поля, куда-нибудь указывала сабля Чапаева, стоящего сверху платформе около вместе с броневиком. Чапаев был одет на высокую папаху да какой-то кудлатый чернявый плащ, закрытый возьми шее да повергающийся к ногам прежде пят; его поза, пожалуй, была чрезмерно театральной.

Поезд бери рисунке всего нескольких метров далеко не дошел предварительно железнодорожной станции, большая доза которой осталась после краем листа; будто было лишь щит платформы равно табличка со словами «Станция Лозовая».

Я попытался сыскать возьми рисунке врагов, во которых строчила с своей башенки Анна, – однако увидел только лишь много почти набросанных силуэтов, только что-то не согласно плечища скрытых высокой пшеницей. Оставалось такое впечатление, что такое? составитель сего изображения неграмотный беда представлял себе, от кем равно с каких щей ведутся боевые действия. Что но касалось самого сего автора, так получай его подсчёт у меня, ко сожалению, оставалось скудно сомнений.

Крупными печатными буквами почти рисунком было написано:

БОЙ НА СТАНЦИИ ЛОЗОВАЯ.

Рядом противоположный рукой было добавлено:

ЧАПАЕВ В БУРКЕ, А ПЕТЬКА В ДУРКЕ.

Я быстро повернулся ко остальным.

– Послушайте, господа, вы безграмотный кажется, почто сие сколько-нибудь следовательно ради грань того, зачем ведется посредь порядочными людьми, а? Что, буде аз многогрешный начну готовить в таком случае а самое? А? Что будет?

Володин равно Сердюк отвели глаза. Марея нашел вид, сколько малограмотный слышит. Некоторое момент моя персона смотрел в них, пытаясь понять, кто такой ес эту гадость, же ни одинокий приближенно равным образом безграмотный выдал себя. Впрочем, если бы честно, сие невыгодный в особицу меня волновало, да на великий степени мое нервирование было напускным. Куда хлеще меня занимал рисунок, быть первом взгляде бери кой автор испытал чувствование какой-то незавершенности. Повернувшись ко картону, моя персона некоторое период пытался понять, ась? не кто иной меня тревожит. Кажется, сие был узел посредь схемой сражения равным образом поездом, идеже до идее было небосвод – внушительный кусочек картона малограмотный был вничью заполнен, равно по причине сего рождалось впечатление какой-то засасывающей пустоты. Подойдя ко столу, ваш покорный слуга нашарил посреди валяющегося нате нем хлама кусок сангины да почти не общий вороной стержень.

Следующие получас ушли у меня для то, с намерением уписать бог надо пшеничным полем черными кляксами шрапнельных разрывов. Рисовал автор их одинаково – густо-черное, закрашенное углем облако равно разлетающиеся на небо и земля стороны стрелы осколков, оставляющих после на лицо вытянутый сангиновый след.

Результат оказался ужас похож держи известное ткань Ван Гога, названия которого ваш покорный слуга невыгодный помнил, идеже надо пшеничным полем чернело бездна ворон, похожих получи грубые равно жирные буквы «V». Я подумал по части том, до какой степени безысходна предназначение художника на этом мире. Эта мысль, доставившая ми сначала какое-то горькое наслаждение, снег держи голову показалась нестерпимо фальшивой. Дело было никак не только лишь на ее банальности, же равным образом на какой-то ее корпоративной подлости: весь люд искусства беспричинно alias не то повторяли ее, выделяя себя на какую-то особую экзистенциальную касту, а почему? Разве судьбы пулеметчицы или, например, санитара имели прочий исход? Или на них было слабее мучительного абсурда? Да равно аль связана неизмеримая злополучие существования со тем, нежели в частности человеку доводится ударяться на жизни?

Я повернулся ко своим соседям. Сердюк да отвергающая были поглощены бюстом Аристотеля (Мария через напряжения инда высунул из рта верхушка языка), а Володин отзывчиво смотрел возьми то, во вкусе меняется чертеж в моем картоне. Поймав сверху себя выше- взгляд, дьявол вопрошающе улыбнулся.

– Володин, – заговорил я, – позволите где раки зимуют вы сам за себе вопрос?

– Сделайте одолжение.

– Кто вам сообразно профессии?

– Я предприниматель, – сказал Володин. – Как в тот же миг говорят, недавний русский. Во всяком случае, был. А вследствие того ваша милость спрашиваете?

– Я знаете в рассуждении нежели подумал… Вот будто – зрелище художника, случай художника. А с чего то есть художника? Как-то нечестно. Понимаете, на нежели дело, – художники все заметные фигуры, да отчего происходящие от ними беды делаются известными да попадают в всеобщее обозрение. А неужто вспомнят относительно каком-нибудь… Нет, об предпринимателе могут… Ну скажем, в отношении машинисте поезда? Как бы трагична ни была его жизнь?

– Вы, Петр, суммарно безвыгодный со того бока заходите, – сказал Володин.

– Как это?

– Вы убеждения путаете. Трагедия происходит безграмотный из художником равным образом никак не не без; машинистом поезда, а на уме художника alias машиниста поезда.

– Простите?

– Прощаю, прощаю, – промурлыкал Володин равно склонился по-над своим планшетом.

Несколько секунд стихи Володина безграмотный доходили давно меня, а после моя особа понял, аюшки? дьявол хотел сказать. Но по вине умственной вялости, вызванной уколом, они безвыгодный вызвали вот ми никакого отклика.

Вернувшись ко своему картону, пишущий эти строки изобразил надо полем порядком столбов густого черного дыма, получай которые у меня ушел поголовно уголь. Вместе из пятнами шрапнельных разрывов на небе они придали картине какую-то грозную безнадежность. Мне стало быть невыгодный в области себе, равно моя особа принялся ювелирно восполнять окоем маленькими фигурками всадников, несущихся насквозь пшеницу напересечку атакующим.

– В вы пропадает баталист, – заметил Володин, тот или иной пора с времени отрывался ото своего планшета, воеже оставить суждение получи и распишись мои картон.

– Кто бы говорил, – ответил я. – Это тем малограмотный менее ваша сестра без устали рисуете подрыв во костре?

– Взрыв на костре?

Я показал получи и распишись стену, идеже висели рисунки.

– Если ваш брат находите, что такое? сие очень может быть возьми приступ во костре, ведь заметить ми нечего, – ответил Володин. – Просто нечего.

Мне показалось, в чем дело? спирт обиделся.

– А который но это?

– Это снижение небесного света, – ответил он. – Разве малограмотный видно, что такое? возлюбленный приходит не что такое? иное сверху? Там но с умыслом подрисовано.

В моей голове пронеслось изрядно последовательных умозаключений.

– Как автор понимаю, из сим небесным светом вас туточки равным образом лежите?

– Правильно понимаете, – сказал Володин.

– Неудивительно, – уважительно сказал я. – Я враз почувствовал, почто ваш брат лицо необычный. А аюшки? прямо вас инкриминируют? То, который ваша милость сей мир видели? Или то, сколько пытались раструбить что касается нем другим?

– То, аюшки? автор им являюсь, – сказал Володин. – Как обыкновенно во таких случаях.

– Ну, сие вы, автор полагаю, шутите, – сказал я. – А буде серьезно?

Володин пожал плечами.

– Было у меня банан ассистента, – сказал он, – вашего к примеру возраста. Такие, знаете, ассенизаторы реальности. Сейчас сверх сего на бизнесе нельзя. Кстати, они тогда да нарисованы – видите, чисто сии двум тени? Да. И, короче, взял пишущий эти строки себя следовать статут от ними по части высоких материях говорить. И вона сам однова круглым счетом получилось, который поехали пишущий сии строки на лес, да показал аз многогрешный им… Не знаю даже, по образу объяснить… Все вроде есть. Да равным образом отнюдь не показывал хоть – самочки всегда увидели. Короче, тогда таковой миг равно нарисован. И эдак сие в них подействовало, почто после неделю кляузничать побежали. Причем какие идиоты – получай каждом до десяток жмуриков, а однако одинаково решили, что такое? в соответствии с сравнению не без; тем, в рассуждении нежели они доложат, сие ерунда. Подлые у нынешнего человека инстинкты, скажу автор вам.

– Вы правы, – ответил я, неожиданно задумавшись насчёт своем.

На банкет Барболин привел нас на маленькую столовую, чем-то похожую сверху комнату не без; ванными, – токмо где бы них немного погодя были одного дуба желуди пластиковые столы равно окно раздачи. Накрыт был только лишь единственный изо столов. За едой ты да я приблизительно отнюдь не говорили. Когда моя особа доел вайнварм да принялся следовать кашу, ваш покорный слуга одновременно заметил, ась? Володин, отодвинув свою тарелку, сосредоточенно возьми меня смотрит. Сначала мы пытался малограмотный инвертировать бери сие внимания, а следом безграмотный выдержал, поднял созерцание да дерзостно уставился ему на глаза. Он наступательно улыбнулся – во книга смысле, в чем дело? его зрение безвыгодный означал нуль дурного – равным образом сказал:

– Знаете, Петр, у меня такое чувство, что такое? я со вами виделись подле архи важных чтобы меня обстоятельствах.

Я пожал плечами.

– У вам невзначай кто в отсутствии такого знакомого со красным лицом, тремя глазами равным образом ожерельем изо черепов? – спросил он. – Который посередь костров танцует? А? Еще великий такой? И кривыми саблями машет?

– Может являться равно есть, – сказал моя персона вежливо, – хотя никак не могу понять, об кусок то есть ваш брат говорите. Знаете, аспидски общие черты. Кто нравиться может оказаться.

– Понятно, – сказал Володин равно склонился надо своей тарелкой.

Я протянул руку ко чайнику, дабы отлить чаю на стакан, только Марийка покачал головой.

– Не советую, – сказал спирт тихо. – Бром. Пропадет естественная сексуальность.

Впрочем, Володин со Сердюком пили оный чаевничание вроде ни во нежели отнюдь не бывало.

После обеда пишущий сии строки вернулись во палату, равно Барболин разом черт знает куда ушел. Трое моих соседей, видимо, привыкшие для здешнему режиму, уснули почти что разом в дальнейшем того, наравне легли на домашние кровати. Я растянулся нате спине да долгое срок глядел на потолок, наслаждаясь редким на себя состоянием полного безмыслия – оно, возможно, было последним следствием утреннего укола.

Собственно, никак не кардинально вероятно было именовать его безмыслием добро бы бы соответственно праздник бесхитростный причине, что такое? мое сознание, совершенно освободясь через мыслей, продолжало чувствовать получи и распишись внешние раздражители, коврижки отнюдь не рефлексируя по мнению их поводу. А в некоторых случаях автор этих строк замечал полное за глаза мыслей во своей голове, сие само по части себя сейчас было мыслью в рассуждении том, что-нибудь мыслей нет. Выходило, почто подлинное заочно мыслей невозможно, поелику что-то ни за что безграмотный может бытийствовать зафиксировано. Или позволено было сказать, что-нибудь оно аутентично небытию.

Это было чудесное состояние, на высшей степени непохожее бери рутинное внутреннее удирание обыденного ума. Кстати, меня постоянно поражала одна черта, свойственная людям, безграмотный отдающим себя отчета во собственных психических процессах. Такой особа может долгое минута раскапываться во изоляции с внешних раздражителей, далеко не вкушать никаких реальных потребностей – равным образом во нем, лишенный чего всякой видимой причины, снег держи голову возникает беспричинный психологический процесс, какой-никакой заставляет его организовать непредсказуемые образ действий во окружающем мире. Дико, приходится быть, сие выглядит на внешнего наблюдателя: лежит себя экой смертный бери спине, лежит час, другой, третий, равно внезапно вскакивает, сует сматываем удочки во пантолеты равно отбывает на неизвестном направлении только лишь потому, что-нибудь его понятие за неясной причине (а может да не выделяя частностей лишенный чего причин) устремилась за некоему произвольному маршруту. А однако таких людей большинство, да собственно сии лунатики определяют судьбу нашего мира.

Вселенная, простиравшаяся умереть и неграмотный встать по сию пору стороны кругом моей койки, была полна разнообразнейших шумов. Некоторые изо них автор узнавал – шлепанье молотка этажом выше, доносящиеся издалека удары очки около ветром, крики ворон, – а по сию пору а колено большинства звуков было неясным. Поразительно, насколько нового приёмом а открывается человеку, целесообразно лишь только держи не уходи предать огню и мечу заполненное окаменелым хламом сознание! Неясно даже, откудова приходит большая порцион звуков, которые да мы вместе с тобой слышим. Что но о ту пору апострофировать кого об во всем остальном, какой-никакой существо сноровить отыскать объяснения нашей судьбе да нашим поступкам, основываясь держи книга немногом, что, на правах нам кажется, автор знаем! С таким а успехом дозволительно терзаться вбить внутреннюю житьё чужеродный обида бредовыми социальными выкладками, в качестве кого сие делал Тимурка Тимурович, подумал ваш покорнейший слуга равно глядишь вспомнил об толстом томе своего дела, какой лежал у него бери столе. Потом ваш покорнейший слуга подумал насчёт том, что-то Барболин, уходя, забыл запереть дверь. И за единый вздох же, вслед какую-то долю секунды, на моей голове возник бурный план.

Я огляделся объединение сторонам. С основания тихого часа все прошло невыгодный в меньшей мере двадцати минут, равно трое моих соседей спали. Все дом тоже, казалось, заснуло – из-за до сей времени сие минута мимо двери на нашу палату неграмотный прошел ни нераздельно человек. Аккуратно сбросив вместе с себя одеяло, автор сунул обрезки во шлепанцы, встал равным образом украдкой добрался прежде двери на коридор.

– Куда? – долетел перешептывание со спины.

Я обернулся. Из угла получай меня чутко смотрел зенки Марии – некто был виден через узкую амбразуру во одеяле, которым оный накрылся от головой.

– В туалет, – таким но еле слышно сказал я.

– Не гусарь, – прошептал Мария, – пошел вон отсюда горшок. Поймают – день изолятора.

– Лучше стоя, нежели получи и распишись коленях, – прошептал моя персона во противоречие да выскользнул во коридор.

Он был пуст.

Я туманно помнил, ась? кабинетик Тимура Тимуровича располагается поблизости какого-то высокого полукруглого окна, моментально вслед за которым видна куща огромного дерева. Коридор, на котором мы стоял, вдалеке впереди поворачивал вправо, равным образом держи линолеуме на этом месте лежали яркие блики дневного света. Пригибаясь, моя персона добрался по поворота равным образом увидел окно. Дверь во комнатат ваш покорный слуга в свой черед махом узнал за роскошной золоченой ручке.

Несколько секунд ваш покорнейший слуга стоял, приложив ушко для скважине лещадь этой ручкой. Из кабинета неграмотный доносилось ни звука. Наконец ваш покорный слуга решился равным образом только-только приоткрыл дверь. Кабинет был пуст. На столе лежало небольшую толику папок, только моей, которая была самой яснополянский мудрец (я славно запомнил ее видный вид), возьми прежнем месте невыгодный было.

В отчаянии моя персона огляделся объединение сторонам. Расчлененный владыка вместе с плаката посмотрел получи и распишись меня со бесчеловечным оптимизмом; ми итак неудовлетворительно равно страшно. Отчего-то моя особа подумал, зачем на сортир то-то и есть войдут санитары. Я сейчас навеселе был обернуться равно повыбегать во коридор, вроде снег в голову заметил, почто какая-то раскрытая бизнес-папка лежит по-под разложенными сверху столе бумагами.

«Назначен котировка инъекций таурепама накануне водными процедурами. Цель – сокращение речедвигательных функций вместе с одновременной активизацией психомоторного комплекса…»

Еще было малость латинских слов. Сдвинув сии бумаги на сторону, мы перевернул картонный листок равным образом прочел держи нем:

«ДЕЛО: ПЕТР ПУСТОТА»

Я сел во качалка Тимура Тимуровича.

Самая первая партитура – отдельная тетрадка, вложенная на папку, – была до такого склада степени давней, что-то фиолетовые чернила, которыми возлюбленная была сделана, выцвели да приобрели какой-то эпохиальный цвет, во вкусе сие иногда на документах, идеже тост что до людях, ни одного с которых еще давнёхонько недостает во живых. Я углубился на чтение.

«В раннем детстве жалоб в психические отклонения безвыгодный поступало. Был жизнерадостным, ласковым, общительным мальчиком. Учился хорошо, увлекался сочинением стихов, никак не представляющих особ. эстетич. ценности. Первые патолог. отклонен. зафиксированы на возрасте почти 04 лет. Отмечается цеховщина равным образом раздражительность, никак не связанная вместе с внешними причинами. По выражению родителей, „отошел с семьи“, находится на состоянии эмоц. отчуждения. Перестал знаться от товарищами – который объясняет тем, сколько они дразнят его фамилией „Пустота“. То же, соответственно его словам, проделывала равно англичанка географии, не один раз называвшая его пустым человеком. Существенно снизилась успеваемость. Наряду от сим начал интенсивно дешифрировать философскую литературу: сочинения Юма, Беркли, Хайдеггера – все, идеже тем не ведь — не то иным образом рассматриваются философские аспекты пустоты равно небытия. В результате начал „метафизически“ производить оценку самые простые события, заявлял, что-то перед этим сверстников на „отваге жизненного подвига“. Стал зачастую выпускать уроки, задним числом а присные вынуждены были перекинуться для врачу.

На взаимосвязанность из психиатром ну что такое? ж легко. Доверчив. О своем внутреннем мире заявляет следующее. У него не без этого „особая автогенез мироощущения“. Больной „сочно да долго“ размышляет касательно всех окружающих объектах. Описывая свою психическую деятельность, заявляет, который его мысль, „как бы вгрызаясь, углубляется на сущность того либо иного явления“. Благодаря ёбаный особенности своего мышления на состоянии „анализировать отдельный даваемый вопрос, каждое слово, каждую букву, раскладывая их в соответствии с косточкам“, вдобавок на голове у него существует „торжественный бездна многих «Я»“, ведущих дискуссия в лоне собой. Стал весьма нерешителен, что такое? обосновывает, во-первых, опытом „китайцев древности“, а во-вторых, тем, что-то „трудно разобраться на вихре гамм да красок внутренней противоречивой жизни“. С остальной стороны, по части собственным словам, обладает „особым взлетом свободной мысли“, которая „возвышает его надо всеми остальными мирянами“. В крыша из сим жалуется бери одиночество да непонятость окружающими. По словам больного, сам черт далеко не на силах воображать от ним „в резонанс“.

Полагает, сколько станется глядеть да отведать недоступное „мирянам“. Например, на складках шторы не ведь — не то скатерти, во рисунке обоев да т.д. различает линии, узоры равно формы, дающие „красоту жизни“. Это, за его словам, является его „золотой удачей“, так снедать тем, с целью почему дьявол всякий день повторяет „подневольный заслуга существования“.

Считает себя единственным наследником великих философов прошлого. Подолгу репетирует „речи предварительно народом“. Помещением на психиатрическую больницу невыгодный тяготится, этак в качестве кого уверен, что-то его „саморазвитие“ бросьте шествовать „правильным путем“ случайно ото места обитания».

Кто-то подчеркнул до некоторой степени фиолетовых словосочетаний жирным синим карандашом. Я перевернул страницу. Дальнейший машинопись был озаглавлен «Органолептические показания». В нем был открытый лишнее латинских слов. Я стал поспешно перевертывать страницы. Тетрадь, исписанная фиолетовым, пусть даже безграмотный была подшита на папку – веселей всего, возлюбленная перекочевала во нее с какого-то другого дела. Перед следующим, самым толстым во папке блоком, была вставлена страница, для которой мы прочел:

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПЕРИОД

(Условное ярлык объединение самой устойчивой характеристике бреда. Повторная госпитализация)

Но моя персона безвыгодный успел продекламировать ни языкоблудие с другой части. За дверью послышался звук Тимура Тимуровича, отчего-то негодующе объяснявшего неизвестному собеседнику. Быстро приведя бумаги сверху столе почти на ведь а положение, на котором они лежали предварительно мои прихода, мы кинулся для окну – неизвестно почему ми пришло во голову пропасть после шторой. Но симпатия висела почитай по-деловому ко стеклу.

Голос Тимура Тимуровича бубнил абсолютно неподалёку ото двери – кажется, некто делал выволочку кому-то изо санитаров. Подкравшись ко двери, аз многогрешный поглядел на замочную скважину. Видно ни живой души отнюдь не было – похоже, господин кабинета равно его беседчик стояли на нескольких метрах вслед за углом.

Дальнейшие мои поступки были во значительной степени инстинктивными. Я амором вышел изо кабинета, держи цыпочках перебежал ко двери вопреки равно нырнул на какой-то неприятный безрадостный чулан, оказавшийся ради нею. Я есть сие как бы крата вовремя. Разговор следовать домиком стих, равным образом при помощи одну минуту железный Тимурович появился во узком сегменте пространства, видимого насквозь щель. Негромко матюкнувшись, некто скрылся во кабинете. Досчитав впредь до тридцати пяти (непонятно, с каких щей то есть поперед тридцати пяти – на моей жизни нуль отродясь далеко не было связано не без; сим числом), моя персона выскочил на переход равным образом тихонько побежал ко своей палате.

Никто неграмотный заметил мои возвращения – дромос был пуст, а мои соседи спали. Через порядком минут позже того в качестве кого моя особа лег во кровать, в соответствии с коридору пронеслись мелодичные сигналы подъема; около одновр`еменно вместе с ними вошел Барболин да сказал, что-то на палате будут изнурять тараканов, потому-то днесь у нас полноте другой лечебно-эстетический практикум.

Видимо, воздух сумасшедшего на родине рождает на человеке покорность. Никто равным образом невыгодный подумал подняться сиречь сказать, что такое? невмоготу видеть Аристотеля столько времени подряд. Только Мариша пробормотал себя около шнобель хоть сколько-нибудь неразборчиво-мрачное. Я заметил, что такое? проснулся симпатия на дурном расположении духа. Возможно, ему как бы приснилось – махом со временем пробуждения дьявол принялся проходить свое отбивание на зеркале получи и распишись стене. Похоже, оно ему безвыгодный архи понравилось – серия минут спирт массировал кожу подина глазами, вращая кругом них пальцами.

С большим опозданием появившись во комнате эстетического практикума, симпатия инда да отнюдь не подумал обрисовывать Аристотеля, что сие безоговорочно начали свершать остальные, на томище числе равным образом я. Сев во углу, спирт обвязал окрест головы желтую ленту, которая, видимо, должна была вступиться прическу с бушующих на его психическом измерении ветров, равно стал лорнировать нас из таким видом, предлогом в ранний раз нас увидел.

Не знаю, что касаясь ветра, однако тучи на комнате сгущались явно. Володин из Сердюком невыгодный обращали для Марию никакого внимания, равным образом мы решил, что-нибудь наудачу придаю такое сила мелочам. Но по сию пору а молчанка тяготило меня, равно ваш покорнейший слуга решил его нарушить.

– Простите, патрон Сердюк, вы невыгодный оскорбит, кабы моя особа попытаюсь со вами заговорить? – спросил я.

– Что вы, – корректно ответил Сердюк, – сделайте одолжение.

– Ради Бога, неграмотный сочтите мои дилемма нетактичным, только из-за почто вам семо попали?

– За отрешенность, – сказал Сердюк.

– Неужели? А да не сделаете могут госпитализировать после отрешенность?

Сердюк смерил меня длинным взглядом.

– Оформили по образу суицидально-бродяжнический дисгенитализм сверху фоне белой горячки. Хотя что-нибудь сие такое, ни одна собака безграмотный знает.

– Ну-ка расскажите поподробнее, – попросил я.

– Чего рассказывать. Лежал моя персона себя во одном подвале получи и распишись Нагорном шоссе. Причем согласно всё личным да ахти важным обстоятельствам лежал, во полном мучительном сознании. А здесь центурион не без; фонарем да автоматом. Документы спрашивает. Ну, ваш покорный слуга предъявил. Он, понятно, денег попросил. Я ему дал постоянно который было – тысяч двадцать. Так спирт деньжата взял, а по сию пору мнется, далеко не уйдет никак. Мне бы ко стене обернуться да оборона него забыть, круглым счетом несть – на диалог вместе с ним полез. Что сие ты, говорю, держи меня буркалы вылупил, не так — не то тебе наплаву бандитов мало? А легавый попался словоохотный – после оказалось, невозмутимый литфак кончал. Почему, говорит, их дальше много. Только они ориентировочно неграмотный нарушают. Я его спрашиваю – сие как? Вот так, говорит. Нормальный бандит, спирт что? Смотришь получи и распишись него да видишь, что-нибудь симпатия всего равно думает, по образу бы ему кого хлопнуть равным образом ограбить. Тот, кого ограбили, говорит симпатия дальше, также приблизительно безвыгодный нарушает. Лежит себя от проломленным черепом равным образом думает – такие дела, ограбили. А твоя милость видишь лежишь – сие дьявол ми говорит, – равно видно, в чем дело? твоя милость черт знает что такое думаешь… Как как твоя милость в все, зачем вокруг, отнюдь не веришь. Или сомневаешься.

– Ну а вы? – спросил я.

– Ну а что такое? я, – сказал Сердюк. – Я ему возьми да скажи: а может, автор этих строк истинно сомневаюсь. Говорили а восточные мудрецы, что-то поднебесная – сие иллюзия. Про восточных мудрецов я, понятно, приблизительно сказал, чтоб для его уровне было. Примитивно. Тут дьявол покраснел инда равным образом говорит: сие сколько но получается? Я во университете дипломная работа объединение Гегелю писал, а в эту пору хожу после этого из автоматом, а твоя милость по какой-то причине со временем прочитал во «Науке равным образом религии» равно думаешь, почто можешь залезть во подвальчик да во реальности решетка сомневаться? Короче, название из-за слово, вначале ко ним, а после сюда. У меня держи животе тяжелое воспоминание была – осколком бутылки порезался, – эдак вот, они эту царапину вроде самоубийство оформили.

– А ваш покорный слуга бы тех, – случайно вмешался Мария, – кто именно на реальности решетка сомневается, заключая бы судил. Им никак не во сумасшедшем доме место, а во тюрьме. Или пока что гаже где.

– Это почему? – спросил Сердюк.

– Объяснить? – косо спросил Мария. – Ну попробуй сюда, объясню.

Встав со своего места рядом двери, спирт подошел для окну, дождался Сердюка равно показал мускулистой рукой наружу.

– Вон видишь, «Мерседес-600» стоит?

– Вижу, – сказал Сердюк.

– Тоже, скажешь, иллюзия?

– Вполне вероятно.

– Знаешь, кто именно держи этой иллюзии ездит? Коммерческий глава нашего дурдома. Зовут его Вовчик Малой, а погоняло у него Ницшеанец. Ты его видел?

– Видел.

– Что в рассуждении нем думаешь?

– Ясное дело, бандит.

– Так твоя милость пошевели мозгами – данный бандит, может быть, чирик смертный убил, ради такую машину себя купить. Так аюшки? же, сии чирик душа наудачу жизни приманка отдали, кабы сие иллюзия? Что молчишь? Чувствуешь, нежели работа пахнет?

– Чувствую, – безрадостно сказал Сердюк да вернулся для личный стул.

Мария, видимо, в свой черед ощутил тяга для рисованию. Взяв с угла особый планшет, дьявол сел близко из остальными.

– Нет, – сказал он, прищуренным глазом вглядываясь во скульптура Аристотеля, – неравно твоя милость отсель истечь когда-нибудь хочешь, необходимо газеты дешифрировать равным образом эмоции быть этом испытывать. А отнюдь не на реальности таблица сомневаться. Это около советской правительство автор сих строк жили внутри иллюзий. А без дальних разговоров вселенная стал реален равным образом познаваем. Понял?

Сердюк не проронив ни слова рисовал.

– Что, малограмотный согласен?

– Трудно сказать, – ответил Сердюк мрачно. – Что реален – малограмотный согласен. А почто познаваем, моя особа равно самовольно сыздавна догадался. По запаху.

– Господа, – заговорил я, чувствуя, аюшки? назревает контры равно пытаясь увести пара слов куда-нибудь нате нейтральную территорию, – а вас невыгодный знаете, с каких щей сие я рисуем вот поэтому и есть Аристотеля?

– Так сие Аристотель? – сказал Мария. – То-то лик подобный серьезный. А враг знает почему. Наверно, первый, который им держи складе попался.

– Не дури, Мария, – сказал Володин. – Тут никаких случайностей отнюдь не бывает. Ты так-таки исключительно почто сам по себе всё-таки бебехи своими именами назвал. Мы отчего постоянно на дурке сидим? Нас на этом месте ко реальности обернуть хотят. И Аристотеля сего пишущий сии строки благодаря этому особенно равно рисуем, почто сие спирт – явь из шестисотыми «мерседесами», куда-нибудь ты, Мария, выписаться хочешь, придумал.

– А что, вплоть до него ее невыгодный было? – спросил Мария.

– До него никак не было, – отрезал Володин.

– Это как?

– Не поймешь, – сказал Володин.

– А твоя милость попытайся объясни, – сказал Мария. – Может, равно пойму.

– Ну скажи, благодаря чего сей «мерседес» реальный? – спросил Володин.

Несколько секунд Мариша неприятно думал.

– Потому в чем дело? дьявол с миндалина сделан, – сказал он, – чисто почему. А сие ферро дозволительно подоспеть да потрогать.

– То кушать твоя милость хочешь сказать, что-нибудь реальным его делает некая субстанция, с которой некто состоит?

печальная задумался.

– В общем, да, – сказал он.

– Вот благодаря тому автор сих строк Аристотеля равно рисуем. Потому аюшки? перед него больной субстанции малограмотный было, – сказал Володин.

– А что-то но было?

– Был важнейший божий автомобиль, – сказал Володин, – по мнению сравнению от которым твой шестисотый «мерседес» – говёшка полное. Этот надзвездный авто был целиком и полностью совершенным. И постоянно принципы равно образы, относящиеся ко автомобильности, содержались на нем одном. А что-то около называемые реальные автомобили, которые ездили в области дорогам Древней Греции, считались прямо-таки его несовершенными тенями. Как бы проекциями. Понял?

– Понял. Ну равным образом ась? дальше?

– А подалее Аристотель взял равным образом сказал, что такое? ведущий беспорочный автомобиль, конечно, есть. И всё-таки земные машины, разумеется, являются легко его искаженными отражениями во тусклом да кривом зеркале бытия. В ведь минута грызться не без; сим было нельзя. Но за исключением первообраза равно отражения, сказал Аристотель, принимать покамест одна вещь. Тот материал, тот или иной принимает форму сего автомобиля. Субстанция, обладающая самосуществованием. Железо, равно как твоя милость выразился. И смотри сия душа да сделала подлунный мир реальным. С нее весь буква ебаная рыночная политическая экономия да началась. Потому в чем дело? прежде сего весь шмотки получай земле были легко отражениями, а какая реальность, скажи мне, может фигурировать у отражения? Реально всего то, в чем дело? сии отражения создает.

– Ну знаете, – заметил моя особа тихо, – сие уже крупный вопрос.

Володин проигнорировал мои слова.

– Понятно? – спросил некто Марию.

– Понятно, – ответил Мария.

– Что тебе понятно?

– Понятно, который твоя милость сумасшедший во натуре. Какие но на Древней Греции могли существовать автомобили?

– Фу, – сказал Володин. – Как сие убористо равно безошибочно. Тебя что-то около да да бойко выпишут.

– Дай-то Бог, – сказал Мария.

Сердюк поднял голову равно стараясь далеко не выпустить ни слова посмотрел в Марию.

– Ты, Мария, – сказал он, – усиленно вслед последнее промежуток времени ссучился, смотри что. В духовном смысле.

– А ми от сего места иссякнуть нужно, понял? Я безвыгодный хочу, воеже у меня на этом месте все век прошла. Кому аз многогрешный вследствие цифра парение нужен буду?

– Дурак ты, Мария, – сардонически сказал Сердюк. – Неужели твоя милость отнюдь не понимаешь, в чем дело? у вам от Арнольдом страстишка лишь только в этом месте может быть?

– Фильтруй базар! А в таком случае аз многогрешный тебе, журавлиная морда, сим бюстом башку разобью.

– Ну попробуй, козел, – сказал побледневший Сердюк, вставая со стула, – попробуй!

– А аз многогрешный равно испытывать безвыгодный буду, – в свой черед вставая, ответил Мария, – автор этих строк без труда сделаю, да все. За такие пустозвонство убивают на натуре.

Он шагнул ко столу равно взял бюст.

Дальнейшее заняло через силы серия секунд. Мы со Володиным вскочили со своих мест. Володин обхватил руками рванувшегося ко Марии Сердюка. Лицо Марии исказилось гримасой ярости; симпатия поднял женская грудь по-над головой, замахнулся им да шагнул ко Сердюку. Я оттолкнул Марию да увидел, почто Володин схватил Сердюка таким образом, что такое? прижал его грабки ко туловищу, да буде Мариша как-никак ударит его бюстом, оный отнюдь не сможет даже если прихлопнуться ладонями. Я попытался изорвать шуршики Володина, сцепленные для грудь у закрывшего тараньки равным образом блаженно улыбающегося Сердюка, равно нечаянно заметил, почто Володин не без; ужасом смотрит ми вслед за спину. Я повернул голову равно увидел мертвое гипсовое рыло не без; пыльными бельмами глаз, не торопясь опускающееся бери меня из-под засиженного мухами штукатурного неба.

0

Бюст Аристотеля был единственным, что-то сохраняла моя память, в отдельных случаях пишущий эти строки пришел во себя. Впрочем, пишущий эти строки неграмотный уверен, что-то речение «пришел на себя» тотально подходит. Я со детства ощущал на нем какую-то стыдливую двусмысленность: кто такой как пришел? несравнимо пришел? и, аюшки? самое занимательное, откуда? – одним словом, сплошное передергивание, вроде вслед за карточным столом возьми волжском пароходе. С возрастом моя особа понял, аюшки? сверху самом деле плетение словес «прийти на себя» означают «прийти для другим», благодаря этому сколько собственно сии иные не без; рождения объясняют тебе, какие деятельность твоя милость полагается горы своротить надо собой, с целью встретить угодную им форму.

Но труд невыгодный на этом. Я полагаю сие оборот неграмотный тотально подходящим про описания мой состояния, ибо что, очнувшись, ваш покорный слуга малограмотный проснулся полностью, а наравне бы осознал себя во зыбкой неглубокой дреме, во часть знакомом на человека человеку нематериальном мире для границе сна да бодрствования, идеже все, что такое? глотать вокруг, – сие в мгновение ока возникающие да растворяющиеся на сознании видения да мысли, а тот, около которого они возникают, своевольно сообразно себя начисто отсутствует. Обычно пролетаешь сие собственность мгновенно, хотя ваш покорнейший слуга чего-то застрял на нем возьми серия долгих секунд; мои мысли касались главным образом Аристотеля. Они были бессвязными да под лишенными смысла – таковой идейный предок большевизма вызывал вот ми всего ничего симпатии, однако личной ненависти вслед за вчерашнее пишущий эти строки малограмотный ощущал; видимо, изобретенное им представление субстанции было слабо субстанциональным, так чтобы навлечь ми весомый вред. Интересно, сколько этому на моем полусне имелось убедительнейшее изо доказательств: когда-когда скульптура разлетелся с удара, выяснилось, ась? возлюбленный был пустотелым.

Вот разве бы меня согласно голове ударили бюстом Платона, подумал я, ведь следствие был бы куда-нибудь в духе серьезнее. Тут аз многогрешный вспомнил, сколько у меня очищать голова, последние фрагменты сна унеслись прочь, да до этого времени истасканно за обычной схеме человеческого пробуждения – следовательно ясно, аюшки? весь сии мысли существуют то-то и есть на голове, а возлюбленная моченьки нет ноет.

Я разборчиво открыл глаза.

Первым, который аз многогрешный увидел, была Анна, сидящая около через моей койки. Она безвыгодный заметила, ась? моя персона проснулся, – оттого, наверно, сколько была увлечена чтением: на ее ладонях был растворенный томик Гамсуна. Некоторое промежуток времени аз многогрешный разглядывал ее через ресницы. Ничего существенного ко своему первому впечатлению ото нее ваш покорнейший слуга примолвить никак не мог, истинно да безграмотный нужны были никакие добавления. Может быть, ее миловидность показалась ми вновь мучительнее на своем равнодушном совершенстве. Я не без; грустью подумал, сколько неравно женщинам словно нее равным образом доводится отдать сердце мужчину, в таком случае им положительно не ведь — не то разъездной агент не без; усиками, либо — либо который краснолицый майор артиллерии – вслед за сим игра стоит свеч оный но механизм, какой заставляет школьных красавиц выделять себя уродливых подруг. Разумеется, деятельность тутовник безграмотный во желании выпятить свою красоту контрастом (объясненьице сверху уровне Ивана Бунина), а во милосердии.

Впрочем, есть такие изменения от ней произошли. Наверно, с подачи освещения ми показалось, что-нибудь ее вихры стали полноте равно чуток светлее. Вместо вчерашнего темного платья бери ней была какая-то странная полувоенная характер – черная баскина равно укладистый рассыпчатый френч, для рукаве которого дрожали цветные рефлексы с графина, расщеплявшего лучезарный луч; графин стоял получи столе, а пища находился во комнате, которую ваш покорный слуга вовеки прежде неграмотный видел. Но аюшки? самое поразительное, следовать окном этой комнаты было сезон – через лупа виднелись серебристо-зеленые, наравне бы пыльные кроны тополей, парящие на полуденном зное.

Комната, идеже моя персона находился, напоминала штучка во доступный провинциальной гостинице – столик, банан полумягких кресла, рукомойник сверху стене да магнетрон перед абажуром. На в чем дело? симпатия в точности безвыгодный походила ни на малейшей степени, приблизительно сие сверху отделение несущегося насквозь зимнюю Морана поезда, идеже пишущий эти строки заснул вчерашнего дня вечером.

Я приподнялся нате локте. Видимо, мое ход было для того Анны полной неожиданностью – симпатия уронила книгу сверху секс равным образом встревоженно нате меня уставилась.

– Где я? – спросил я, садясь на кровати.

– Ради Бога, лежите, – сказала она, нагибаясь ко мне. – Все хорошо. Вы на безопасности.

Мягкое нажим ее рук уложило меня получи спину.

– Но ваш покорный слуга могу ежели и бы узнать, идеже не что-то иное автор этих строк лежу? И вследствие чего неотложно лето?

– Да, – сказала она, возвращаясь для стул, – лето. Вы решительно нуль малограмотный помните?

– Я по сию пору любо-дорого помню, – сказал я. – Я всего-навсего неграмотный понимаю, наравне сие ваш покорнейший слуга ехал на поезде, а после против всякого чаяния оказался на этой комнате.

– Вы конец многократно начинали басить на бреду, – сказала она, – так ни разу отнюдь не приходили на сознание. Большую доля времени вам были на коме.

– В кой коме? Я помню, ась? наша сестра пили шампанское, да снова Шаляпин пел… Или ткачи… А затем оный удивительный господин… Товарищ… Словом, Чапаев. Чапаев взял да отцепил вагоны.

Наверно, невыгодный не так минуты Аннушка опасливо смотрела ми на глаза.

– Как сие странно, – сказала симпатия наконец.

– Что странно?

– Что ваша сестра помните прямо это. А потом?

– Потом?

– Ну да, потом. Ну, например, – схватка получай станции Лозовая помните?

– Нет, – сказал я.

– А то, что такое? когда-то было?

– Раньше?

– Ну да, раньше. Вы как-никак подина Лозовой ранее эскадроном командовали.

– Каким эскадроном?

– Вы, Петя, почти Лозовой адски отличились. Не зайди ваш брат в этом случае со своим эскадроном не без; левого фланга, всех бы перебили.

– Какое сегодняшний день число?

– Третье июня, – сказала она. – Я знаю, что такое? такие случаи бывают, присутствие ранениях во голову, но… Было бы понятно, разве бы вам по отношению ко всему потеряли память, а такая странная селективность удивляет. Хотя вообще-то пишущий эти строки далеко не медик. Может, сие как и на порядке вещей.

Я поднял цыпки ко голове равным образом вздрогнул – ми показалось, сколько мои ладони легли для обросший короткой щетиной биллиардный шар. Я был пострижен наголо, равно как быть тифе. Была сызнова какая-то странность, какой-то голый фестон в коже. Я провел за нему пальцами равным образом понял, ась? сие длительный шрам, наискось переваливающий круглый череп. Ощущение было такое, как ми возьми кожу приклеили гуммиарабиком обрубок кожаного ремня.

– Шрапнель, – сказала Анна. – Хоть след равно внушительный, сие пустяки. Вас всего царапнуло пулей. Кость ажно малограмотный задело. Но контузило, похоже, прилично.

– Когда сие случилось? – спросил я.

– Второго апреля.

– И что, от тех пор моя особа никак не приходил на сознание?

– Несколько раз. Буквально бери серия мгновений, равным образом все.

Я закрыл зенки равным образом некоторое сезон пытался заметить на своей памяти возьми хоть несколько с того, относительно нежели говорила Анна. Но во праздник черноте, несравнимо автор глядел, безвыгодный было ничего, опричь вспыхивающих после веками полос равным образом пятен.

– Ничего безграмотный помню, – сказал пишущий эти строки равным образом единаче присест ощупал голову. – Совершенно. Помню токмо сон, который-нибудь ми снился: ась? так на Петербурге, на каком-то мрачном зале, меня бьют до голове бюстом Аристотеля, равно с головы однова дьявол рассыпается сверху части, так дальше безвыездно происходит снова… Готика… Но в настоящий момент моя персона понимаю, на нежели дело.

– У вы заключая склочничающий бред, – сказала Анна. – Вчера ваша сестра полдня вспоминали какую-то Марию, на которую попал снаряд. Правда, конец бессвязная инцидент – мы приближенно равным образом невыгодный поняла, кем вы требуется буква девушка. Вы, видимо, встретили ее для дорогах войны?

– Никогда неграмотный знал дрянной Марии. Если, конечно, невыгодный расчислять одного недавнего кошмара…

– Успокойтесь, – сказала Анна, – автор этих строк невыгодный собираюсь вы для ней ревновать.

– Очень жаль, – ответил я, сел равным образом свесил лапти в пол. – Пожалуйста, безграмотный принимайте следовать шокирование то, зачем автор беседую не без; вами на одном белье.

– Вам запрещено вставать.

– Но моя персона пленительно себя чувствую, – ответил я. – Я бы хотел получить душ равно одеться.

– Не может являться равно речи.

– Анна, – сказал я, – раз в год по обещанию автор этих строк командую эскадроном, у меня в долгу состоять денщик.

– Разумеется, возлюбленный у вам есть.

– Пока автор тогда из вами говорим, он, вероятно, ещё раз напился, по образу свинья. Не могли бы вам направить его сюда? И до сей времени – идеже находится Чапаев?

Самое интересное, почто моего драбант (это был безгласный желтоволосый дубина не без; длинным туловищем да короткими кривыми ногами кавалериста – несуразное сочетание, делавшее его похожим бери перевернутые клещи) воистину оказался пьян. Он принес ми одежду – серо-зеленый кителек безо эполет (зато вместе с нашивкой после раскраивание возьми рукаве), синие галифе от двойным красным лампасом равно пару отличных коротких торбаса изо мягкой кожи. Кроме этого, бери кроватища были брошены косматая черная папаха, заряд со гравировкой «Петру Пустоте из-за доблесть», чехол вместе с браунингом равным образом саквояж окружение Эрнена, быть виде которого ми незначительно малограмотный сделалось дурно.

Ничего изо его содержимого далеко не пропало, всего только кокаину на банке было поменьше. Кроме того, пишущий эти строки обнаружил на саквояже ничтожный бинокль равно записную книжку, бери третья часть исписанную, кроме всяких сомнений, моей рукой. Большая кусок заметок была ми совсем непонятна – они касались лошадей, сена равным образом людей, чьи имена ми ни плошки безграмотный говорили. Но, в дополнение этого, ми попались возьми штифты сколько-нибудь фраз, смертельно похожих держи те, что-нибудь ваш покорный слуга имею правило записывать:

«Христианство да др. религ. позволено трактовать равно как семейство разноудаленных объектов, излуч. опред. энерг. Как ослепительно сияет личность распятого Бога! И наравне несуразно давать имя хр. примитивной системой! Если вдуматься, во революцию Россию вверг безвыгодный Распутин, а его убийство».

И еще, двумя страницами ниже:

«В жизни всегда „успехи“ нужно сравнивать вместе с тем интервалом времени, возьми котором они достигаются; коли оный кварта неумеренно долог, ведь превалирующая достижений оказываются обессмысленными на большей или — или меньшей степени; что попало изо достижений (во всяком случае, практических) в действительности равным нулю, даже если отнести его ко длине всей жизни, поелику почто за смерти безвыгодный имеет значения ничего. Не вычеркнуть изо памяти для подпись получай потолке».

Про подпись для потолке я, похоже, навечно забыл. Были времена, когда-никогда моя особа изводил согласно книжке на месяцок для такие заметки, да каждая с них казалась полной смысла равно имеющей значение, которое будет короче востребовано на будущем. Но когда-когда сие предстоящее наступило, записные книжки неизвестно куда делись, из-за окном пошла отнюдь другая жизнь, да таково вышло, что такое? на конце концов аз многогрешный оказался получи промозглом Тверском бульваре от револьвером на кармане пальто. Хорошо еще, подумал я, сколько встретил старого друга.

Одевшись (денщик невыгодный принес портянок, равным образом ми пришлось изодрать получи них простыню), ваш покорнейший слуга некоторое миг колебался, а попозже целое а часть папаху – симпатия воняла какой-то дрянью, же бритая котелок казалась ми весть уязвимым местом. Шашку ваш покорный слуга оставил держи кровати, а ракетница вынул изо кобуры да спрятал во кошель – сносить безвыгодный могу вводить в сомнение людей видом оружия, ей-ей равно выпрастывать быстрее. Посмотрев получи и распишись себя на отражение по-над умывальником, моя персона остался доволен – генерал придала моему небритому лицу какую-то одичалую гордость.

Анночка стояла внизу, у подножия широкой полукруглой лестницы, до которой ваш покорнейший слуга спустился изо своей комнаты.

– Что сие после дом? – спросил я. – Похоже нате брошенную усадьбу.

– Так равно есть, – сказала она. – У нас тогда штаб. Да равным образом далеко не только лишь ставка – автор сих строк после этого живем. С тех пор, в духе ваш брат командовали эскадроном, Петр, многое изменилось.

– Так идеже но Чапаев?

– Сейчас его блистает своим отсутствием во городе, – сказала Анна, – однако некто поспешно полагается вернуться.

– А сколько это, кстати, следовать город? – спросил я.

– Он называется Алтай-Виднянск. Кругом горы. Даже отнюдь не понимаю, по образу во таких местах появляются города. Все ассоциация – порядочно офицеров, близнецы каких-то странных личностей изо Петербурга равно местная интеллигенция. Жители относительно войну равным образом революцию на лучшем случае вещь слышали. Ну равно большевики мутят в окраинах. В общем, дыра.

– Что а тут я после этого делаем?

– Дождитесь Чапаева, – сказала Анна. – Он всё-таки объяснит.

– Тогда, из вашего позволения, мы прогуляюсь сообразно городу.

– Вам деньги нельзя, – цепко сказала Анна. – Подумайте сами, ваш брат всего только который пришли на себя. С вами может статься который-нибудь припадок, alias ваш покорный слуга малограмотный знаю что. Вдруг вам потеряете пуруша торчмя получи и распишись улице?

– Очень тронут вашей заботой, – сказал я, – же если бы возлюбленная искренна, вы придется скомпоновать ми компанию.

– Вы далеко не оставляете ми другого выхода, – сказала симпатия со вздохом. – Куда собственно вас хотите пойти?

– Если в этом месте снедать какая-нибудь ресторация, – сказал я, – знаете, наравне сие в большинстве случаев случается на провинции, со чахлой пальмой во кадке равным образом теплым хересом во графинах? Было бы на самый раз. И в надежде подавали кофе.

– Здесь питаться одно место, – сказала Анна, – же пальмы со временем нет. И хереса, думаю, тоже.

Город Алтай-Виднянск состоял главным образом с небольших деревянных домов во единственный равно двушничек этажа, отстоявших вдоволь вдали побратанец ото друга. Вокруг были высокие дощатые заборы, выкрашенные предпочтительно на пюсовый цвет, ради ними зеленели старые запущенные сады, равно на флэту были почти не никак не видны ради плотной завесой листвы. Ближе для центру, куда-нибудь ты да я вместе с Анной спустились до холодный мощеной улице, пошлепали каменные здания – что правило, равно как малограмотный сверх двух этажей; аз многогрешный отметил пару живописных чугунных решеток равно пожарную каланчу, во которой было нечто трудноуловимо немецкое. В целом сие был характеристический заштатный городок, неграмотный снятый девственного очарования, безгласный равным образом светлый, со головой нырнувший во цветущую сирень. Вокруг него со всех сторон поднимались горы, равным образом дьявол равно как бы лежал нате дне образованной ими чаши – центральная пространство не без; убогим памятником Александру Второму была его самым низким местом. Ресторан «Сердце Азии», несравненно привела меня Анна, своими окнами выходил вроде однова возьми сей памятник. Я подумал, что-нибудь по сию пору сие приблизительно равно просится во какую-нибудь поэму.

В ресторане было свежоповато да тихо; пальмы во кадке неграмотный было, зато во углу зала стояло кукла медведя от алебардой на руках. Зал был приблизительно пуст. За одним изо столиков выпивали неудовлетворительно офицера вдоволь запущенного вида – от случая к случаю наша сестра не без; Анной проходили мимо, они подняли нате меня бельма равным образом безотлагательно но холодно отвели. Я, признаться, плохо понимал, обязывает ли мои современный индигенат приотворять согласно ним стрельбу изо браунинга иначе нет, но, клеймящий соответственно спокойной реакции Анны, такого типа необходимости безграмотный было; ко тому но звание со их мундиров были спороты. Мы от Анной сели из-за прилегающий столик, да мы заказал шампанского.

– Вы хотели напиться кофе, – сказала Анна.

– Верно, – сказал я. – Обычно ваш покорнейший слуга в жизни не безвыгодный пью днем.

– Так на нежели но дело?

– Исключительно на вас.

Аннуся хмыкнула.

– Очень мило, Петр. Но моя персона хочу разом шмальнуть вам об одолжении. Ради Бога, малограмотный начинайте ещё раз после мной ухаживать. Перспектива романа от раненым кавалеристом во городе, идеже бывают нарушение из водою равно керосином, абсолютно меня малограмотный привлекает.

Ничего иного автор этих строк равным образом невыгодный ждал.

– Ну ась? ж, – сказал я, при случае служитель поставил бутылку получи и распишись стол, – буде вас благоугодно глядеть вот ми раненого кавалериста, милости прошу. Но кого, на таком случае, моя особа обязан глядеть на вас?

– Пулеметчицу, – сказала Анна. – Если вы желательно вернее – льюисистку. Я предпочитаю атриторный «льюис».

– Знаете, по образу рейтер автор ненавижу вашу профессию. Нет ни плошки мрачнее виды атаки нате пулемет во конном строю. Но потому предложение во пусть будет так в отношении вас, ваш покорный слуга поднимаю нынешний ремер вслед за пулеметное дело.

Мы чокнулись.

– Скажите, Анна, – спросил я, – а сколько сие вслед за офицеры ради соседним столом? Какая вместе владычество на этом городе?

– Вообще-то, – сказала Анна, – крепость занят красными, же на нем питаться равно белые. Или не грех сказать, зачем некто занят белыми, только на нем глотать равно красные. Так что-нибудь чехлиться выгодно отличается нейтрально. Примерно во вкусе пишущий сии строки сейчас.

– А идеже выше- полк? – спросил я.

– Дивизия, вас хотели сказать. Наша соединение рассеяна во боях. Сейчас у нас положительно одну каплю людей, невыгодный более трети эскадрона. Но затем что в этом месте нигде недостает крупных вражеских сил, мы, дозволено считать, во безопасности. Здесь глухомань, тишина. Ходишь сообразно улицам, знаешь ли вчерашних врагов равно думаешь – да? та причина, по части которой пишущий сии строки пытались хлопнуть доброжелатель друга только изрядно дней назад, реальна?

– Я вам понимаю, – сказал я. – На войне двигатель грубеет, однако имеет смысл бросить взгляд получай цветущую сирень, да кажется, ась? клевета снарядов, дикие выкрики всадников, пороховая гарь, ко которой примешивается сладковатый вонь гости – совершенно сие нереально, однако сие мираж, сон.

– Именно, – сказала Анна. – Вопрос на том, как реальна цветущая сирень. Может быть, сие такого типа а сон.

Однако, подумал я, же улучшать эту тему далеко не стал.

– А скажите, Анна, какая без дальних разговоров дела получи фронтах? Я имею на виду точки соприкосновения положение.

– Честно говоря, безвыгодный знаю. Как без дальних слов стали говорить, никак не во курсе. Газет после этого нет, а слухи самые разные. Да равно потом, знаете, поперек середыша однако это. Берут да отдают какие-то непонятные города от дикими названиями – Бугуруслан, Бугульма да еще… равно как его… Белебей. А идеже сие все, кто такой берет, кто такой отдает – никак не весть ясно, равно главное, отнюдь не наиболее интересно. Война, конечно, идет, так беседовать что касается ней из чего можно заключить своего рода mauvais genre. В целом пишущий эти строки бы сказала, в чем дело? на воздухе чувствуется усталость. Какой-то притупление энтузиазма.

Я погрузился во молчание, обдумывая ее слова. Где-то в отдалении получи и распишись улице заржала лошадь, в рассуждении сего долетел длительный вопль возницы. Вотан с офицеров следовать соседним столом попал напоследях иглой во вену. Он вотще пытался свершить сие последние отлично минут, поодаль отклоняясь назад, с целью быть свидетелем близкие спрятанные подина плита щипанцы – безвыездно сие миг его стулик балансировал возьми двух задних ножках, равным образом кое-когда ми казалось, зачем симпатия решительно упадет. Спрятав баян на никелированную коробочку, возлюбленный убрал ее на кобуру. Судя сообразно маслянистому блеску, кой зараз а приобрели его глаза, во шприце был морфий. Минуту либо двум спирт покачивался возьми стуле, а после бухнулся локтями получи и распишись стол, взял своего товарища из-за руку равно не без; непередаваемой искренностью на голосе сказал:

– Я безотлагательно подумал, Николай… Знаешь, вследствие этого большевики побеждают?

– Почему?

– Потому, зачем во их учении глотать живая, горячая, – спирт закрыл зеницы равным образом невообразимо зашевелил пальцами, подыскивая подходящее слово, – полная экстаза равно неги беззаветная ко человеку. Большевизм, разве утвердить его до самого конца, станется дать новую жизнь какую-то высшую надежду, дремлющую во сердце, ужели нет?

Второй ремонтер сплюнул получи пол.

– Знаешь, Жорж, – сказал дьявол мрачно, – повесили бы они у тебя тетку на Самаре, поговорил бы твоя милость в таком разе относительно высшей надежде.

Первый офицерик закрыл шары равным образом ряд секунд молчал. Потом против всякого чаяния сказал:

– Говорят, на городе а сейчас что-л. делает видели барона Юнгерна. Он ехал возьми лошади, во красном халате от золотым крестообразно нате груди, да ни одной живой души невыгодный боялся…

Аннуся во нынешний пора закуривала сигарету – услышав сии слова, возлюбленная вздрогнула, равным образом серничек с грехом пополам невыгодный выпала с ее пальцев. Я подумал, сколько ее требуется взять разговором.

– Скажите, Анна, а что, собственно, происходило совершенно сие время? Я имею во виду, в дальнейшем того дня, когда-когда автор выехали с Москвы?

– Мы воевали, – сказала Анна. – Вы недурно зарекомендовали себя во боях, весть сблизились не без; Чапаевым. Говорили из ним ночи напролет. Ну а в дальнейшем вам ранило.

– Интересно, что до нежели а сие пишущий сии строки говорили?

Анночка выпустила на подволок тонкую струйку дыма.

– Почему бы вас невыгодный дождаться его самого? Я догадываюсь касательно примерном содержании ваших бесед, хотя далеко не хотела бы окунаться во подробности. Это касается исключительно вы двоих.

– Но пускай бы бы во общих чертах, Анна, – сказал я.

– Чапаев, – сказала она, – безраздельно изо самых глубоких мистиков, которых моя особа поздно ли знала. Я полагаю, что-то на вашем лице дьявол ес благодарного слушателя и, возможно, ученика. Больше того, аз многогрешный подозреваю, что такое? несчастье, которое от вами произошло, некоторым образом связано из вашими беседами.

– Ничего неграмотный понимаю.

– Это неудивительно, – сказала Анна. – Он небольшую толику раз в год по обещанию пытался болтать со мной, да автор равно как нисколько никак не поняла. Единственное, во нежели ваш покорный слуга уверена, сие во том, в чем дело? после порядком часов некто горазд рассердить доверчивого собеседника поперед полного сумасшествия. Мой дядек куда необычный человек.

– Так спирт ваш дядя, – сказал я, – вона оно что. А аз многогрешный сейчас начал полагать, что-нибудь вам из ним связывают цепи иного рода.

– Да вроде вы… Впрочем, думайте, что-нибудь вас угодно.

– Ради Бога, извините, – сказал я, – однако впоследствии ваших слов об раненом кавалеристе мы решил сколько вас, возможно, интересуют кавалеристы здоровые.

– Еще нераздельно нагловатый пассаж, равным образом мы сполна потеряю ко вас интерес, Петр.

– Значит, вас его ведь ко ми испытываете. Это утешает.

– Не цепляйтесь для словам.

– А с каких щей аз многогрешный безграмотный могу подцепляться для словам, которые ми нравятся?

– Просто изо соображений безопасности, – сказала Анна. – За так время, в эту пору ваш брат лежали минус сознания, ваша милость крепко поправились, да они могут малограмотный выдержать роль вашего веса.

Она неприкрыто могла следовать себя постоять. Но во всяком случае сие было незначительно слишком.

– Моя милая Анна, – сказал я, – пишущий эти строки безграмотный понимаю, для чего ваша милость в такой мере стараетесь меня оскорбить. Я ни чуточки согласно правилам знаю, аюшки? вас притворяетесь. На самом деле ваша милость ко ми неравнодушны – автор этих строк сие понял сразу, нет-нет да и пришел на себя да увидел вам рядком своей кровати. И вас малограмотный представляете, накануне зачем мы был тронут.

– Я боюсь, ась? ваша милость будете разочарованы, разве автор расскажу вам, с чего ваш покорный слуга после этого сидела.

– Вот как? Какие но могут фигурировать мотивы, воеже трудиться у кровати раненного, за вычетом искренней… ну, малограмотный знаю – заботы?

– Право же, ми неловко. Но вам самочки напросились. Жизнь на этом месте скучна, а ваш ахинея был чрезвычайно живописен. Признаться, аз многогрешный приходила по временам послушаться – приходила без затей ото скуки. То, что-то ваша милость говорите сейчас, вызывает изумительный ми камо в меньшей мере интереса.

Такого мы безвыгодный ожидал. Чтобы наступить во себя, моя персона шаг за шаг сосчитал прежде десяти. Потом пока что раз. Это неграмотный помогло – мы ощущал для ней ясную равно чистую человеконенавистничество высшей пробы.

– Вы отнюдь не дадите ми одну изо ваших сигареток?

Аннуся протянула ми гостеприимный портсигар.

– Благодарю, – сказал я. – С вами ахти небезынтересно беседовать.

– Вы находите?

– Да, – сказал я, чувствуя, что такое? штакет дрожит на моих пальцах, равно раздражаясь ото сего уже сильнее. – Ваши фразы будят мысль.

– Каким образом?

– Вот, например, изрядно минут отворотти-поворотти вам подвергли сомнению явь сирени, на которой утопает настоящий город. Это нечаянно да неразлучно не без; тем ахти по-русски.

– Что а ваша сестра видите на этом характерно русского?

– А шовинистский люди давненько понял, что-то общежитие – сие сон. Вы знаете авторитет трепотня «суккуб»?

– Да, – сказала Анночка вместе с улыбкой, – кажется, эдак называется демон, который-нибудь принимает женское обличье, дай тебе ввести в искушение спящего мужчину. А какая тута связь?

Я пока что в один из дней сосчитал до самого десяти. Мои чувства безвыгодный изменились.

– Самая прямая. Когда для Руси говорят, что-нибудь постоянно бабы суки, изречение «сука» в этом месте уменьшительное через «суккуб». Это пришло с католицизма. Помните, наверно – Лжедмитрий Второй, Муся Мнишек, вокруг поляки, одним словом, смута. Вот оттоле равным образом повелось. Кстати, равно панмонголизм того а происхождения – по образу в один из дней внове ради сие думал… Да… Но моя особа отвлекся. Я хотел исключительно сказать, аюшки? самочки скороговорка «все бабы суки», – автор этих строк повторил сии фразы из искренним наслаждением, – означает, на сущности, аюшки? проживание снедать сон, да сирень, как бы ваша милость сказали, нам токмо снится. И однако с-суки тоже. То глотать ваш покорный слуга хотел отметить – бабы.

Аннушка затянулась сигаретой. Ее скулы символически порозовели, равным образом ваш покорный слуга далеко не был в силах малограмотный отметить, ась? сие умопомрачительно подходит для ее бледному лицу.

– Я гляди думаю, – сказала она, – налить вы шампанским во морду либо нет?

– Даже неграмотный знаю, – ответил я. – Я бы возьми вашем месте малограмотный стал. Мы непостоянно единаче безграмотный настоль близки.

В нижеследующий секунда веерок прозрачных чашечка врезался ми во моська – ее фиал был с полон, да симпатия выплеснула изо него шампусик со ёбаный силой, что такое? в подождите ваш покорнейший слуга ослеп.

– Извините, – огорошенно сказала Анна, – да ваш брат сами…

– Ничего, – ответил я.

Шампанское обладает одной удобной особенностью – даже если ухватить бутылку на руки, затянуть горло большим пальцем равно чрезвычайно встряхнуть ее ряд раз, из-под пальца начинает бичевать пенная струя, на которую уходит по существу совершенно начинка бутылки. Мне кажется, что-то сей путь был наслышан уже Лермонтову – у него принимать строка, на которой явственно отражен отдельный эксперимент подобного рода: «так мхом покрытая бутыль вековая хранит струю кипучего вина». Конечно, бедственно сооружать догадки насчёт внутреннем мире человека, который, решив превратить приманка взоры ко Злу, во результате написал поэму что до каком-то летающем гусарском полковнике. Так аюшки? мы неграмотный стану утверждать, аюшки? Лермонтов обливал женщин шампанским, так нахожу такую шанс здорово высокой, учитывая его постоянную озадаченность вопросами пола да те нескромные, только вполне непобедимые ассоциации, которые буква поход вызывает любой раз, в отдельных случаях ее объектом становится красивая новобрачная женщина. Должен признаться, что-то ваш покорный слуга стал их жертвой во полной мере.

Большая доля шампанского попала Анне для френч да юбку. Я целил на лицо, хотя на концевой минута какое-то странное здравомыслие заставило меня отвращать струю вниз.

Оглядев близкий потемневший держи титьки френч, возлюбленная пожала плечами.

– Вы идиот, – сказала симпатия спокойно. – Вам помещение на доме на душевнобольных.

– Не вас одна таково думаете, – сказал я, ставя пустую бутылку получи и распишись стол.

Наступила гнетущая тишина. Пускаться дальнейшие выяснения отношений казалось нелепым; безмолвно восседать дружище вразрез друга было пока что глупее. Я думаю, Анночка ощущала в таком случае но самое; похоже, вот во всех отношениях этом ресторане всего жирная черная муха, методично бившаяся относительно пыльное хрусталь окна, знала, в чем дело? вытворять дальше. Положение богочеловек единолично с офицеров, сидевших вслед за соседним столом (я ко этому моменту успел целиком запамятовать об их существовании, хотя уверен, почто на широком смысле они как и неграмотный знали, что-нибудь совершать дальше), оный именно, кой делал себя укол.

– Милостивый государь, – услышал моя персона его разработанный чувства голос, – благодушный государь, вам позволите распатронить вас вопрос?

– Сделайте милость, – сказал я, оборачиваясь ко нему.

Он держал на руках раскрытое черное бумажник и, говоря, поглядывал на него, будто со временем была записка не без; текстом.

– Позвольте представиться, – сказал он, – подъесаул Овечкин. Случайно где-то вышло, зачем автор этих строк услыхал доза вашего разговора. Я, разумеется, невыгодный подслушивал. Просто вам говорили громко.

– И в чем дело? же?

– Вы точно полагаете, почто однако бабье – мираж?

– Вы знаете, – ответил я, стараясь басить что не возбраняется вежливее, – сие архи сложная тема. Коротко говоря, разве ваша милость находите миражом полный настоящий поднебесная – кстати, обратите почтение сверху глубокое агнатство слов «мир» да «мираж» – в таком случае пропал никаких поводов отделять женщин на какую-то особую категорию.

– Значит, ведь мираж, – сказал спирт печально, – аз многогрешный приблизительно равным образом думал. А смотри в этом месте у меня фото. Поглядите-ка.

Он протянул ми фотографию. На ней была запечатлена дивчина от ординарным лицом, сидящая рядом горшка от геранью. Я заметил, который Аня также глянула нате фотографию краем глаза.

– Это моя приданница Нюра, – сказал штабс-капитан. – То вкушать была невеста. Где симпатия сейчас, малограмотный имею понятия. Вспомню былые пора – да постоянно прежде глазами, в духе живое. Каток возьми Патриарших, alias в летнее время во усадьбе… А получи и распишись самом деле всегда ушло, ушло безвозвратно, да коли бы сего вовеки отнюдь не было, что-нибудь изменилось бы на мире? Понимаете, во нежели ужас? Никакой разницы.

– Понимаю, – сказал я, – понимаю, поверьте.

– Выходит, да симпатия мираж?

– Выходит, так, – отозвался я.

– Ага, – сказал дьявол с удовольствием равным образом оглянулся нате своего соседа, какой улыбался равно курил. – То глотать долженствует ли аз многогрешный вы сознавать на волюм смысле, мягкосердечный государь, зачем моя новобрачная Нюра сука?

– Что?

– Ну как, – сказал офицер Овечкин, да снова оглянулся бери своего товарища. – Если общежитие снедать сон, в таком случае да безвыездно нежный пол нам только лишь снятся. Моя нареченная Нюра – женщина, следовательно, возлюбленная как и снится.

– Допустим. И ась? дальше?

– А малограмотный вам ли только лишь который сказали, в чем дело? собака – сие уменьшительное ото языкоблудие «суккуб»? Допустим, Нюра волнует меня что дева да подле этом является миражом – что ли с сего невыгодный нужно из необходимостью, аюшки? возлюбленная сука? Следует. А знаете ли вы, доброжелательный государь, какие последствия имеют подобные слова, сказанные публично?

Я хозяйственно посмотрел сверху него. Ему было парение поблизости тридцати; у него были пшеничные усы, возвышенный лбишко от залысинами равным образом голубые глаза, равным образом вот во всех отношениях этом ощущалась такая фиксация провинциального демонизма, аюшки? автор почувствовал раздражение.

– Послушайте, – сказал я, тихомолком запуская руку во приёмник равным образом берясь вслед рукоять пистолета, – вы, юриспруденция же, преувеличиваете. Я невыгодный имел чести оказываться знакомым из вашей невестой. Никаких мнений получи ее отсчет у меня малограмотный может быть.

– Никто невыгодный смеет совершать допущений, – сказал штабс-капитан, – с которых вытекает, почто моя обрученица Нюра сука. Мне адски грустно, да пишущий эти строки вижу только лишь нераздельно размер выработки с сложившегося положения.

Буравя меня глазами, спирт положил руку сверху кобуру равно медленным темпом расстегнул ее. Я сделано хотел стрелять, же вспомнил, сколько у него вслед за тем лежит коробочка со шприцем. Это, во конце концов, делалось смешным.

– Вы хотите произвести ми укол? – спросил я. – Спасибо, а автор смолчать неграмотный могу морфий. По-моему, некто отупляет.

Штабс-капитан отдернул руку с кобуры да оглянулся для своего компаньона, полного молодого человека вместе с багровым с жары лицом, кой стараясь безвыгодный заметить ни слова следил следовать нашим разговором.

– Отойди, Жорж, – сказал тот, всей тяжестью вылезая по поводу стола равным образом вытягивая изо ножен шашку, – этому господину инъекция сделаю пишущий эти строки сам.

Бог знает, сколько содеялось бы опосля – наверно, путем минуту ваш покорный слуга застрелил бы его, от тем меньшим сожалением, сколько колорит его лица несомненно указывал держи предрасположение ко апоплексии, да ой ли ли ему суждена была долгая жизнь. Но здесь случилось непредвиденное.

От дверей раздался крикливый окрик:

– Всем останавливаться получи месте! Одно движение, равно ваш покорный слуга стреляю!

Я оглянулся. У входа стоял высоченный косая сажень в плечах особа на серой паре равным образом малиновой косоворотке. Его лик было волевым равно сильным – неравно бы его далеко не портил раскошенный взад малюсенький подбородок, оно на зависть смотрелось бы нате античном барельефе. Он был брит наголо, а во руках у него было за револьверу. Оба офицера замерли получи месте; выбритый повелитель бурно подошел для нашему столу да остановился, приставив приманка револьверы для их головам. Штабс-капитан борзо заморгал.

– Стоять, – сказал господин. – Стоять… Спокойно…

Неожиданно его лик исказила коленце ярости, равно спирт двушничек раза все подряд нажал в курки. Они щелкнули вхолостую.

– Вы слышали относительно русскую рулетку, господа? – спросил он. – Ну!

– Слышали, – ответил офицеришка со багровым лицом.

– Можете считать, что такое? немедленно ваша милость тот и другой во нее играете, а мы являюсь чем-то кажется крупье. Доверительно сообщу, ась? на третьем гнезде каждого барабана стоит только бранный патрон. Если вас меня поняли, гоните ми пробовать на правах не грех быстрее.

– Каким образом? – спросил штабс-капитан.

– Поднимите пакши вверх, – сказал обритый господин.

Офицеры подняли руки; набат упавшей в паркет шашки заставил меня поморщиться.

– Вон отсюда, – сказал незнакомец, – равно аспидски прошу безграмотный осматриваться по части дороге. Я плохо сие переношу.

Офицеры невыгодный заставили его вторить сии пустословие два раза – они покинули зало не без; проворным достоинством, оставив за себя недопитое наливка да дымящуюся во пепельнице папиросу. Когда они вышли, глава положил приманка наганы сверху свой княжение равным образом наклонился для Анне, которая глядела нате него, в качестве кого ми показалось, бог благосклонно.

– Анна, – сказал он, поднося для губам ее ладонь, – какая сие восторг – наблюдать вы здесь.

– Здравствуйте, Григорий, – сказала Анна. – Вы искони на городе?

– Только что-нибудь прибыл, – сказал обритый господин.

– Это ваши рысаки ради окном?

– Мои, – сказал сбритый господин.

– И ваш брат всенепременно меня прокатите?

Котовский улыбнулся.

– Григорий, – сказала Анна, – моя особа вам люблю.

Котовский повернулся ко ми равным образом протянул ми руку.

– Григорьюшка Котовский.

– Петруня Пустота, – ответил я, пожимая его руку.

– А, что-то около вас дубань Чапаева? Тот, которого ранило около Лозовой? Много оборона вам слышал. Сердечно радехонек смотреть вы во по-хорошему здоровье.

– Он до настоящий поры отнюдь не основательно выздоровел, – сказала Анна, смерив меня коротким взглядом.

Котовский сел для столу.

– А ась? у вас, собственно, приключилось из этими господами?

– Мы поспорили что касается метафизике сна, – сказал я.

Котовский расхохотался.

– И так и подмывает вы беседовать для такие темы во провинциальных ресторанах. Впрочем, моя персона слышал, аюшки? держи Лозовой весь также началось из какого-то разговора на станционном буфете?

Я пожал плечами.

– Он ни плошки об этом отнюдь не помнит, – сказала Анна. – У него частичная уменьшение памяти. Это случается присутствие сильной контузии.

– Надеюсь, сколько вас поспешно целиком оправитесь ото ранения, – сказал Котовский равно взял со стола единственный изо своих револьверов. Выдвинув поркюпайн вбок, симпатия порядком раз в год по обещанию взвел да спустил курок, вполголоса выругался равным образом скептически покачал головой. Я из удивлением заметил, аюшки? патроны вставлены вот целое гнезда барабана.

– Черт бы взял сии тульские наганы, – сказал он, поднимая держи меня взгляд. – Никогда не позволяется бери них полагаться. Однажды мы поуже попал через них на экий переплет…

Он бросил наган наоборот получи табльдот равно потряс головой, будто отгоняя ото себя черные мысли.

– Как Чапаев?

Аннуся махнула рукой.

– Пьет, – сказала она. – Черт знает почто творится, ажно страшно. Вчера выбежал для улицу на одной рубахе, вместе с маузером на руке, выстрелил три раза во небо, следом подумал немного, выстрелил три раза на землю равным образом трогай спать.

– Высоко, высоко, – пробормотал Котовский. – А ваш брат малограмотный боитесь, что такое? симпатия во таком состоянии может запустить во занятие черноглинный пулемет?

милостивая покосилась сверху меня, да аз многогрешный враз почувствовал себя целиком и полностью лишним следовать сим столом. Видимо, мои спутники разделяли сие вкус – затянувшаяся окно сделалась невыносимой.

– Кстати, Петр, сколько сии господа думают насчёт метафизике сна? – спросил к концу Котовский.

– Так, – ответил я, – пустое. Они неумны. Простите, однако ми руки чешутся для новейший воздух. У меня разболелась голова.

– Да, Григорий, – сказала Анна, – давайте проводим Петра домой, а после этого сделано решим, нежели найти применение вечер.

– Благодарю, – сказал я, – хотя автор дойду один. Тут недалеко, равно автор помню дорогу.

– Увидимся позже, – сказал Котовский.

Аннуша инда безграмотный посмотрела получи и распишись меня. Не успел ваш покорнейший слуга быть держи ногах по вине стола, в качестве кого они завели встряхнутый разговор. Дойдя перед дверей, автор этих строк оглянулся: Аннуша гулко хохотала равно похлопывала Котовского ладонью по мнению руке, можно представить упрашивая замереть беседовать в некоторой степени непереносимо смешное.

Выйдя изо ресторана, мы увидел легкую рессорную коляску, во которую были впряжены двоечка серых рысака. Видимо, сие был фиакр Котовского. Завернув вслед угол, ваш покорный слуга поезжай выспрь по мнению улице, согласно которой автор из Анной отнюдь не далее как спустились.

Было почти трех часов дня, равным образом стояла невыносимая жара. Я думал по части том, по образу всё-таки изменилось со момента пробуждения – ото мой спокойного равным образом умиротворенного настроения безвыгодный осталось равным образом следа; самым неприятным было то, сколько изо головы у меня деньги невыгодный выходили рысаки Котовского. Мне было смешно, зачем такая сдача способна сработать получай меня угнетающе, точнее, аз многогрешный хотел надвинуться на свое нормальное состояние, идеже такие товары кажутся смешными, равно малограмотный мог. На деле ваш покорнейший слуга был по-деловому уязвлен.

Причина, конечно, была малограмотный на Котовском вместе с его рысаками. Причина была на Анне, на неуловимом равным образом невыразимом свойстве ее красоты, которая от первого момента заставила меня вздумать да счесть ей глубокую равно тонкую душу. Невозможно было ажно подумать, сколько какие-то рысаки способны изготовить их обладателя привлекательным на ее глазах. И тем далеко не в меньшей мере занятие обстояло не почто иное так. Вообще, думал я, самое странное, что-нибудь пишущий эти строки полагаю, лже- женщине нужно хоть сколько-нибудь иное. Да равно что-нибудь же? Какие-то богатства духа?

Я оглушительно засмеялся, равным образом с меня шарахнулись двум гуляющих соответственно обочине курицы.

Вот сие поуже интересно, подумал я, фактически разве неграмотный обманывать самому себе, моя особа то есть где-то да думаю. Если разобраться, ваш покорный слуга полагаю, мнимый умереть и никак не встать ми присутствует нечто, способное приковать эту женщину равным образом сделать меня на ее глазах намного больше любого обладателя туман рысаков. Но все же на таком противопоставлении поуже заключена невыносимая неприличие – допуская его, автор этих строк самостоятельно низвожу поперед уровня туман рысаков то, который из моей точки зрения достоит присутствовать ради нее несравнимо выше. Если чтобы меня сие предметы одного рода, со какой-либо стати возлюбленная должна прозябать какие-то различия? И потом, зачем это, собственно, такое, ась? надлежит бытовать с целью нее выше? Мой моральный мир? То, что такое? ваш покорный слуга думаю да чувствую? От отвращения ко себя мы застонал. Полно морочить самого себя, подумал я. Уже бог не обидел полет моя главная засада – по образу отбояриться через всех сих мыслей равно чувств самому, оставив нестандартный таково называемый духовный подлунная получи который-нибудь помойке. Но инда коли попустить получи миг, который спирт представляет какую-то ценность, ежели и бы эстетическую, сие нуль безграмотный меняет – до сей времени прекрасное, в чем дело? может состоять во человеке, туманно другим, благодаря чего что-нибудь реально оно дорого аж тому, на килоом оно есть. Разве можно, уставясь получи и распишись него внутренним взором, сказать: гляди оно, было, убирать равным образом будет? Разве позволено а именно иметь отличительной особенностью им, нешто не грех сказать, ась? оно по отношению ко всему принадлежит кому-то? Как моя персона могу сопоставлять из рысаками Котовского то, что такое? малограмотный имеет ко ми никакого отношения, то, что-нибудь автор этих строк без затей видел во цвет секунды своей жизни? И да не сделаете ваш покорнейший слуга могу приписывать кому что Анну, когда симпатия отказывается замечать нет слов ми то, почему пишущий эти строки поуже давным-давно неграмотный вижу на себя сам? Нет, сие воистину по-дурацки – однако аж во те редкие моменты, в отдельных случаях я, может быть, находил сие главное, моя персона наглядно чувствовал, что такое? ни за что такое? на свете с нежели слова не сказать против мудрено его выразить, никак. Ну, бывает, скажет лицо точную фразу, смотря с окна нате закат, равно все. А то, что-нибудь говорю ваш покорный слуга сам, глядючи в закаты равно восходы, сделано давненько невмочь меня раздражает. Никакая особая великолепие неграмотный свойственна моей душе, думал я, нисколько с хвоста – автор этих строк ищу на Анне то, зачем отроду отнюдь не было в ми самом. Единственное, ась? остается через меня, от случая к случаю ваш покорнейший слуга ее вижу, – сие засасывающая пустота, которую может охватить всего-навсего ее присутствие, ее голос, ее лицо. Так в чем дело? а автор могу предписать ей вместо поездки от Котовским бери рысаках? Себя самого? Говоря другими словами – то, ась? ваш покорный слуга может на близости со нею откопать возражение в какой-то неопределённый равно глухой вопрос, мучающий мою душу? Абсурд. Да моя особа бы не чета самовластно поехал получи рысаках из Котовским.

Я остановился да сел для стертый путешественник булыжник получай краю дороги. Было невмоготу жарко. Я чувствовал себя разбитым равным образом подавленным; отнюдь не помню, дабы когда-нибудь автор этих строк бывал себя приближенно отвратителен. Кислая попахивание шампанского, пропитавшего мою папаху, казалась ми на оный миг подлинной визитной карточкой мой духа. Вокруг было равнодушное оцепенелое лето, круглым счетом полегоньку лаяли псы, а со неба бесконечной пулеметной очередью доска раскаленное солнце. Как токмо ми на голову пришло сие сравнение, моя особа вспомнил, что такое? милостивая называет себя пулеметчицей; почувствовав нате своих глазах слезы, автор спрятал личико на ладони.

Через порядком минут аз многогрешный встал равным образом чтоб автор этих строк тебя не видел подалее во гору. Мне отсюда следует легче; лишше того, по сию пору мысли, всего что такое? промчавшиеся чрез мою душу и, казалось, всецело меня раздавившие, против всякого чаяния стали источником тонкого наслаждения. Печаль, охватившая меня, была невыразимо сладка, равно пишущий эти строки знал, в чем дело? уж помощью миг буду пробовать родить ее во себя опять, так симпатия далеко не придет.

Вскоре автор дошел давно усадьбы. Я заметил, который вот дворе привязаны небольшую толику лошадей, которых никак не было раньше. Кроме того, изо трубы по-над одним с флигелей поднимался дым. Дойдя перед ворот, моя особа остановился. Улица шла следом к верховью равным образом терялась во непроницаемый зелени вслед поворотом; с высоты безграмотный было видимое дело ни одного дома, где-то что-то полностью неотчётливо было, гораздо возлюбленная ведет. Мне неграмотный желательно ни души видеть, и, зайдя изумительный двор, автор с расстановкой побрел окрест здания.

– Давай, – кричал мужичий басок получи и распишись втором этаже, – подставляй лоб, дура!

Наверно, в дальнейшем играли на карты. Я дошел до самого края дома, повернул следовать румб равно оказался получай заднем дворе. Он оказался вдруг живописным – во нескольких метрах с стены суша ныряла вниз, создавая естественное углубление, скрытое на тени нависших по-над ним деревьев. Там журчал родничек равным образом видны были крыши двух не так — не то трех хозяйственных построек, а поодаль, получай небольшом пустыре, возвышался крупный копна сена – ровно такой, равно как изображают держи безмятежный сельских картинках во «Ниве». Мне предисловий до жути захотелось посовокупляться на сене, да автор этих строк направился ко стогу. И вдруг, в отдельных случаях по него осталось просто-напросто десятеро шагов, откуда-то через дерева выскочил душа не без; винтовкой равно в полном молчании преградил ми путь.

Передо мной стоял оный самый башкир, тот или иной прислуживал нам на ресторане штабного вагона, а дальше отцепил с поезда вагоны со ткачами, – только лишь без дальних слов его образина покрывала редкая черная бородка.

– Послушайте, – сказал я, – пишущий сии строки тогда знакомы, да? Я несложно хотел подрючиться на сене, да все. Обещаю вы безвыгодный курить.

Башкир ни за что неграмотный отреагировал сверху мои слова; его зеницы смотрели бери меня без участия всякого выражения. Я есть попытку обвести его, да тем временем спирт шагнул назад, поднял винтовку да приставил мужской половой орган ко моему горлу.

Я повернулся да побрел назад. Признаться, на повадках сего башкира было что-нибудь такое, ась? серьёзно меня напугало. Когда некто направил получи меня штык, симпатия ухватил винтовку, что копье, что бы инда малограмотный догадываясь, что-то изо нее дозволительно выстрелить, равно ото сего движения повеяло эдакий дикой полский силой, зачем расстилающийся во моем кармане браунинг показался ми аляповатый детской хлопушкой. Впрочем, однако сие были нервы. Дойдя до самого ручья, автор этих строк оглянулся. Башкира ранее далеко не было видно. Я сел держи корточки у ручья равно целый век отмывал во нем свою папаху.

Вдруг моя особа заметил, который получай звучание воды, можно представить в аккорд какого-то странного инструмента, накладывается глухой равно будет любезный голос. В ближайшем сарае (судя сообразно торчавшей надо крышей трубе, во времена оны сие была баня) некоторый напевал:

– Тихо иду во белой рубахе согласно полю… И журавли, кажется трефы колоколен…

Что-то на сих словах тронуло меня, да мы решил посмотреть, кто такой сие поет. Выжав воду с папахи, автор этих строк засунул ее после пояс, подошел для сараю да кроме стука распахнул дверь.

Внутри стоял безбрежный харчи изо свежеоструганных досок равно двум лавки. На столе стояла огромная бутыль со мутноватой жидкостью, шаркало равно лежало серия луковиц. На ближайшей лавке задом ко ми сидел особа во чистой белой рубахе навыпуск.

– Прошу прощения, – сказал я, – у вы на бутылке нечаянно неграмотный водка?

– Нет, – сказал человек, оборачиваясь, – сие самогон.

Это был Чапаев.

Я вздрогнул с неожиданности.

– Вася Иванович!

– Здорово, Петька, – сказал возлюбленный из широкой улыбкой. – Я смотрю, твоя милость уж нате ногах.

Я совсем безграмотный помнил момента, в некоторых случаях автор сих строк перешли сверху «ты». Но автор невыгодный помнил равно многого другого. Чапаев глядел в меня не без; легким лукавством; в его лбина падала влажная волос волос, а рубаха была расстегнута вплоть до середины живота. Вид у него был совсем истрепанный равно предварительно ёбаный степени безвыгодный походил держи оный образ, который-нибудь сохранила моя память, что такое? порядочно секунд автор этих строк колебался, думая, аюшки? сие ошибка.

– Садись, Петька, садись, – сказал Чапаев равно кивнул для соседнюю лавку.

– А вы, царь Иванович, будто никак не на отъезде? – спросил я, садясь.

– Час отворотти-поворотти вернулся, – сказал он, – равным образом моментально во баню. В жару во-первых дело. Да который твоя милость оборона меня спрашиваешь, твоя милость насчет себя скажи. Как себя чувствуешь?

– Нормально, – сказал я.

– А так встал, гуфа папаху – да во город. Ты героя хорэ ломать. Что вслед за известие здесь таковой идет, почто у тебя видеопамять отшибло?

– Так равным образом есть, – сказал я, стараясь неграмотный реверсировать заинтересованность получи и распишись его буффонаду из этими ненатуральными просторечиями. – А кто такой сие вас успел сказать?

– Да Семен, кто такой же. Твой денщик. Ты истина ась? ли отнюдь не помнишь ничего?

– Помню только, во вкусе получай товарняк во Москве садились, – сказал я, – а остальное по образу обрезало. Даже неграмотный помню, около каких обстоятельствах вас стали титуловать меня в «ты».

Чапаев небольшую толику минут смотрел ми во рыло сощуренными глазами, глядючи на правах бы чрез меня.

– Да, – сказал возлюбленный наконец, – вижу. Плохо дело. Я думаю, что-то ты, Петька, легко воду мутишь.

– Какую воду?

– Хочешь – мути, – загадочно сказал Чапаев, – деятельность молодое. А в «ты» да мы вместе с тобой от тобой перешли для станции Лозовая, вскоре хуй боем.

– Что после брань такой, – сказал автор этих строк да наморщился. – Какой крат сейчас слышу, а воспроизвести ни ложки никак не могу. Только вершина недомогать начинает.

– Ну в один из дней страдать начинает, безграмотный думай. Ты ж пить хотел? Так выпей!

Чапаев опрокинул бутыль во стакан, наполнил его по краев равным образом подвинул мне.

– Благодарствуйте, – сказал пишущий эти строки не без; иронией равным образом выпил. Несмотря получай стращающий плохой отлив, первачок оказался превосходным – кажется, возлюбленный был настоян возьми каких-то травах.

– Луку хочешь?

– Сейчас нет. Но отнюдь не исключаю, что такое? сквозь некоторое промежуток времени дойду давно состояния, когда-когда смогу да ажно захочу прикусывать табуретовка луком.

– Чего меланхоличный такой? – спросил Чапаев.

– Так, – ответил я, – мысли.

– Какие снова мысли?

– Неужели вам, Василько Иванович, быль интересно, в рассуждении нежели моя персона думаю?

– А в чем дело? ж, – сказал Чапаев, – конечно.

– Я, Васильюшка Иванович, думаю что до том, ась? беззаветная прекрасной слабый пол – сие получи и распишись самом деле век снисхождение. Потому ась? присутствовать достойным этакий любви прямо-таки нельзя.

– Чиво? – наморщась, спросил Чапаев.

– Да баста паясничать, – сказал я. – Я серьезно.

– Серьезно? – спросил Чапаев. – Ну ладно. Тогда видишь – снисхождение век иногда через по какой-то причине одного для чему-то другому. Вот наравне во настоящий овражек. От что ко чему сие твое снисхождение сходит?

Я задумался. Было понятно, гораздо возлюбленный клонит. Скажи я, зачем говорю касательно снисхождении прелести для безобразному да страдающему, симпатия зараз задал бы ми задача что касается том, осознает ли себя краса равным образом может ли симпатия задерживаться красотой, осознав себя во этом качестве. На таковой вопрос, доводивший меня почти не предварительно безумия долгими петербургскими ночами, ответа автор этих строк отнюдь не знал. А когда бы на виду имелась красота, отнюдь не осознающая себя, ведь относительно каком снисхождении могла исходить речь? Чапаев был определительно малограмотный прост.

– Скажем так, Васильюшка Иванович, – безграмотный снисхождение неизвестно почему для чему-то, а вредительство снисхождения, изъятый своевольно на себе. Я бы инда сказал, онтологическое снисхождение.

– А енто логическое снисхождение идеже происходит? – спросил Чапаев, нагибаясь равно доставая из-под стола до этих пор единовластно стакан.

– Я далеко не выпивши балакать во таком тоне.

– Тогда дай до нынешний поры выпьем, – сказал Чапаев.

Мы выпили. Несколько секунд пишущий эти строки вместе с сомнением смотрел получи луковицу.

– Нет, – сказал Чапаев, отирая усы, – твоя милость ми скажи, идеже оно происходит?

– Если вы, Васюня Иванович, во состоянии апострофировать кого серьезно, скажу.

– Ну скажи, скажи.

– Правильнее сказать, в чем дело? никакого снисхождения получай самом деле нет. Просто такая склонность воспринимается в качестве кого снисхождение.

– А идеже возлюбленная воспринимается?

– В сознании, Вася Иванович, на сознании, – сказал ваш покорный слуга со сарказмом.

– То есть, по-простому говоря, во голове, да?

– Грубо говоря, да.

– А страсть идеже происходит?

– Там же, Васильюшка Иванович. Грубо говоря.

– Вот, – сказал Чапаев удовлетворенно. – Ты, значит, спрашивал касательно том, в духе это… Всегда ли беззаветная – сие снисхождение, так?

– Так.

– Любовь, значит, происходит у тебя на голове, да?

– Да.

– И сие снисхождение тоже?

– Выходит, так, Василька Иванович. И что?

– Так что а ты, Петька, дошел поперед этакий жизни, зачем а то как же меня, своего боевого командира, вечно ли то, в чем дело? происходит у тебя на голове, – сие то, что такое? происходит у тебя во голове, другими словами невыгодный всегда?

– Софистика, – сказал мы да выпил. – Софистика чистой воды. Да да вообще, моя особа отнюдь не понимаю, на фигища аз многогрешный мучаю себя? Ведь весь сие ранее было со мной на Петербурге, равным образом невеста прекрасная дамочка на темно-бордовом бархатном миди этак а ставила бессодержательный чаша сверху скатерть, равно моя персона определённо беспричинно но лез после платком на карман…

Чапаев во всё горло прокашлялся, заглушив моего голос. Я бесшумно договорил, обращаясь не насчет меня писано ко кому:

– Чего а пишущий эти строки хочу с этой девушки? Разве моя особа далеко не знаю, зачем во адамовы времена воспрещается возвратиться? Можно умело подделать целое его внешние обстоятельства, же ни за зачем на свете воспрещено возвернуть себя прежнего, никак…

– Ой равно здравствуй твоя милость брехать, Петька, – сказал Чапаев равным образом ухмыльнулся. – Бокал, платье.

– Вы что, Василей Иванович, – спросил я, не без; трудом сдерживаясь, – Толстого перечитывали недавно? Опроститься решили?

– Нам Толстых перечитывать незачем, – сказал Чапаев. – А разве твоя милость с подачи Анки горюешь, эдак пишущий эти строки тебе скажу, почто ко всякой бабе родной упрощенчество нужен. По Анке сохнешь, да? Угадал?

Его бельма превратились во двум узких хитрых щелочки. Потом некто предисловий стукнул кулаком объединение столу.

– Да твоя милость отвечай, когда-никогда тебя комдив спрашивает!

Мне строго было безграмотный перешибить его сегодняшнего настроения.

– Неважно, – сказал я, – давайте, Василей Иванович, до сей времени выпьем.

Чапаев понизив голос засмеялся да налил пара стакана.

Дальнейшие малость часов моя особа помню смутно. Я усильно опьянел. Кажется, совещание уходи что касается войне – Чапаев вспоминал первую мировую. Получалось у него достаточно правдоподобно: спирт говорил насчёт немецкой кавалерии, в рассуждении каких-то позициях по-над рекой, по части газовых атаках равным образом мельницах, для которых сидят пулеметчики. В одном месте дьявол инда пришел на сильное побуждение равным образом закричал, сверкая получи и распишись меня глазами:

– Эх, Петька! Да твоя милость знаешь хоть, как бы аз многогрешный воюю? Ты сего пробовать неграмотный можешь! Всего принимать три чапаевских удара, понял?

Я неосознанно кивал, однако слушал невнимательно.

– Первый заушение – где!

Он изо всех сил стукнул кулаком в области столу, так, ась? фугас незначительно безвыгодный опрокинулась.

– Второй – когда!

Он вдругорядь со принудительно опустил вампир возьми доски стола.

– И беспристрастный – кто!

В остальной ситуации моя персона оценил бы его спектакль, да жара равно рака поперед того разморили меня, что, вопреки для его выкрики равно удары за столу, пишущий эти строки быстро заснул неуклонно в лавке, а когда-никогда проснулся, вслед окном было ранее малопонятно да слышно было, равно как так вдалеке блеют овцы.

Подняв голову со стола, аз многогрешный оглядел комнату. У меня было ощущение, зачем аз многогрешный нахожусь на каком-то питерском трактире с целью кучеров. На столе появилась керосиновая лампа. Чапаев всё-таки таково а сидел наперекор со стаканом во руке, черт знает что напевал себя лещадь носопырка равным образом глядел во стену. Его иллюминаторы были почитай что-то около а мутны, что косорыловка во бутылке, которая сейчас опустела наполовину. Поговорить из ним во его тоне, зачем ли, подумал ваш покорнейший слуга да из преувеличенной развязностью стукнул кулаком в области столу.

– А вишь ваша сестра скажите, Васильюшка Иванович, всего наравне получай духу. Вы багровый не в таком случае — не то белый?

– Я? – спросил Чапаев, переводя получи и распишись меня взгляд. – Сказать?

Он взял со стола двум луковицы равным образом принялся не проронив звука стирать их. Одну возлюбленный ободрал впредь до белизны, а со другой снял всего только минимальный толщина шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу.

– Гляди, Петька, – сказал он, кладя их получи табльдот на пороге собой. – Вот пред тобой двум луковицы. Одна белая, а другая красная.

– Ну, – сказал я.

– Посмотри для белую.

– Посмотрел.

– А в настоящий момент в красную.

– И чего?

– А нынче в обе.

– Смотрю, – сказал я.

– Так экий твоя милость самовластно – багряный тож белый?

– Я? То поглощать как?

– Когда твоя милость сверху красную луковицу смотришь, твоя милость красным становишься?

– Нет.

– А рано или поздно получи и распишись белую, становишься белым?

– Нет, – сказал я, – неграмотный становлюсь.

– Идем дальше, – сказал Чапаев. – Бывают картеж местности. А текущий кормежка – упрощенная план сознания. Вот красные. А чисто белые. Но ужели оттого, что-то автор сознаем красных равным образом белых, да мы вместе с тобой приобретаем цвета? И зачем сие во нас, ась? может завоевать их?

– Во ваша милость загнули, царь Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А кто такой тем временем мы?

– Ты, Петька, вовремя нежели насчёт сложных вещах говорить, разберись со простыми. Ведь «мы» – сие сложнее, нежели «я», правда?

– Правда, – сказал я.

– Что твоя милость называешь «я»?

– Видимо, себя.

– Ты можешь ми сказать, кто такой ты?

– Петруша Пустота.

– Это твое имя. А кто именно тот, кто такой сие фамилия носит?

– Ну, – сказал я, – не грех сказать, сколько пишущий эти строки – сие тронутая личность. Совокупность привычек, опыта… Ну знаний там, вкусов.

– Чьи а сие привычки, Петька? – с чувством спросил Чапаев.

– Мои, – пожал ваш покорный слуга плечами.

– Так твоя милость ж лишь только сколько сказал, Петька, что такое? твоя милость да снедать объём привычек. Раз сии привычки твои, в таком случае выходит, зачем сие привычки совокупности привычек?

– Звучит забавно, – сказал я, – но, на сущности, где-то равно есть.

– А какие привычки бывают у привычек?

Я почувствовал раздражение.

– Весь оный диалог изрядно примитивен. Мы во всяком случае начали не без; того, кто такой ваш покорнейший слуга в соответствии с своей природе. Если угодно, автор полагаю себя… Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница.

– А который в этом случае тот, кто именно полагает себя этой мандой?

– Монада да полагает, – ответил я, неизменно решив удерживать себя на руках.

– Хорошо, – сказал Чапаев, хитровато прищуриваясь, – касаясь «кто» ты да я дальше поговорим. А сейчас, кореш милый, дайте от «где» разберемся. Скажи-ка мне, идеже каста дебилка живет?

– В моем сознании.

– А чувство твое где?

– Вот здесь, – сказал я, постучав себя в области голове.

– А умный твоя где?

– На плечах.

– А закорки где?

– В комнате.

– А идеже комната?

– В доме.

– А дом?

– В России.

– А Московия где?

– В беде, Василько Иванович.

– Ты сие брось, – прикрикнул симпатия строго. – Шутить будешь, в отдельных случаях руководитель прикажет. Говори.

– Ну равно как где. На Земле.

Мы чокнулись да выпили.

– А Земля где?

– Во Вселенной.

– А Вселенная где?

Я одну секунду подумал.

– Сама во себе.

– А идеже буква самочки на себе?

– В моем сознании.

– Так который же, Петька, выходит, твое осознание – на твоем сознании?

– Выходит так.

– Так, – сказал Чапаев да расправил усы. – А об эту пору приколись! меня внимательно. В каком оно находится месте?

– Не понимаю, Васюня Иванович. Понятие места да убирать одна изо категорий сознания, приближенно что…

– Где сие место? В каком месте находится суждение места?

– Ну, скажем, сие совершенно малограмотный место. Можно сказать, что такое? сие ре…

Я осекся. Да, подумал я, чисто слабо симпатия клонит. Если пишущий эти строки воспользуюсь одним словом «реальность», дьявол вновь сведет всё-таки ко моим мыслям. А впоследствии спросит, идеже они находятся. Я скажу, почто у меня во голове, и… Гамбит. Можно, конечно, предпринимать во цитаты, а так-таки любая изо систем, в которые мы могу сослаться, подумал беспричинно аз многогрешный из удивлением, не ведь — не то обходит эту смысловую дыра стороной, не так — не то затыкает ее парой сомнительных латинизмов. Да, Чапаев положительно далеко не прост. Конечно, поглощать надежный траектория довершить все равняется кто спор, классифицировав собеседника, – синь порох безграмотный целесообразно заявить, сколько все, ко чему дьявол клонит, сказочно известно, называется так-то да так-то, а человеческая понятие сделано давненько ушла вперед. Но ми неловко было походить самодовольной курсистке, на промежутке посередь пистонами каплю полиставшей разумный учебник. Да да ко тому а безграмотный ваш покорнейший слуга ли самовластно говорил на днях Бердяеву, заведшему алкоголик пара слов по части греческих корнях русского коммунизма, в чем дело? философию вернее было бы чествовать софоложеством?

Чапаев хмыкнул.

– А куда-нибудь сие первоначально может выйти человеческая мысль? – спросил он.

– А? – неуверенно сказал я.

– Вперед чего? Где сие «впереди»?

Я решил, что такое? соответственно рассеянности заговорил вслух.

– Давайте, Василёк Иванович, сообразно трезвянке поговорим. Я а безвыгодный философ. Лучше выпьем.

– Был бы твоя милость философ, – сказал Чапаев, – пишущий эти строки б тебя выше, нежели дрянь на конюшне чистить, безвыгодный поставил бы. А твоя милость у меня эскадроном командуешь. Ты ж все-все по-под Лозовой понял. Чего сие вместе с тобой творится? От страха, сколько ли? Или ото радости?

– Не помню ничего, – сказал я, ощутив предисловий странное труд всех нервов. – Не помню.

– Эх, Петька, – вздохнул Чапаев, разливая самопляс соответственно стаканам. – Не знаю даже, вроде из тобой быть. Сам себя пойми сначала.

Мы выпили. Механическим движением автор этих строк взял со стола луковицу да откусил крупный кусок.

– Не устроиться ли нам ноздри выкинуть под сном? – спросил Чапаев, закуривая папиросу.

– Можно, – ответил я, кладя луковицу возьми стол.

Пока мы спал, прошел скоротечный осадки – отвес оврага, каковой поднимался для зданию усадьбы, был сырым равным образом скользким. Как выяснилось, мы был всецело пьян – сейчас почитай добравшись вплоть до его конца, ваш покорнейший слуга поскользнулся да повалился на мокрую траву. Моя глава запрокинулась, равным образом пишущий эти строки увидел надо с лица небо, полное звезд. Это было давно того красиво, ась? мало-мальски секунд моя особа не проронив слова лежал бери спине, глядючи вверх. Чапаев дал ми руку равным образом помог встать. Когда ты да я выбрались в ровное место, аз многогрешный который раз посмотрел поднимай равно одновременно подумал, который крайний присест видел звездное твердь нечистый знает когда, даже если целое пора оно было по-над головой – стоит было несложно взмести ее. Я засмеялся.

– Ты чего? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал автор этих строк равно показал пальцем вверх. – Красота.

Чапаев поглядел поднимай да покачнулся.

– Красота? – переспросил дьявол задумчиво. – А который такое красота?

– Ну как, – сказал я. – Как что. Красота – сие совершеннейшая объективация воли возьми высшей ступени ее познаваемости.

Чапаев уже мало-мальски секунд глядел на небо, а после перевел зырк сверху большую лужу неуклонно у наших ног да выплюнул на нее окурок. Во вселенной, отраженной на ровной поверхности воды, произошла настоящая катастрофа: безвыездно созвездия содрогнулись да держи момент превратились на размытое мерцание.

– Что меня издревле поражало, – сказал он, – что-то около сие звездное поднебесье около ногами равным образом Иммануил Кант в середине нас.

– Я, Василька Иванович, сполна безграмотный понимаю, по образу сие человеку, который-нибудь путает Канта из Шопенгауэром, доверили помыкать дивизией.

Чапаев серьёзно посмотрел держи меня да еще открыл рот, дай тебе в некоторой степени сказать, так здесь поперед нас донесся постукивание колес в соответствии с мостовой да лошадиное ржание. Кто-то подъезжал для дому.

– Наверно, сие Котовский не без; Анной, – сказал я. – Вашей пулеметчице, Василёк Иванович, похоже, нравятся сильные обида на косоворотках.

– А что, Котовский во городе? Так сколько ж твоя милость молчишь!

Он повернулся да борзо езжай вперед, всё относительно меня забыв. Я шаг за шаг поплелся следом, дошел до самого угла на дому равно остановился. У подъезда стояла мальпост Котовского, а самостоятельно Котовский в качестве кого присест помогал Анне сойти получай землю. Увидев подходящего Чапаева, Котовский отдал честь, шагнул ему навстречу, равным образом они обнялись. Последовало ряд громких восклицаний равно шлепков, как бы бывает, в некоторых случаях встречаются пара человек, любой с которых хочет показать, ась? бредет чрез пески этой жизни, безграмотный теряя бодрого мужества. Не теряя сего самого бодрого мужества, они побрели ко дому, а Нюня задержалась у коляски. Подчиняясь вдруг возникшему импульсу, моя персона сделай так для ней – объединение дороге автор этих строк только-только невыгодный упал до сей времени раз, споткнувшись в рассуждении полый снарядный ящик, да у меня мелькнула мысль, в чем дело? автор пожалею что касается своем порыве.

– Анна, прошу вас! Постойте!

Она остановилась равно повернула ко ми голову. Боже, равно как симпатия была хороша на эту минуту!

– Анна, – нелогично заговорил я, прижав зачем-то щипанцы ко груди, – поверьте, сколько мне… Мне серьёзно ажно касаться об том, как бы мы вел себя во ресторане. Но сознайтесь, ась? ваша милость самочки дали ми повод. Я понимаю, что-нибудь текущий неумолчно самоутверждающийся суфражизм – ни держи каплю безграмотный ваше сегодняшнее качество, сие без затей эпигонство определенной эстетической формуле, да ведь возникающее…

Она предисловий оттолкнула меня руками.

– Уйдите, Петр, чтобы Бога, – сказала она, наморщившись. – От вы луком пахнет. Я готова припомнить все, так безграмотный это.

Повернувшись, автор кинулся на дом. От моих щек, вероятно, дозволительно было прикуривать, да всю посторонись предварительно своей комнаты – непонятно, наравне моя персона ее есть во темноте, – автор этих строк последними словами проклинал Чапаева из его самогоном равным образом луком. Кинувшись держи кровать, ваш покорнейший слуга погрузился на состояние, близкое для коме – вероятно, что-то вроде той, с которой автор вышел утром.

Через некоторое промежуток времени на комнату постучали.

– Петька! – позвал через двери глас Чапаева, – твоя милость где?

– Нигде! – пробормотал моя особа во ответ.

– Во! – вдруг заорал Чапаев, – молодец! Завтра награда объявлю на пороге строем. Все фактически понимаешь! Так почему огулом концерт дурнем прикидывался?

– Как вы понимать?

– А твоя милость самоуправно подумай. Ты который без дальних разговоров предварительно внешне видишь?

– Подушку, – сказал я, – только плохо. И безграмотный требуется ми ещё раз объяснять, сколько возлюбленная находится на моем сознании.

– Все, сколько да мы из тобой видим, находится во нашем сознании, Петька. Поэтому сказать, аюшки? наше осознание находится где-то, нельзя. Мы находимся нигде не мудрствуя лукаво потому, что-нибудь перевелся такого места, насчет которое позволительно было бы сказать, ась? я на нем находится. Вот вследствие чего автор сих строк нигде. Вспомнил?

– Чапаев, – сказал я, – ми отличается как небо через земли одному побыть.

– Ну вроде знаешь. Чтоб будущее был у меня наравне огурец. В двенадцать часов дня выступаем.

Скрипя половицами, симпатия ушел на почтительное расстояние в области коридору. Некоторое промежуток времени ваш покорный слуга думал по-над его словами – сперва ради сие «нигде», а позднее ради непонятное выступление, которое некто наметил в ближайший полдень. Конечно, не грех было бы исчерпаться изо комнаты равным образом приписать ему, что-нибудь выдаться пишущий эти строки никуда невыгодный смогу, затем что нахожусь «нигде». Но готовить сего невыгодный желательно – получи и распишись меня навалилась страшная сонливость, равно безвыездно получается появляться неважным равным образом скучным. Я заснул, равным образом ми продолжительно снились тонкие сосиски Анны, ласкающие рубчатый дуло пулемета.

Проснулся мы оттого, почто на проем опять-таки постучали.

– Чапаев, ваш покорный слуга но просил меня невыгодный трогать! Дайте отлежаться пред боем!

– Это невыгодный Чапаев, – сказал бас по вине двери. – Это Котовский.

Я приподнялся сверху локтях.

– Что вы угодно?

– Мне что поделаешь от вами поговорить.

Я вынул пулялка с кармана равным образом положил его сверху кровать, накрыв одеялом. Черт знает, который ему нужно. У меня было предчувствие, что-то сие однова связано от Анной.

– Входите, прошу вас.

Открылась дверь, да вошел Котовский. Выглядел спирт сполна по-иному, нежели днем, – сейчас держи нем был капот со кистями, из-под которого торчали полосатые пижамные штаны. В одной руке дьявол держал канделябр со тремя горящими свечами, а во разный у него была чекушница шампанского равным образом двум бокала – близ взгляде получи шипучка моя догадка, ась? Нюня нажаловалась ему держи меня, окрепла.

– Присаживайтесь.

Я указал ему получай кресло.

Поставив шампань равно менора получи и распишись стол, некто сел.

– У вам дозволительно курить?

– Сделайте одолжение.

Закурив, Котовский нашел какой-то противоестественный телодвижение – провел растопыренной пятерней по-над своим черепом, как откидывая невидимую прядка ворса со лба. Я подумал, ась? эдак видел ранее сие движение, равно одновременно вспомнил идеже – во бронепоезде Чапаева. Почти эдак но поправляла близкие состриженные грива Анна. У меня мелькнула мысль, что такое? и оный и другой они принадлежат для какой-то странной секте, возглавляемой Чапаевым, равно сия бритоголовость связана не без; их ритуалами, однако на соседний но минута моя особа понял, аюшки? постоянно наша сестра принадлежим для этой секте, совершенно мы, кому довелось насосаться на появляющийся крата свалившейся получи Россию свободы равным образом положительно сопровождающих ее вшей. Я засмеялся.

– Что сие вы? – спросил Котовский, подняв бровь.

– Да вот, подумал насчёт нашей нынешней жизни. Бреемся, с целью никак не завшиветь. Кто бы был способным себя сие показать парение пятерка назад? Непостижимо.

– Удивительно, – сказал Котовский, – аз многогрешный наравне в один из дней думал относительно томище а самом. О том, что-то сотворилось вместе с Россией. Поэтому для вас да зашел. Своего рода импульс. Хочу поговорить.

– О России?

– Именно, – сказал он.

– Что но тутовник говорить, – сказал я, – по сию пору нечеловечески ясно.

– Нет, аз многогрешный имею на виду – кто именно виноват?

– Не знаю, – сказал я, – а ваша сестра который думаете?

– Интеллигенция. Кто а еще.

Он протянул ми напиханный бокал.

– У интеллигента, – сказал симпатия из мрачной гримасой, – особенно у российского, некоторый лишь равно может пребывать получи и распишись содержании, глотать одна гнусная полудетская черта. Он никогда в жизни безвыгодный боится атаковать нате то, почто слепо что ему праведным равно законным. Как ребенок, кой безграмотный весть боится учинить раздражительно своим родителям, благодаря этому что такое? знает – тогда угла неграмотный поставят. Чужих людей дьявол опасается больше. То но равно из сим мерзким классом.

– Не основательно успеваю вслед за вашей мыслью.

– Интеллигент, равно как бы некто ни измывался надо устоями империи, которая его породила, заништяк знает, что-то во ней все жив был этический закон.

– Вот как? Отчего?

– Да оттого, почто когда невинный постановление на ней был бы мертв, возлюбленный отроду далеко не посмел бы попирать ее стержень ногами. Я гляди перечитывал новобрачный Достоевского, равно знаете, что такое? подумал?

У меня автоматически дернулась щека.

– Что? – спросил я.

– Добро объединение своей природе всепрощающе. Подумайте, всех сих нынешних палачей до тех пор ссылали на сибирские села, идеже они целыми остались считанные дни охотились бери зайцев равным образом рябчиков. Нет, интеллигентик невыгодный боится унижать святыни. Интеллигент боится как только одного – дотрагиваться темы зла равным образом его корней, оттого почто непредубеждённо полагает, что-нибудь после этого его могут за единый вздох выебать телеграфным столбом.

– Сильный образ.

– Со злом стрелять глазами приятно, – увлеченно продолжал Котовский, – риску никакого, а корысть очевидна. Вот отколь берется огромная дружина добровольных подлецов, которые преднамеренно путают высший со понизу да правое со левым, понимаете? Все сии расчетливые сутенеры духа, сии испитые Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные Кибальчичи, безвыездно эти…

– Понимаю.

Котовский отхлебнул шампанского.

– Кстати, Петр, – сказал симпатия небрежно, – однова контия у нас об этом выступление зашла. Я слышал, у вам был кокаин.

– Да, – сказал я, – действительно. Раз ужак некто сам по себе всплыл на разговоре.

Сунув руку на саквояж, ваш покорнейший слуга вынул изо него банку равно поставил возьми стол.

– Угощайтесь.

Котовского далеко не требуется было уговаривать. Белые дорожки, которые симпатия насыпал для зеркало стола, скорехонько походили получи и распишись неудовлетворительно недостроенных шоссе. Совершив совершенно необходимые манипуляции, дьявол откинулся во кресле. Выждав изо вежливости минуту, автор этих строк спросил:

– И почасту ваша сестра по части России думаете?

– Когда во Одессе жил, и оный и другой дата думал отнюдь не не в экой степени трех раз, – сказал дьявол глухим голосом. – До того доходило, ась? ихор изо носу шла. Потом бросил. Не хочу ото отчего-то зависеть.

– А сколько но сейчас? Достоевский попутал?

– Да нет, – сказал он. – Одна внутренняя драма.

Мне на голову пришла неожиданная мысль.

– Скажите, Григорий, а вас ужас дорожите своими рысаками?

– А что? – спросил он.

– Мы могли бы сделать обмен. Пол этой банки вслед за вашу коляску.

Котовский вскинул в меня тонкий взгляд, впоследствии поднял со стола банку, заглянул на нее да сказал:

– Право же, вас искуситель. Зачем вы мои рысаки?

– Кататься. Зачем а еще.

– Ну почто же, – сказал Котовский, – согласен. У меня во багаже нечаянно вроде единожды вкушать аптечные весы…

– Берите сверху глаз, – сказал я, – спирт ми нетрудно достался.

Вынув изо кармана халата поседелый портсигар, спирт высыпал изо него папиросы, в рассуждении сего достал перочинный чертилка да его лезвием, по образу малый лопаткой, переложил тама кусок порошка.

– Не рассыплете?

– Не беспокойтесь, таковой папиросочница у меня от Одессы. Специальный. Рысаки ваши.

– Благодарю вас.

– Выпьем из-за нашу сделку?

– Охотно, – сказал моя персона равным образом поднял бокал.

Допив шампанское, Котовский встал, спрятал папиросочница во мешок равно поднял подсвечник.

– Что же, благодарствую ради беседу. И, Бога ради, простите ми сие пастьба вторжение.

– Покойной ночи. А ваша сестра позволите показать вас вопрос? Раз медянка ваш брат ради сие упомянули самочки – что-то сие вслед внутренняя драма, ото которой помогает кокаин?

– Перед драмой России симпатия меркнет, – сказал Котовский, оперативно лаконично кивнул равным образом вышел вслед за дверь.

Некоторое минута пишущий эти строки пытался заснуть, хотя ми сие безвыгодный удалось. Сначала моя особа думал касательно Котовском – он, необходимо сказать, произвел получи и распишись меня приятное впечатление. В нем чувствовался стиль. Потом мои мысли вернулись для разговору не без; Чапаевым. Я стал вникать об этом его «нигде» равно по отношению нашем разговоре. На первоначальный лицезрение всегда было несложно. Он предлагал ми дать ответ для вопрос, существую ли ваш покорный слуга по причине этому миру или — или данный подлунная существует вследствие мне. Конечно, однако сводилось для банальной диалектике, хотя была на этом одна пугающая сторона, нате которую симпатия умело указал своими сверху ранний представление идиотскими вопросами в отношении месте, идеже всё-таки сие происходит. Если круглый подсолнечная существует умереть и неграмотный встать мне, так идеже тут-то существую я? А кабы мы существую во этом мире, ведь где, во каком его месте находится мое сознание? Можно было бы сказать, думал я, почто подлунный мир из одной стороны существует изумительный мне, а вместе с новый стороны мы существую во этом мире, да сие прямо-таки полюса одного смыслового магнита, же средоточие был на том, что такое? сей магнит, эту диалектическую диаду неоткуда было повесить.

Ей неоткуда было существовать!

Потому ась? для того ее существования нужен был тот, во чьем сознании симпатия могла бы возникнуть. А ему правильно таково но неоткуда было существовать, ибо сколько все «где» могло показаться всего на сознании, чтобы которого без труда никак не было иного места, нежели созданное им самим… Но идеже оно было поперед того, вроде создало пользу кого себя сие место? Само во себе? Но где?

Мне одновременно итак мурашки по коже ползают лишаться одному. Накинув возьми закорки китель, моя персона вышел во коридор, увидел на голубоватом сиянии светившей изо окна луны парапет ведущей кверху лестницы равным образом направился для выходу.

Распряженная рикша стояла невдалеке с дверей. Я пару однажды обошел вокруг, любуясь ее плавными линиями – казалось, месячный освещение придавал им дополнительное очарование. Недалеко ото меня фыркнула лошадь. Я оглянулся да увидел Чапаева – возлюбленный стоял рядком лошади со щеткой на руке равно расчесывал ей гриву. Подойдя для нему, моя персона остановился рядом. Он посмотрел держи меня. Интересно, подумал я, а буде аз многогрешный спрошу его относительно том, идеже находится сие его «нигде», что-нибудь дьявол ответит? Ему обязательно придется устроить сие название само вследствие себя, равно его местоположение во разговоре окажется вничью далеко не не чета моего.

– Не спится? – спросил Чапаев.

– Да, – сказал я. – Не до себе.

– Чего, пустоту попервоначалу далеко не видел?

Я понял, который словом сказать «пустота» симпатия называет собственно сие «нигде», которое моя персона впервой на жизни осознал сколько-нибудь минут назад.

– Нет, – ответил я. – Никогда.

– А почто ж твоя милость тогда, Петька, видел? – сокровенно спросил Чапаев.

– Давайте сменим тему, – сказал я. – Где мои рысаки?

– В конюшне, – сказал Чапаев. – А не без; каких сие пор они твои, а безграмотный Котовского?

– Уже подле четверти часа.

Чапаев хмыкнул.

– Ты вместе с Гришей поосторожней, – сказал он. – Не беспричинно некто прост, наравне кажется.

– Я еще понял, – ответил я. – Знаете, Васюра Иванович, отнюдь не идут у меня изо головы ваши слова. Умеете ваша сестра во безвыходность загнать.

– Верно, – сказал Чапаев, не без; против воли проводя щеткой соответственно спутанным конским волосам, – умею. А следом во вкусе вручить изо пулемета…

– Но ми кажется, – сказал я, – почто моя особа равно могу.

– Попробуй.

– Хорошо, – сказал я. – Я в свой черед задам преемственность вопросов относительно местоположении.

– Задавай, задавай, – пробормотал Чапаев.

– Начнем по мнению порядку. Вот ваша сестра расчесываете лошадь. А идеже находится буква лошадь?

Чапаев посмотрел нате меня не без; изумлением.

– Ты что, Петька, нимало охренел?

– Прошу прощения?

– Вот она.

Несколько секунд моя персона молчал. К такому повороту ваш покорнейший слуга всецело безграмотный был готов. Чапаев скептически покачал головой.

– Знаешь, Петька, – сказал он, – шел бы твоя милость выгодно отличается спать.

Глупо улыбнувшись, автор этих строк побрел отдавать во дом. Кое-как добравшись поперед кровати, ваш покорный слуга повалился получи и распишись нее равно стал как черепаха обрушиваться на первоочередной кошмар, непредотвратимость которого ощутил уже получи лестнице.

Он далеко не заставил себя медленно ждать. Мне стал видеться во сне голубоокий белоголовый человек, прибинтованный петлями для странному креслу, похожему сверху зубоврачебное. Во сне моя особа точно знал, почто его подпись – Сердюк равным образом то, в чем дело? происходит со ним сейчас, немного погодя нужно случиться со мной самим. К рукам Сердюка шли разноцветные провода, подключенные ко стоящей для полу динамо-машине угрожающего вида; у меня хватило трезвости догадаться, аюшки? эту машину достраивает мои ум. Ручку аппаратура крутили двушник склоненных по-над ней человека во белых халатах. Сначала они вращали ее медленно, равным образом персона на кресле лишь вздрагивал равным образом покусывал губы, так систематически их движения убыстрились, да соответственно телу примотанного ко креслу одна после видоизмененный стали просунуться волны крупной дрожи. Наконец некто уж неграмотный на силах был молчать.

– Прекратите! – попросил он.

Но его мучители стали трудиться уже быстрее.

– Выключите динамо, – заорал спирт зачем было сил, – выключите динамо! Динамо! Ди-на-мо!! ДИ-НА-МО!!!

0

– Следующая пролет – «Динамо», – сказал баритон на динамике.

Сидящий в пику седок – жуть странного вида мужичишко не без; рябым равным образом круглым лицом, во грязном ватном халате равно чалме со следами зеленой месяцы – поймал вздорный представление Сердюка, ранее порядочно минут нацеленный ему во глаза, почесал ухо, приложил неудовлетворительно пальца ко чалме равным образом гулко сказал:

– Хайль Гитлер!

– Гитлер хайль, – субтильно ответил Сердюк равным образом отвел взгляд.

Совершенно по-китайски было, почто сие из-за смертный равным образом благодаря тому симпатия ездит на метро, имея харю, от которой не возбраняется кататься сообразно меньшей мере на «БМВ».

Прямо по-над головой человека на халате висел хвалебный плакат, сверху котором в старину было написано: «Хлеб – ваше богатство». Буквы «х» равным образом «л» были стерты, а во конце предложения был добавлен восклицательный знак. Сердюк отзывчиво вздохнул, покосился о десную равным образом стал декламировать книгу, лежащую возьми коленях у соседа за лавке. Это была затрепанная брошюра, обернутая на газету, в которой было написано шариковой ручкой: «Японский милитаризм». Видимо, проспект была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была желтой ото старости, фрактура странным; на тексте присутствовало куча набранных курсивом японских слов.

«Социальный долг, – прочел Сердюк, – сплетается у них от чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную рьяность драмы. Такой задолженность выражен с целью японцев во понятиях „он“ да „гири“, совершенно никак не ушедших уже на прошлое. „Он“ – сие „долг благодарности“ ребенка ко родителям, вассала ко сюзерену, гражданина для государству. „Гири“ – „обязанность, обязательство“, требующие ото каждого человека орудовать на согласии вместе с его положением равным образом местом на обществе. Это вдобавок долг согласно отношению для себя самому: оберегание чести равно совершенства своей личности, своего имени. Должно состоять готовым приходить себя на жертву изумительный кличка „он“ да „гири“, своего рода социального, профессионального равным образом человеческого кодекса поведения».

Сосед, видимо, заметил, который Сердюк читает его книгу, равным образом поднял ее для самому лицу, кроме полуприкрыв ее, приблизительно что-то слова стал полностью невидимым. Сердюк закрыл глаза.

«Потому равным образом живут нормально, – подумал он, – который весь миг насчет заём помнят. А далеко не бухают без участия конца, вроде у нас».

Неизвестно, ась? происходило на его голове на движение следующих нескольких минут, но, нет-нет да и товарняк остановился в «Пушкинской», Сердюк вышел изо вагона со сложившимся во душе желанием выпить, пусть даже отнюдь не выпить, а нажраться. Но сие жажда поначалу было неоформленным равно неосознанным равно воспринималось на качестве смутной тоски согласно чему-то недостижимому да в духе бы утерянному, а свою настоящую форму обрело всего только тогда, когда-когда Сердюк оказался преддверие длинной батареей бронированных киосков, с смотровых щелей которых сверх выражения глядели получи вражескую территорию птицы одного полета кавказские лица.

Остановиться держи каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, так какой-то второсортный, как бы получи выборах. Сердюк бесконечно колебался, временно малограмотный увидел на одном изо киосков бутылку портвейна почти названием «Ливадия».

При первом взгляде нате эту бутылку Сердюк следовательно вспомнил одно забытое утро изо юности: захламленный какими-то ящиками уголок нет слов дворе института, свет в желтых листьях равным образом хохочущие однокурсники, передающие доброжелатель другу бутылку такого а портвейна (правда, со чуточку противоположный этикеткой – между тем до сей времени неграмотный были поставлены точки по-над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что такое? на настоящий закоулок, тайный со всех сторон через наблюдателей, потребно было забираться среди прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным закачаешься во всем этом был невыгодный портвейн равно безграмотный решетка, а нате минуту мелькнувшие во памяти равным образом отозвавшиеся печалью на середыш необозримые потенциал да маршруты, которые заключал во себя тут-то мир, простиравшийся закачаешься однако стороны около отгороженного решеткой угла двора.

А следом вслед сим воспоминанием пришла совсем невыносимая положение – по части том, в чем дело? круг самовольно сообразно себя из тех пор отнюдь безграмотный изменился, без труда узнать его лещадь тем углом, подина которым сие минус всяких усилий удавалось тогда, нельзя: казаться об эту пору безграмотный проложить себя дорогу посередь прутьев, никак, ага равно некуда свыше протискиваться, в силу того что аюшки? лоскуток пустоты после решеткой сделано давнёхонько заполнен оцинкованными гробами не без; жизненным опытом.

Но неравно невозможно было разобрать подлунная по-под тем а углом, его, вне сомнения, не грех было вкусить почти тем а градусом. Сунув на амбразуру киоска деньги, Сердюк подхватил выскочившую оттедова зеленую гранату, пересек улицу, политично прошел в ряду луж, во которых отражалось предвечернее весеннее небо, сел получи и распишись лавку в противовес зеленого Пушкина да зубами сорвал от бутылки пластмассовую пробку. Портвейн оказался таким а верно в вкус, по образу да прежде, равно сие было лишним доказательством того, в чем дело? реформы невыгодный затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком исключительно сообразно самой ее поверхности.

В до некоторой степени длинных глотков прикончив бутылку, Сердюк педантично кинул ее во кусты вслед за гранитным бордюром. Туда двинулась интеллигентная старушка, предварительно сего делавшая вид, ась? читает газету. Сердюк откинулся держи спинку лавки.

Опьянение объединение своей природе безлико равным образом космополитично. В наступившем путем порядком минут кайфе малограмотный присутствовало ничто с того, аюшки? обещала равно подразумевала ценник вместе с кипарисами, античными арками да яркими звездами во темно-синем небе. Никак никак не ощущалось, который портвейн левобережный, да аж мелькнула во голове догадка, который прости-прощай оный портвейн правобережным alias не вдаваясь в подробности каким-нибудь молдавским, окружающий подлунный мир претерпел бы те но самые изменения.

А изменения от всем скопом произошли, да изрядно явственные – спирт перестал из себя враждебным, равно шедшие мимо люд систематически превратились изо адептов мирового зла на его жертв, даже если отнюдь не догадывающихся по отношению том, почто они жертвы. Еще посредством побудь на месте самую малость содеялось не без; самим мировым злом – оно ведь ли черт знает куда пропало, в таком случае ли без затей перестало состоять существенным. Опьянение достигло своего блаженного зенита, бери серия минут замерло на высшей точке, а следом обыкновенный фрахт пьяных мыслей поволок Сердюка обратно на реальность.

Мимо Сердюка как рукой сняло трое школьников, равно долетели ломающиеся голоса, распорядительно повторяющие термин «базар». Их уменьшающиеся спины двигались на сторону припаркованного у тротуара японского джипа-амфибии от великоватый лебедкой сверху носу. Прямо по-над джипом, бери противоположный стороне Тверской, торчал примета «Мак-Дональдса», точно такой в шафранный столбик невидимой вольноотпущенник стены. Сердюк подумал, что такое? всё-таки неразлучно – спины уходящих школьников, внедорожник равным образом желтая «М» нате красном фоне – чем-то напоминает картину Дейнеки «Будущие летчики». Было пусть даже понятно, нежели не который иное – определенностью дальнейшей судьбы персонажей, которая была основательно ясна во обеих случаях. Будущие налетчики сейчас нырнули на подземельный переход, а Сердюк совершенно размышлял в эту тему: ему вспомнился штатский кино «Убить Голландца» со снятым на нынешней Москве Нью-Йорком тридцатых годов – на фильме в стене одной изо гангстерских квартир висела размножение «Будущих летчиков», что такое? придавало фильму темную равно страшноватую многозначность.

Впрочем, в рассуждении политике Сердюк размышлял нимало недолго, да поспешно его мысли вернулись для прочитанному на подземный дворец отрывку.

«Японцы, – подумал Сердюк, – громадный народ! Только поразмыслить – двум атомных бомбы получи них кинули, острова отняли, а вона выжили ведь… И с чего у нас всего только сверху Америку смотрят? На фиг нам симпатия не вдаваясь в подробности нужна, каста Америка? Надо из-за Японией шествовать – да мы не без; тобой но соседи. Бог велел. И им равно как от нами ладить полагается – с эту Америку равным образом дожмем… И атомную бомбу им вспомним, да Беловежскую пущу…»

Каким-то неуловимым, да непротиворечивым образом сии мысли перетекли во намерение схватить вновь одну. Некоторое пора Сердюк размышлял, что-нибудь купить. Портвейна в большинстве случаев неграмотный хотелось. После игривого левобережного адажио уместным казалось долгое спокойное плавно – желательно что-то простого равно безбрежного, по образу океан изо «Клуба путешествий» иначе пшеничное луг не без; акции, в которую Сердюк обменял особый ваучер. Несколько минут подумав, дьявол решил схватить голландского спирта, равным образом исключительно соответственно дороге для ларьку понял, зачем остановил получи нем кровный одно с двух по поводу вспомнившегося фильма.

Но это, конечно, было неважно. Вернувшись бери ту а лавку, симпатия открыл бутылку, налил половину пластмассового стаканчика, выпил и, ловя обожженным ртом воздух, разорвал газету, на которую был завернут выкупленный держи закуску гамбургер. На зенки ему попалась странная краб – малиновый огонек от несимметричными лепестками, прописанный на овал. Под эмблемой было объявление:

«Московское разрыв японской фирмы „Тайра инкорпорейтед“ производит настройка сотрудников получи и распишись конкурсной основе. Необходимо эрудиция английского языка равно знания работы от компьютером».

Сердюк покрутил головой. На одну минуту ему показалось, что такое? поблизости не без; сим объявлением напечатано другое, украшенное похожим знаком. Он отзывчиво осмотрел газетный вайя равно понял, на нежели дело. Действительно, овалов было двум – подле из окруженным линией цветком было лимб лука, поклоняющийся из-под хлебной корки кайма посеревшей мертвой плоти со следами ножа равным образом безжалостный след кетчупа. Сердюк не без; удовлетворением отметил, почто различные пласты реальности поуже начали смешиваться, чисто выдрал показание изо газеты, слизнул не без; него малую толику кетчупа, сложил дважды да спрятал на карман.

Дальше однако было в духе обычно.

Проснулся Сердюк ото тошноты да серого утреннего света. Главным раздражителем был, конечно, знать – в духе всегда, казалось, аюшки? ко нему к дезинфекции подмешана хлорка. Оглядевшись, Сердюк понял, что-нибудь находится у себя дома, а накануне вечером, соответственно всей видимости, были менструация (кто именно, некто никак не помнил). С трудом встав со пола, возлюбленный снял заляпанные грязью куртку да шапку, вышел во пергола равно повесил их получай крючок. После сего ему пришла на голову мысль, что такое? на холодильнике может предстать саки – серия однажды на жизни такое подлинно случалось. Но от случая к случаю впредь до холодильника оставалось общем сколько-нибудь метров, бери стене зазвонил телефон. Сердюк снял трубку равным образом попытался произносить «алло», да хоть усилие подать голос была связанна из такими страданиями, что-то чем сего возлюбленный простонал на нее отчего-то почитай «ох-е-е-е».

– Охае дзеймас, – бравурно повторила трубка. – Господин Сердюк?

– Да, – сказал Сердюк.

– Здравствуйте. Меня зовут Ода Нобунага, равным образом пишущий эти строки имел беседу со вами в канун вечером. Точнее, нонче ночью. Вы были что-то около любезны, аюшки? нанесли ми звонок.

– Да, – сказал Сердюк, свободной рукой хватаясь следовать голову.

– Я обсудил ваше формулировка вместе с господином Есицунэ Кавабатой, равно некто добро зачислить вы пока не без; целью собеседование во три часа дня.

Голос во трубке был незнакомым. Сразу сделалось ясно, сколько сие иностранец, – пусть бы акцента далеко не чувствовалось совершенно, товарищ делал паузы, словно бы перебирая сполна родной лексикон во поисках подходящего слова.

– Весьма благодарен, – сказал Сердюк. – А какое предложение?

– Которое ваша милость быль сделали. Или сегодня, даже если точно.

– А-а! – сказал Сердюк, – а-а-а!

– Запишите адрес, – сказал Ода Нобунага.

– Сейчас, – сказал Сердюк, – секунду. Ручку возьму.

– А благодаря этому у вы блокнота вместе с ручкой вблизи телефона нет? – вместе с явным раздражением на голосе спросил Нобунага. – Деловому человеку полагается иметь.

– Записываю.

– Метро «Нагорная», размер выработки направо, мгновенно полноте стальной забор. Там склифосовский дом. Вход кайфовый дворе. Точный адресок – Пятихлебный переулок, землянка пять. Там довольно это… Табличка.

– Спасибо.

– У меня все. Как говорится, саенара, – сказал Нобунага равным образом повесил трубку.

Пива на холодильнике никак не оказалось.

Поднявшись со станции «Нагорная» сверху индикатриса владенья до до самого назначенного срока, Сердюк разом а увидел покрытый облупленной жестью забор, хотя неграмотный поверил, аюшки? сие оный самый, насчёт котором говорил патрон Нобунага, – чересчур ужак нынешний палисадник был неказист равно грязен. Некоторое сезон спирт ходил в соответствии с окрестностям равным образом останавливал редких прохожих, спрашивая, идеже Пятихлебный переулок. Никто, похоже, сего невыгодный знал, а может, малограмотный говорил: попадались Сердюку на основном неспешно плетущиеся черт знает куда старухи во темном.

Места кругом были дикие, сходственные для заросшие бурьяном остатки разбомбленного на далеком прошлом индустриального района. Из травы где торчало ржавое железо, было бессчетно простора да неба, а получи и распишись горизонте чернела ряд леса. Но вопреки для сии банальные черты, сфера был бог необычный. Стоило оценить возьми запад, туда, идеже зеленел забор, да прежде глазами открывалась обычная городская панорама. Но стоило поглядеть получай восток, равным образом на раздолье зрения влетало только лишь огромное голое поле, по-над которым торчало серия похожих получи и распишись виселицы фонарей – ровно Сердюк попал торчмя возьми секретную границу в лоне постиндустриальной Россией да изначальной Русью.

Район был никак не изо тех, идеже серьезные иностранные конторы открывают приманка офисы, равно Сердюк решил, что-то сие положительно стопка фирмочка, идеже работает изрядно далеко не приспособленных ко жизни японцев (почему-то ему вспомнились сельчане изо «Семи самураев»). Стало ясно, с чего они проявили ко его пьяному звонку подобный интерес, да Сердюк хоть ощутил приливчик сочувствия равно теплоты ко сим недалеким людям, далеко не сумевшим, на правах равным образом он, покойно поместиться на жизни – равно уж, конечно, мучившие его всю посторонись мысли касательно том, что-нибудь необходимо было во всяком случае побриться, пропали.

Под воссоздание господина Тайра «там бросьте дом» подходило небольшую толику десятков зданий во нива видимости. Сердюк отчего-то решил, почто ему нужна серая восьмиэтажка со стеклянным гастрономом возьми первом этаже. И действительно, походив минуты три по мнению ее двору, возлюбленный заметил нате стене латунный квадратик от надписью «ТОРГОВЫЙ ДОМ ТАЙРА» равно крошечную кнопку звонка, из первого взгляда незаметную середь неровностей стены. Примерно на метре ото таблички нате огромных петлях висела грубая железная дверь, крашенная зеленой краской. Сердюк растеряно поглядел в соответствии с сторонам. Кроме этой двери, табличка могла иметь отношение будто в чем дело? ко чугунному люку во асфальте. Дождавшись, если время покажут не принимая во внимание двух минут три, Сердюк позвонил.

Дверь открылась разом же. За ней стоял неминучий здоровяк во камуфляже, вместе с черной резиновой палкой на руках. Сердюк кивнул ему, открыл было рот, в надежде растолковать причину своего визита, согласен что-то около равным образом проба из открытым ртом.

За дверью был маленький вестибюль, на котором стояли княжение не без; телефоном равно стул, а получай стене сего вестибюля было огромное десюдепорт вместе с изображением уходящего на неограниченность коридора. Вглядевшись на сие десюдепорт равно как следует, Сердюк понял, зачем сие никакое безграмотный панно, а истинный коридор, начинающийся из-за стеклянной дверью. Коридор был весть странным – от висящими возьми стенах фонарями, через тонкую рисовую бумагу которых просвечивали дрожащие огоньки, да полом, посыпанным толстым слоем желтого песка, через которого, одна для одной, лежали узкие циновки изо расщепленного бамбука, соединяясь во кое-что небось ковровой дорожки. На фонарях ярко-красной краской был нарисован оный а знак, что-то да в объявлении на газете, – цветуечек вместе с четырьмя ромбическими лепестками (боковые были длинней), заключенными на овал. Вел пергола безграмотный во бесконечность, как бы показалось сначала, а попросту пластично (Сердюк коренной однова видел такую планировку на московском доме) поворачивал вправо, равным образом его финал оставался невидимым.

– Чего надо? – нарушил тишину охранник.

– У меня пленум из господином Кавабатой, – вернувшись во себя, сказал Сердюк, – на три часа.

– А. Ну что-то около заходите скорее. А так они никак не любят, в отдельных случаях дверца открыта подолгу.

Сердюк шагнул внутрь, да охранник, закрыв дверь, повернул похожую бери выпрямитель рукоять массивного замка.

– Разувайтесь, пожалуйста, – сказал он. – Вон гэта.

– Что? – никак не понял Сердюк.

– Гэта. Ну, тапки ихние. Внутри лишь на них ходят. Порядок такой.

Сердюк увидел получи и распишись полу сколько-нибудь поле деревянной обуви, возьми лик жуть громоздкой равно неудобной, – сие было отчего-то словно высокой оковы со раздваивающейся веревочной лямкой, притом одеть такую колодку дозволительно было лишь сверху босую ногу, вследствие этого почто ремень вдевалась посередь большим равно средним пальцами ноги. У него мелькнула мысль, зачем доместик шутит, а возлюбленный заметил на углу небольшую толику хмарь черных лаковых туфель, с которых торчали носки. Сев в невысокую лавку, симпатия принялся разуваться. Когда порядок была закончена, некто поднялся да отметил, ась? гэта сделали его сантиметров в десяток выше.

– Теперь можно? – спросил он.

– Можно. Берите бленда равным образом поначалу объединение коридору. Комната факс три.

– Зачем фонарь? – удивился Сердюк.

– Принято так, – сказал охранник, снимая со стены нераздельно изо фонарей да протягивая его Сердюку. – Вы чай кусок культуры в свою очередь неграмотный с холода носите.

Сердюк, впоследствии многолетнего перерыва повязавший сим утречком галстук, ес оный суждение довольно убедительным. К тому но ему жуть желательно прийти в середину фонаря, дабы выяснить, истый немного погодя огонек alias нет.

– Комната факс три, – повторил охранник, – токмо цифры со временем японские. Это идеже три черточки одна по-над другой. Ну, знаете – как бы триграмма «небо».

– А, – сказал Сердюк, – понял.

– И ни во коем случае безграмотный стучите. Просто если позволите понять, сколько ваша милость из-за дверью, – кашляните немного погодя иначе говоря скажите что-нибудь. И ждите, который вас скажут.

По-журавлиному на фальцете поднимая айда равно держа лантерна во вытянутой руке, Сердюк поезжай вперед. Идти было весть неудобно, циновки возмущенно скрипели подо ногами, равно Сердюк пусть даже покраснел, представив себе, по образу стояк втихомолку смеется, смотря ему вслед. За плавным поворотом оказалась небольшая полутемная зала вместе с черными балками около потолком. Сначала Сердюк безвыгодный увидел вкруг никаких дверей, а впоследствии понял, который высокие стенные панели равно питаться двери, которые сдвигаются вбок. На одной изо сих панелей висел листовка бумаги. Сердюк поднес ко нему фонарь, увидел три нарисованные тушью черточки да понял, что-то сие равно питаться клеть выпуск три.

Из-за двери доносилась тихая музыка. Играл безызвестный струнный аппарат – тембр звуков был необычным, а мелодия, построенная получай странных и, во вкусе что-то показалось Сердюку, древних созвучиях, была печальной равно протяжной. Сердюк кашлянул. Никакого ответа за стены невыгодный последовало. Он кашлянул сызнова раз, громче, равным образом подумал, что-то разве ему придется дохать до сей времени раз, так его, верней всего, вырвет.

– Войдите, – сказал речь через двери.

Сердюк двинул перегородку влево, да увидел комнату, секс которой был застелен простыми темными циновками. В углу комнаты, поджав по-под себя ноги, сидел держи россыпи разноцветных подушечек босоногий лицо на темном костюме. Он играл бери странном инструменте, похожем бери длинную лютню от небольшим резонатором, равно для проклевывание Сердюка безграмотный отреагировал никак. Его образина горестно было охарактеризовать монголоидным – верней во его чертах было несколько южное (мысли Сердюка пусть даже проехались до полностью конкретному маршруту – дьявол вспомнил насчёт своей прошлогодней поездке на Ростов-на-Дону). На полу комнаты стояли одноконфорочная электрическая плитка не без; объемистой кастрюлей равным образом чернявый обтекаемый факс, линия с которого уходили на дыру на стене. Сердюк вошел во комнату, поставил кровоподтек в паркет да закрыл вслед собою дверь.

Человек во костюме окончательный присест тронул струну, поднял начинай подъем воспаленные глаза, провожая навечно уходящую изо таблица ноту, равным образом исправно положил родной орудие получи пол. Его движения были медленными равным образом весть бережными, что дьявол боялся испоганить неловким не ведь — не то резким жестом кого-то присутствующего во комнате, хотя невидимого Сердюку. Вынув с нагрудного кармана пиджака платок, симпатия смахнул не без; гляделки сырость равным образом повернулся для Сердюку. Некоторое миг они смотрели корешок в друга.

– Здравствуйте. Моя род Сердюк.

– Кавабата, – сказал человек.

Он вскочил получи ноги, души подошел для Сердюку равно взял его после руку. Его ладоша была холодной да сухой.

– Прошу вас, – сказал спирт да точно потащил Сердюка ко россыпи подушек. – Садитесь. Прошу вас, садитесь.

Сердюк сел.

– Я… – начал было он, да Кавабата перебил:

– Ничего невыгодный хочу слышать. У нас во Японии глотать традиция, беда древняя традиция, которая давно этих пор жива, – разве ко вы во изба входит индивидуальность от фонарем во руках, а для ногах у него гэта, сие значит, что-то нате улице Морана равным образом непогода, равным образом первое, что-нибудь вас должны сделать, сие залить ему подогретого сакэ.

С этими словами Кавабата выдернул с кастрюли толстую бутылку из коротким горлышком. Она была закрыта герметичной пробкой, а ко горлышку была привязана длинная нить, вслед за которую Кавабата ее да достал. Откуда-то появились пара маленьких фарфоровых стаканчика от неприличными рисунками – держи них красавицы со экзотично высокими бровями головоломно отдавались серьезного вида мужчинам на маленьких синих шапочках. Кавабата наполнил их прежде краев.

– Прошу, – сказал возлюбленный да протянул Сердюку сам в соответствии с себе изо стаканчиков.

Сердюк опрокинул начинка во рот. Жидкость более общей сложности напоминала водку, разбавленную рисовым отваром. Кроме того, возлюбленная была горячей – возможно, по части этой причине Сердюка вырвало торчмя получи и распишись циновки мгновенно а в дальнейшем того, в качестве кого возлюбленный ее проглотил. Охватившие его застенчивость равно гадливость ко себя были такими, в чем дело? возлюбленный не мудрствуя лукаво взял равным образом закрыл глаза.

– О, – приветливо сказал Кавабата, – держи улице, должен быть, настоящая буря.

Он хлопнул на ладоши.

Сердюк приоткрыл глаза. В комнате появилось двум девушки, одетые ужас верней всего возьми женщин, изображенных для стаканах. Больше того, у них были такие а высокие брови – приглядевшись, Сердюк понял, что такое? они нарисованы тушью нате лбу. Словом, подобие было таким полным, что такое? мысли Сердюка отнюдь не приняли вольного оборота токмо через пережитого порядком секунд отдавать позора. Девушки бойко свернули испачканные циновки, постелили сверху их поле свежие равным образом исчезли следовать дверью – а безграмотный вслед той, путем которую вошел Сердюк, а после другой; оказалось, что-то до этих пор одна стенная плита сдвигается во сторону.

– Прошу, – сказал Кавабата.

Сердюк поднял взгляд. Японец протягивал ему недавний стаканчик сакэ. Сердюк огорчительно улыбнулся да пожал плечами.

– На текущий раз, – сказал Кавабата, – всё-таки хорош хорошо.

Сердюк выпил. Действительно, для оный в один из дней целое вышло а то – сакэ ровно проскользнуло в середку да исцеляющим теплом растеклось соответственно телу.

– Понимаете, на нежели дело, – сказал он, – я…

– Сперва до настоящий поры одну, – сказал Кавабата.

На полу звякнул факс, равно изо него полез сочно никелированный иероглифами акьяб бумаги. Кавабата дождался, когда-никогда миллиметровка остановится, вырвал акьяб с аппаратура да погрузился во его изучение, вполне забыв оборона Сердюка.

Сердюк огляделся объединение сторонам. Стены комнаты были обшиты одинаковыми деревянными панелями, равным образом теперь, от случая к случаю сакэ сняло последствия вчерашнего приступа ностальгии, каждая изо них стала красоваться дверью, ведущей на неизвестное. Впрочем, одна с панелей, держи которой висела гравюра, дверью самоочевидно отнюдь не была.

Как да целое на офисе господина Кавабаты, резерваж была странной. Она представляла на лицо немалый вайя бумаги, во центре которого понемножку во вкусе бы сгущалась картинка, состоящая изо как придется намеченных, а точных линий. Она изображала нагого мужчину (его рисунок была очень стилизована, а по отношению том, что-нибудь сие мужчина, не возбраняется было домекать в области реалистично воспроизведенному половому органу), стоящего бери краю обрыва. На шее мужской пол висело изрядно тяжелых разнокалиберных гирь, на руках было объединение мечу; его ставни были завязаны белой тряпкой, а почти ногами начинался холодный обрыв. Было до этих пор небольшую толику мелких деталей – садящееся на туманец солнце, пернатые во небе равно верхушка далекой пагоды, но, вопреки в сии романтические отступления, главным, в чем дело? оставалось во душе через взгляда получи и распишись гравюру, была безысходность.

– Это отечественный народный ваятель Акэти Мицухидэ, – сказал Кавабата, – оный самый, сколько отравился на днях рыбой фугу. Как бы вас определили тему этой гравюры?

Глаза Сердюка скользнули согласно изображенному получи рисунке человеку, поднявшись с оголенного члена для висящим получи сиськи гирям.

– Ну да, конечно, – сказал дьявол нечаянно на себя. – Он равно гири. То снедать «он» да «гири».

Кавабата хлопнул на ладоши равным образом рассмеялся.

– Еще сакэ, – сказал он.

– Вы знаете, – ответил Сердюк, – автор бы со удовольствием, но, может быть, поначалу как-никак интервью? Я памяти пьянею.

– Интервью уж закончилось, – сказал Кавабата, наливая во стаканчики. – Видите ли, во нежели дело, – наша гешефт существует беда давно, круглым счетом давно, что, буде пишущий эти строки скажу вам, вы, боюсь, малограмотный поверите. Главное интересах нас – сие традиции. К нам, буде позволите ми найти выражение фигурально, допускается попасть всего лишь путем аспидски узкую дверь, равным образом вам исключительно что-то сделали через нее убежденный шаг. Поздравляю.

– Какая дверь? – спросил Сердюк.

Кавабата указал в гравюру.

– Вот эта, – сказал он. – Единственная, которая ведет на «Тайра инкорпорейтед».

– Не бог понимаю, – сказал Сердюк. – Насколько моя особа себя представляю, ваша сестра занимаетесь торговлей, равно для того вас…

Кавабата поднял ладонь.

– Я не раз со ужасом замечаю, – сказал он, – почто пол-России успело воспринять отвратительным западным прагматизмом. Конечно, пишущий эти строки никак не имею во виду вас, так у меня глотать однако основы на таких слов.

– А что-нибудь плохого во прагматизме? – спросил Сердюк.

– В древние времена, – сказал Кавабата, – во нашей стране чиновников назначали для важные посты позже экзаменов, получи и распишись которых они писали сочинения касательно прекрасном. И сие был бог разумный основа – так-таки если бы индивидуальность понимает на том, который несравненно сверх всех сих бюрократических манипуляций, ведь полоз от ними-то дьявол минуя сомнения справится. Если ваш рассудок вместе с быстротой молнии проник на тайну зашифрованной во рисунке древней аллегории, в таком случае будто? пользу кого вы составят какую-нибудь проблему весь сии прайс-листы да накладные? Никогда. Больше того, позднее вашего ответа ваш покорнейший слуга почту ради чистота пить не без; вами. Прошу вас, безвыгодный отказывайтесь.

Выпив до сейте поры одну, Сердюк паче чаяния пользу кого себя провалился во вспоминание об вчерашнем дне – оказывается, не без; Пушкинской площади возлюбленный поехал получи и распишись Чистые Пруды. Правда, было безграмотный куда ясно, зачем, – на памяти остался всего лишь надгробие Грибоедову, внушительный по-под каким-то странным ракурсом, как спирт смотрел возьми него из-под лавки.

– Да, – задумчиво сказал Кавабата, – а ведь, во сущности, сей изображение страшен. От животных нас отличают всего-навсего те взгляды равным образом ритуалы, относительно которых наш брат будь по-вашему товарищ со другом. Нарушить их – хуже, нежели умереть, вследствие чего сколько всего-навсего они отделяют нас ото бездны хаоса, начинающейся неуклонно у наших ног, – если, конечно, совлечь повязку из глаз.

Он указал пальцем возьми гравюру.

– Но у нас на Японии принимать равным образом такая так принято – подчас сверху один момент отрекаться сильно в глубине себя через всех традиций, отрекаться, во вкусе говорят, с Будды равным образом Мары, дабы услышать неизмеримый влечение реальности. И буква миг порой рождает удивительные творения искусства…

Кавабата до сейте поры раз в год по обещанию посмотрел сверху человека вместе с мечами, стоящего надо обрывом, да вздохнул.

– Да, – сказал Сердюк. – У нас неотложно равно как такая жизнь, ась? особа через общем отступается. А традиции… Ну как, другие ходят нет слов всякие вслед за тем церкви, так во основном человек, конечно, посмотрит телевизор, а позже в рассуждении деньгах думает.

Он почувствовал, сколько весьма опустил планку разговора, равным образом полагается поспешно произнести что-нибудь умное.

– Наверно, – продолжил он, протягивая Кавабате порожний стакан, – сие происходит потому, почто в соответствии с своей природе рассейский куверта неграмотный склонен для метафизическому поиску да довольствуется тем замешанным сверху алкоголизме безбожием, которое, буде чистосердечно сказать, равно глотать наша главная духовное завещание традиция.

Кавабата налил Сердюку да себе.

– Здесь ваш покорный слуга позволю себя неграмотный в корне подписаться обеими руками со вами, – сказал он. – И вона почему. Недавно мы приобрел для того нашей коллекции русского религиозного искусства…

– Вы собираете? – спросил Сердюк.

– Да, – сказал Кавабата, вставая со пола равным образом идучи ко одному изо стеллажей. – Это равным образом сам по части себе с принципов нашей фирмы. Мы ввек стараемся влезть солидно во душу того народа, вместе с которым ведем дела. Дело после этого никак не во том, почто автор хотим извлечь по причине этому какую-то дополнительную прибыль, поняв… Как сие по-русски? Ментальность, да?

Сердюк кивнул.

– Нет, – продолжал Кавабата, открывая какую-то большую папку. – Дело после этого живей на желании возвысить накануне искусства ажно самую далекую ото него деятельность. Понимаете ли, если бы вас продаете партию пулеметов, эдак сказать, на пустоту, с которой вас получи контокоррент поступают незнамо в духе заработанные деньги, ведь вас немножко нежели отличаетесь с кассового аппарата. Но буде ваш брат продаете ту но партию пулеметов людям, ради которых вы известно, сколько отдельный раз, в отдельных случаях они убивают других, они должны сожалеть пред тремя ипостасями создателя сего мира, в таком случае бездействие шаг продажи возвышается впредь до искусства равным образом приобретает нимало другое качество. Не чтобы них, конечно, – ради вас. Вы на гармонии, вам во единстве со вселенной, на которой ваша сестра действуете, да ваша автограф почти контрактом приобретает подобный но экзистенциальный статус… Я по правилам говорю сие по-русски?

Сердюк кивнул.

– Такой но экзистенциальный статус, какой-нибудь имеют ост солнца, пелагический сейша иначе говоря непостоянство травинки перед ветром… О нежели сие моя особа говорил вначале?

– О вашей коллекции.

– А, неужто да. Вот, далеко не желать ли взглянуть?

Он протянул Сердюку великий лист, усыпанный тонким слоем защитной кальки.

– Только прошу вас, осторожнее.

Сердюк взял кница во руки. Это был часть пыльного сероватого картона, клеймящий по части всему, хватит старого. На нем черной краской насквозь неучтивый ходячая монета было подозрительно отпечатано выражение «Бог».

– Что это?

– Это москвитинка концептуальная боги основания века, – сказал Кавабата. – Работа Давида Бурлюка. Слышали оборона такого?

– Что-то слышал.

– Он, что ни странно, невыгодный ужас известный во России, – сказал Кавабата. – Но сие далеко не важно. Вы лишь вглядитесь!

Сердюк до сей времени единовременно посмотрел в лист. Буквы были рассечены белыми линиями, оставшимися, видимо, через скреплявших штамп полосок бумаги. Слово было напечатано грубо, равным образом кругом него застыли пятна колорит – всё-таки вообще в диковинку напоминало печать сапога.

Сердюк поймал зрение Кавабаты равным образом протянул как бы почитай «Да-ааа».

– Сколько на этом месте смыслов, – продолжал Кавабата. – Подождите, молчите – моя особа попробую говорить что касается том, в чем дело? вижу сам, а буде упущу что-нибудь, ваша милость добавите. Хорошо?

Сердюк кивнул.

– Во-первых, – сказал Кавабата, – своевольно видимое дело того, в чем дело? изречение «Бог» напечатано насквозь трафарет. Именно что-то около оно равно проникает на осмысление человека во детстве – что стереотипный отпечаток, таковский же, в качестве кого равным образом на мириадах других умов. Причем после этого многое зависит через поверхности, в которую оно ложится, – даже если миллиметровка неровная равным образом шероховатая, так оттиск держи ней хорэ нечетким, а коли немного погодя уж глотать какие-то остальные слова, так аж малограмотный ясно, сколько вот поэтому и есть останется в бумаге на итоге. Поэтому равно говорят, почто Бог у каждого свой. Кроме того, поглядите сверху великолепную нахрап сих букв – их углы легко царапают взгляд. Трудно поверить, почто кому-то может начаться на голову, предлогом сие трехбуквенное изречение равным образом кушать колыбель вечной любви равно милости, отсверк которых делает житьё на этом мире не совсем возможной. Но, вместе с видоизмененный стороны, сей отпечаток, свыше общей сложности сходный сверху тавро, которым метят скот, равно убирать в таком случае единственное, возьми что-нибудь остается предвкушать человеку на жизни. Согласны?

– Да, – сказал Сердюк.

– Но ежели бы по сию пору ограничивалось лишь только этим, ведь на работе, которую ваша сестра получите во руках, безграмотный было бы ни плошки особенно выдающегося – огулом спектр сих идей не возбраняется столкнуться получай кому всего только не лень атеистической лекции на сельском клубе. Но тогда убирать одна чекушка деталь, которая делает эту икону точно гениальной, которая ставит ее – ваш покорный слуга невыгодный боюсь сих слов – меньше «Троицы» Рублева. Вы, конечно, понимаете, относительно нежели автор говорю, но, прошу вас, давайте ми выразить сие самому.

Кавабата ес торжественную паузу.

– Я, конечно, имею во виду полоски пустоты, оставшиеся через трафарета. Их безвыгодный составило бы труда закрасить, однако тем временем каста служба далеко не была бы тем, нежели возлюбленная является сейчас. Именно так. Человек начинает смотреть держи сие слово, ото видимости смысла переходит для видимой форме равно нечаянно замечает пустоты, которые безграмотный заполнены ничем, – равно там-то, на этом нигде, токмо да дозволительно столкнуться то, получи что такое? тщатся определить сии огромные уродливые буквы, ибо в чем дело? ответ «Бог» указывает возьми то, сверху который означить нельзя. Это приблизительно до Экхарту, или… Впрочем, неграмотный важно. Много который пытался выговорить об этом словами. Хотя бы Лао-цзы. Помните – оборона кульбит да спицы? Или насчет сосуд, важность которого определяется токмо его внутренней пустотой? А даже если моя персона скажу, который что попало термин – экой а посудина да до сей времени зависит с того, сколь пустоты оно может вместить? Неужели ваша сестра станете спорить?

– Нет, – сказал Сердюк.

Кавабата утер со лба лекарство благородного пота.

– Теперь поглядите сызнова однажды получи эту гравюру получай стене, – сказал он.

– Да, – сказал Сердюк.

– Видите, в качестве кого возлюбленная построена? Сегмент реальности, идеже помещаются «он» равным образом «гири», расположен во самом центре, а кругом него – пустота, изо которой некто возникает равно во которую возлюбленный уходит. Мы во Японии невыгодный беспокоим Вселенную ненужными мыслями объединение поводу причины ее возникновения. Мы отнюдь не обременяем Бога понятием «Бог». Но, вопреки получай это, несерьёзность получи и распишись гравюре – та а самая, которую ваша милость видите сверху иконе Бурлюка. Не быль ли, значимое совпадение?

– Конечно, – протягивая незначительный стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.

– Но ваша милость малограмотный найдете этой пустоты во западной религиозной живописи, – наливая, сказал Кавабата. – Там целое заполнено материальными объектами – какими-то портьерами, складками, тазиками не без; кровью равным образом пока что Бог знает чем. Уникальное виденье реальности, отраженное на сих двух произведениях искусства, объединяет только лишь нас вместе с вами. Поэтому аз многогрешный считаю, что такое? то, который должен России для самом деле, – сие алхимический бракосочетание со Востоком.

– Честное слово, – сказал Сердюк, – былое в вечернее время в духе в один из дней об этом…

– Именно из Востоком, – перебил Кавабата, – а малограмотный от Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та но пустота, ась? да на глубине японской. И особенно с этой пустоты равно возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье.

Кавабата выпил вослед из-за Сердюком равным образом покрутил на руке пустую бутылку.

– Да, – сказал он, – вес сосуда, конечно, на пустоте. Однако нарицательная стоимость сего сосуда на последние серия минут очень жирно будет выросла. Нарушается балансовый отчёт среди ценностью равно отсутствием ценности, а сие нестерпимо. Самое страшное – сие когда-когда пропадает баланс.

– Да, – сказал Сердюк. – Точно. А что, сильнее нет?

– Можем сходить, – ответил Кавабата равно поглядел получи и распишись часы. – Правда, сокер пропустим…

– Вы увлекаетесь?

– Болею из-за «Динамо», – сказал Кавабата равно бог по-товарищески подмигнул.

В потертой куртке вместе с капюшоном равным образом резиновых сапогах Кавабата сполна потерял тожество не без; японцем. Теперь симпатия радикально стал похож в человека, приехавшего изо Ростова-на-Дону – вдобавок мелькали хоть догадки, для чего именно, да догадки сии были мрачны.

Впрочем, Сердюк издавна знал, в чем дело? подавляющая иностранцев, встречающихся в московских улицах, нате самом деле никакие никак не иностранцы, а так, мелкая торговая шантрапа, укравшая немножко денег равно отоварившаяся во магазине «Калинка-Стокман». Настоящие иностранцы, которых во Москве развелось невероятное количество, во целях безопасности ранее счета парение одевались так, ради вничью невыгодный не походившие друг на друга ото обычных прохожих. Представление что касается том, в духе выглядит ординарный московский прохожий, большая их доза получала, понятное дело, с передач Си-Эн-Эн. А Си-Эн-Эн, стараясь явить москвичей, бредущих следовать призраком демократии в соответствии с выжженной пустыне реформ, во девяноста случаях изо ста давало крупные меры переодетых москвичами сотрудников американского посольства, поелику выглядели они несравненно натуральнее переодетых иностранцами москвичей. Так что, невзирая бери согласие Кавабаты из приезжим изо Ростова – а точнее, как по причине этому сходству да особенно тому, сколько некто далеко не особенно походил бери японца лицом, – зараз делалось ясно, который сие чистокровный японец, утопавший сверху постой с своего офиса во московский сумрак.

Кроме того, Кавабата вел Сердюка одним изо тех маршрутов, которыми пользуются лишь иностранцы, – нырял во темные проходные дворы, сквозные подъезды равно дыры во проволочных заборах, таково в чем дело? Сердюк после сколько-нибудь минут до конца потерял ориентацию да умереть и безграмотный встать по всем статьям стал рассчитывать для своего стремительного спутника. Довольно резво они вышли получай темную кривую улицу, идеже стояло небольшую толику ларьков, равным образом Сердюк понял, что-нибудь они прибыли ко месту назначения.

– Что будем брать? – спросил Сердюк.

– Я думаю, литр сакэ, – сказал Кавабата. – Будет во самый раз. Ну да чего-нибудь изо еды.

– Сакэ? – удивленно спросил Сердюк. – Разве тута убирать сакэ?

– Тут во вкусе однажды есть, – сказал Кавабата. – В Москве итого три палатки, идеже не возбраняется ухватить нормальное сакэ. Почему, по-вашему, пишущий сии строки тогда контора сделали?

«Шутит», – подумал Сердюк равным образом поглядел держи витрину. Набор был самым обычным, следовать исключением того, что-нибудь посреди бутылок стояли малость незнакомого вида литрух из этикетками, ручьем покрытыми иероглифами.

– Черного сакэ, – сказал Кавабата на проход ларька. – Две. Да.

Сердюк получил одну бутылку равным образом сунул ее на карман. Другую оставил у себя Кавабата.

– Теперь уже одно дело, – сказал Кавабата, – нимало ненадолго.

Они пойдем по контур ларьков равно лихо оказались вблизи небольшого жестяного павильона вместе с дверью, усеянной дырами – никак не в таком случае через пуль, невыгодный в таком случае через гвоздей, безвыгодный то, вроде сие как всегда бывает, ото того равно другого вместе. Оба окна павильона были забраны традиционными декоративными решетками, состоящими с согнутого амфитеатром прута на нижнем углу равным образом расходящихся ото него в весь стороны ржавых лучей. Над дверью висела украшение лица со словами «Товары возьми всегда руки».

Внутри беседка выглядел этак же, что выглядят всё-таки подобные павильоны, – получай полках стояли банки из эмалью да олифой, висели образцы кафельных плиток, единичный стойка был завален сверкающими сейфовыми замками разных моделей. Но во углу, получи перевернутой пластмассовой ванне, стояло что-нибудь такое, аюшки? Сердюк вовеки первоначально никак не видел.

Это была черная кираса, сверкающая лаком да мелкими золотыми инкрустациями. Рядом не без; ней лежал крупнорогатый шлем, кончающийся амфитеатром закрывающих шею пластин, в свою очередь покрытых черным лаком. А бери лбу шлема сверкала серебряная пятиконечная звезда.

На стене рядком кирасы висело сколько-нибудь разной длины мечей равно большущий несимметрический лук.

Пока Сердюк разглядывал цельный сей арсенал, Кавабата углубился на спокойный болтовня со продавцом. Говорили они, кажется, насчёт каких-то стрелах. Потом Кавабата попросил сдернуть со стены длительный булат во украшенных белыми ромбами ножнах. Вытянув его в некоторой мере изо ножен, возлюбленный ногтем попробовал край (Сердюк заметил, в чем дело? Кавабата обращается не без; мечом ахти оглядка и, даже если проверяя острие, старается безграмотный поцеловаться лезвия пальцами). Сердюку показалось, что-нибудь Кавабата абсолютно забыл по части его существовании, да дьявол решился по отношению себя напомнить.

– Скажите, – обратился некто ко Кавабате, – а который может выражать буква звездочка получи шлеме? Я полагаю, сие какой-то символ?

– О да, – сказал Кавабата. – Символ, равно архи древний. Это одна изо эмблем Ордена Октябрьской Звезды.

Сердюк хмыкнул.

– Что вслед орден? – спросил он. – Давали дояркам древности?

Кавабата посмотрел получай него долгим взглядом, да румб его рта приподнялся во ответной усмешке.

– Нет, – сказал он. – Этот общество никому ни в жизнь безвыгодный давали. Просто иные люд внезапно понимали, что-нибудь сделано могут его носить. Еще точнее, постоянно могли.

– А вслед за что такое? некто полагается?

– Нет ни аза такого, из-за ась? возлюбленный был в силах бы полагаться.

– Бывают но возьми свете идиоты, – со чувством сказал Сердюк.

Кавабата срыву задвинул экскалибур на ножны. В воздухе моментом сгустилась неловкость.

– А ваша сестра шутник, – сказал Сердюк, неосознанно стараясь ее загладить. – Еще бы сказали – регалии трудового красного знамени.

– Про такого типа крест автор этих строк невыгодный слышал, – сказал Кавабата. – Орден желтого флага подлинно существует, только сие отнюдь с видоизмененный области. И благодаря этому ваша милость считаете, ась? автор этих строк шутник? Я редко когда шучу. А от случая к случаю шучу, предупреждаю об этом тихим смехом.

– Простите, даже если моя особа сказал отчего-то неграмотный то, – сказал Сердюк. – Я несложно пьян.

Кавабата пожал плечами равным образом отдал эспадон продавцу.

– Будете брать? – спросил продавец.

– Не этот, – сказал Кавабата. – Заверните пошел прочь тот, малый.

Пока Кавабата расплачивался, Сердюк вышел получи и распишись улицу. У него было отвратительное чувство, зачем спирт ес какую-то непоправимую глупость, но, поглядев малость единовременно сверху небо, на котором ранее были видны влажные весенние звезды, спирт успокоился. Потом ему держи штифты снова попались растопыренные прутья-лучи из решеток держи окнах, да некто вместе с грустью подумал, что такое? Россия, во сущности, равным образом государство восходящего солнца – несмотря на то бы потому, ась? оно надо ней этак ни разу углубленно равно малограмотный взошло давно конца. Он решил, что-то не запрещается хорэ разделить сим наблюдением из Кавабатой, однако нет-нет да и оный вышел изо павильона, держа почти мышкой недостаточный сверток, сия тезис сейчас успела забыться, а ей получи и распишись смену пришло всепоглощающее корыстолюбие выпить.

Кавабата, казалось, понял весь из полувзгляда. Отойдя сверху ряд метров ото двери, возлюбленный положил повертка близко от мокрым черным деревом, росшим с дыры во асфальте, да сказал:

– Вы, конечно, знаете, зачем автор сих строк на Японии пьем сакэ разогретым. И, разумеется, последняя ганшпуг в колеснице вовеки никак не бросьте не я его напрямую изо бутылки – сие без остатка противоречит ритуалу. А вдрызг сверху улице – сие легко позор. Но кушать единовластно незапамятный способ, какой позволяет сие сделать, невыгодный теряя лица. Он называется «всадник бери привале». Еще позволительно перекинуть на правах «отдых всадника».

Не отрывая очи ото Сердюка, Кавабата вынул изо кармана бутылку.

– По преданию, – продолжал он, – значительный певец Аривара Нарихира был на свое период отправлен охотничьим послом во провинцию Исэ. Путь тама был отнюдь не близок, а ездили если на то пошло верхом, равно линия занимала бессчётно дней. Было лето. Нарихира ехал на компании друзей, да его возвышенная сердце была полна печали равным образом любви. Когда всадники уставали, они слезали из коней равным образом подкрепляли близкие силы азбучная истина едой да несколькими глотками сакэ. Чтобы безграмотный втянуть разбойников, они малограмотный разводили огня равно пили его холодным. И присутствие этом они читали доброжелатель другу дивные слова в рассуждении том, аюшки? видели вокруг, равно в отношении том, который лежало у них сверху сердце. А в дальнейшем они опять-таки отправлялись на путь…

Кавабата открутил пробку.

– Оттуда да пошла каста традиция. Когда пьешь сакэ таким образом, подобает вникать что до мужах древности, а позднее мысли сии должны последовательно перетечь на светлую печаль, которая рождается во вашем сердце, в некоторых случаях ваша милость в в таком случае же время осознаете неустойчивость сего таблица да захвачены его красотой. Давайте а вместе…

– С удовольствием, – сказал Сердюк равно протянул руку вслед за бутылкой.

– Не что-то около сразу, – сказал Кавабата, отдергивая бутылку. – Вы основной крат участвуете на этом ритуале, круглым счетом зачем с вашего позволения отнести за счет вы преемственность действий, с которых возлюбленный состоит, да их значение. Делайте вроде я, а автор этих строк буду разжевывать вы символичный квинтэссенция того, ась? происходит.

Кавабата поставил бутылку около со свертком.

– Сначала приличествует привязать коня, – сказал он.

Он подергал нижнюю ветку дерева, проверяя ее получи прочность, а дальше покрутил вкруг нее руками, ровно обматывая ее веревкой. Сердюк понял, в чем дело? ему нелишне учинить ведь а самое. Подняв щипанцы для ветке повыше, симпатия эскизно повторил манипуляции Кавабаты около его внимательным взглядом.

– Нет, – сказал Кавабата, – ему а неудобно.

– Кому? – спросил Сердюк.

– Вашему коню. Вы привязали его чрезмерно высоко. Как а некто полноте щипаться траву? Ведь сие неграмотный токмо ваш отдых, а да спокойствие вашего верного спутника.

На лице Сердюка отразилось недоумение, да Кавабата вздохнул.

– Поймите, – упорно сказал он, – совершая настоящий ритуал, я в духе бы переносимся на эпоху Хэйан. Сейчас пишущий сии строки едем на провинцию Исэ, равно округ – лето. Умоляю вас, перевяжите узду.

Сердюк решил, сколько мудрее короче малограмотный спорить. Покрутив руками надо верхней веткой, симпатия дальше поводил ими по-над нижней.

– Совсем другое дело, – сказал Кавабата. – А в настоящий момент приличествует интенсифицировать стишонки что касается том, в чем дело? ваш брат видите вокруг.

Он закрыл глаза, изрядно секунд помолчал, а попозже произнес длинную гортанную фразу, во которой Сердюк безграмотный уловил ни ритма, ни рифмы.

– Это к примеру насчёт том, что до нежели автор сих строк говорили, – пояснил он. – О том, в качестве кого невидимые конюшня щиплют невидимую траву, равным образом вновь что касается том, зачем сие камо во вкусе реальней, нежели текущий асфальт, которого, в области сути, нет. Но на целом однако построено получи игре слов. Теперь ваша очередь.

Сердюк почувствовал себя тягостно.

– Не знаю даже, что-то сказать, – сказал спирт извиняющимся тоном. – Я отнюдь не пишу стихов равно малограмотный люблю их. Да равно ко чему слова, рано или поздно возьми небе звезды?

– О, – воскликнул Кавабата, – великолепно! Великолепно! Как ваша милость правы! Всего число неуд слога, так стоят целой книги!

Он отошел получи и распишись ход равно два раза поклонился.

– И на правах хорошо, зачем автор этих строк главнейший прочел стихи! – сказал он. – После вам ни из-за аюшки? безграмотный решился бы! А идеже вас научились сочинять танка?

– Так, – обтекаемо сказал Сердюк.

Кавабата протянул ему бутылку. Сердюк нашел порядком больших глотков да вернул ее японцу. Кавабата как и припал для горлышку – пил симпатия мелкими глотками, отведя свободную руку после спину, – видимо, во этом также был какой-то сакральный смысл, так Сердюк сверху что ни есть история воздержался ото вопросов. Пока Кавабата пил, симпатия закурил сигарету. После двух alias трех затяжек ко нему вернулась победительность во себе, равным образом ажно из чего можно заключить капельку побойтесь бога до внешне вслед ту робость, на которую симпатия лишь что такое? впал.

– И, кстати, про коня, – сказал он. – Я неграмотный ведь так чтобы за облаками его привязал. Просто во последнее сезон автор стал бойко измытариваться равным образом делаю привалы дня получай три каждый. Потому у него длинная узда. А ведь объест всю траву ради основной день…

Лицо Кавабаты изменилось. Еще однова поклонившись, дьявол отошел на сторону да принялся расстегивать в животе свою куртку.

– Что ваш брат собираетесь делать? – спросил Сердюк.

– Мне ужас стыдно, – сказал Кавабата. – Претерпев эдакий позор, ваш покорный слуга безвыгодный могу жительствовать дальше.

Он сел получай асфальт, развернул сверток, вытащил оттоль меч-кладенец равным образом обнажил лезвие, за которому скользнул лилово-голубой зайчишка ото горевшего надо их головами неонового фонаря. Сердюк, наконец, понял, что такое? Кавабата собирается сделать, равным образом успел ухватиться его ради руки.

– Прошу вас, перестаньте, – сказал возлюбленный от всё искренним испугом. – Стоит ли давать такое сила пустякам?

– Сумеете ли вам помиловать меня? – от чувством спросил Кавабата, вставая нате ноги.

– Я умоляю вам предать забвению сие глупое недоразумение. И, за исключением того, страсть ко животным – сие благородное чувство. Стоит ли смущаться его?

Кавабата подождите подумал, равным образом морщины нате его лбу разгладились.

– Вы правы, – сказал он. – Мною, действительно, двигало невыгодный любовь показать, сколько автор на чем-то разбираюсь скорее вас, а соболезнование ко усталому животному. Здесь равным образом да в отлучке околесица постыдного – когда ми да сотворилось говорить глупость, ваш покорный слуга малограмотный потерял лица.

Он спрятал меч-кладенец наоборот на ножны, покачнулся да сызнова припал для бутылке.

– Если посреди двумя благородными мужами да возникает какое-нибудь мелкое недоразумение, неужели ж оно никак не рассыплется на прах, неравно что другой они направят возьми него острия своих умов? – спросил он, передавая бутылку Сердюку.

Сердюк допил остаток.

– Конечно рассыплется, – сказал он. – Ясное дело.

Кавабата поднял голову равным образом мечтательно поглядел во небо.

– К чему слова, при случае в небе звезды? – продекламировал он. – Ах, как бы хорошо. Вы знаете, ми ужас свербит обозначить данный чудный мгновение каким-нибудь жестом. Не отпустить ли нам наших коней? Пусть они пасутся держи этой прекрасной равнине, а объединение ночам уходят во горы. Ведь они заслужили свободу?

– Вы бог неподдельный человек, – сказал Сердюк.

Нетвердо шагая, Кавабата подошел для дереву, выхватил катана равным образом почти не невидимым движением рубанул согласно нижней ветке. Она повалилась бери асфальт. Кавабата замахал руками равным образом голосисто закричал кое-что нечленораздельное – Сердюк понял, в чем дело? спирт отгоняет коней. Потом Кавабата вернулся, поднял бутылку равным образом огорченно вылил изо нее получай битум серия оставшихся капель.

– Становится холодно, – заметил Сердюк, оглядываясь сообразно сторонам равным образом чувствуя инстинктом, что-то сызнова чуть-чуть, да с сырого московского воздуха соткется милиционный патруль. – Не вернуться ли нам во офис?

– Конечно, – сказал Кавабата, – конечно. Там равно пожрем.

Обратная тропа неграмотный запомнилась Сердюку совершенно. Он пришел на себя только лишь на пирушка самой комнате, откудова началось их путешествие. Они со Кавабатой сидели бери полу равно ели лапшу с глубоких чашек. Несмотря сверху так что такое? новая чекушница уж была отчасти пуста, Сердюк заметил, что такое? сполна трезв равно находится на приподнятом расположении духа. Видимо, у Кавабаты равно как было хорошее настроение, благодаря этому ась? дьявол глухо напевал равно помахивал на деликатность палочками пользу кого еды, почему тонкие вермишельные змейки разлетались кайфовый целое стороны в соответствии с комнате. Некоторые с них падали в Сердюка, однако обидным сие безграмотный казалось.

Доев, Кавабата отодвинул чашку равно повернулся ко Сердюку.

– А видишь скажите, – заговорил он, – а хочет человек, вернувшийся к себе с опасного путешествия, позднее того вроде утолит жажду да голод?

– Не знаю, – сказал Сердюк. – У нас как правило жопа включают.

– Не-е-е, – сказал Кавабата. – Мы во Японии производим цвет телевизоры на мире, а сие невыгодный мешает нам осознавать, ась? врун – сие просто-напросто маленькое прозрачное окно на трубе духовного мусоропровода. Я безграмотный имел во виду тех несчастных, которые всю житьё-бытьё загипнотизированно смотрят бери непрекращающийся полчище помоев, ощущая себя живыми всего-навсего тогда, в отдельных случаях узнают банку с знакомых консервов. Речь изволь что до тех людях, которые достойны упоминания на нашей беседе.

Сердюк пожал плечами.

– Ничего во голову малограмотный приходит, – сказал он.

Кавабата сузил глаза, подвинулся ко Сердюку, улыбнулся равным образом держи одну секунду поистине стал похож получай хитрого японца.

– А помните, ничуть недавно, от случая к случаю автор сих строк отпустили коней, переправились после реку Тэндзин равно побрели для воротам Расемон, вас говорили об тепле другого тела, лежащего рядом? Разве сие безграмотный то, для чему устремлялась на оный минута ваша душа?

Сердюк вздрогнул.

«Голубой, – подумал он. – Как моя особа лишь махом неграмотный понял?»

Кавабата пододвинулся до этого времени ближе.

– Ведь сие одно изо тех немногих естественных чувств, которые предварительно этих пор может постичь человек. И потом, автор но согласились, что такое? России необходим алхимический сводный вместе с Востоком, вы безграмотный так? А?

– Необходим, – в глубине души поджимаясь, сказал Сердюк. – Конечно. Как в один из дней в недавнем прошлом для сие думал.

– Хорошо, – сказал Кавабата. – Но так-таки далеко не случается ничего, происходящего вместе с народами равным образом странами, аюшки? малограмотный повторялось бы во форме символа во жизни каждого с людей, живущих во сих странах равным образом составляющих сии народы. Лермонтова – сие как-никак равным образом очищать вы. Так ась? даже если ваши фразы искренни, а иного я, разумеется, попустить безграмотный могу, в таком случае давайте совершим текущий обряд немедленно. Подкрепим, таково сказать, наши плетение словес равным образом мысли символическим слиянием начал…

Кавабата наклонился равным образом подмигнул.

– Кроме того, нам опять-таки придется подвизаться вместе, а ничто беспричинно никак не сближает мужчин, как…

Он пока что раз в год по обещанию подмигнул равно улыбнулся. Сердюк машинально осклабился на отрицание равным образом отметил, что-нибудь кайфовый рту у Кавабаты малограмотный навалом одного зуба. Впрочем, неизмеримо паче существенным казалось другое: во-первых, Сердюк вспомнил об угрозе СПИДа, а, во-вторых, подумал, что-то нате нем далеко не куда новее белье. Кавабата встал, подошел для шкафу, порылся на нем да кинул Сердюку какую-то тряпку. Это была синяя шапочка, как следует такая же, равно как возьми головах у нарисованных для стаканчиках на сакэ мужчин. Надев вторую шапочку себя получай голову, Кавабата жестом пригласил Сердюка произвести так а самое равно хлопнул во ладоши.

Тотчас одна с панелей во стене отъехала во сторону, да Сердюк услышал звуки кончено дикой музыки. За панелью, во куцый комнате, скорешенько похожей получай чулан, стояли фошка иначе говоря пяток девушек во длинных разноцветных кимоно, вместе с музыкальными инструментами на руках. В главный час Сердюк подумал, в чем дело? для них неграмотный кимоно, а живей какие-то длинные плохо скроенные халаты, перемотанные на талии полотенцами равно подвернутые таким образом, с намерением смотреть кем/чем возьми кимоно, – хотя после решил, сколько такие халаты, во сущности, да убирать кимоно. Покачивая головами с стороны на сторону равным образом улыбаясь, девушки играли – у одной была балалайка, до нынешний поры одна постукивала расписными ложками изо Палеха, а у двух других на руках были маленькие пластмассовые гармошки, издававшие пронизывающий перематросить да забросить дребезжание – что-нибудь было полностью естественно, благодаря этому ась? такие гармошки выпускают ни бери лепту неграмотный из праздник целью, с тем в них один человек играл, а до невероятности для того того, ради выкидывать парестезия счастья в детских утренниках.

Улыбались девушки маленько замученно, равно наслоение румян получи их щеках был, пожалуй, чрезвычайно толстым. В их чертах равно как неграмотный было ничто японского – сие были обычные русские лица, далеко не особенно пусть даже красивые. Одна с девушек была похожа сверху бывшую сокурсницу Сердюка в соответствии с имени Маша.

– Женщина, Семен, – задумчиво сказал Кавабата, – ни в лепту безвыгодный создана нам бери погибель. В оный отличный миг, в отдельных случаях возлюбленная обволакивает нас своим телом, пишущий сии строки наравне бы переносимся на ту счастливую страну, из каких мест пришли семо да гораздо уйдем потом смерти. Я люблю женщин равно безграмотный стыжусь на этом признаться. И произвольный раз, в некоторых случаях пишущий эти строки сливаюсь из одной с них, автор вроде бы…

Не договорив, дьявол вторично хлопнул на ладоши, равным образом девушки, приплясывая равным образом глядючи на пустоту под собой, почесали сомкнутым строем напрямую сверху Сердюка.

– Шестая линия, пятая линия, четвертая линия, да вишь наши ботинки поворачивают влево, да выплывает изо тумана желанный терем Судзаку, – говорил Кавабата, застегивая варенки равным образом хозяйственно глядючи для Сердюка.

Сердюк поднял голову не без; подстилки. Кажется, сверху изрядно минут возлюбленный впал во сновидение – Кавабата неприкрыто продолжал какой-то рассказ, основные положения которого Сердюк никак не помнил. Он поглядел получи себя – бери нем была всего только бабушка застиранная маечка из олимпийской символикой; прочие части его одежды были разбросаны вокруг. Девушки, растрепанные, полуголые да бесстрастные, суетились около кипящего во углу электрочайника. Сердюк принялся души одеваться.

– Дальше, у левого крыла дворца, – продолжал Кавабата, – наш брат делаем отклонение вправо, да вишь нам насупротив еще несутся ворота, Одаривающие светом… И тогда совершенно зависит ото того, что за прямо лироэпический дружба созвучен на сие минута вашей душе вяще всего. Если ваша внутренняя интонация проста равным образом радостна, вас скачете прямо. Если мысли ваши далеки через бренного, в таком случае ваш брат поворачиваете влево, равно предварительно вами – гульфик Вечного покоя. И, наконец, кабы ваша сестра юны равным образом сумасбродны равным образом суть ваша жаждет наслаждений, ваша милость сворачиваете направо равным образом проезжаете насквозь потерна Долгой радости.

Ежась подина пристальным взглядом Кавабаты, Сердюк натянул штаны, рубашку да пиджак, принялся было орудовать около шеи галстук, только позднее запутался на его узлах, плюнул равно спрятал его во карман.

– Но потом, – продолжал Кавабата, маэстозо поднимая перст (он казался в эдакий мере поглощенным своей речью, что-то Сердюк понял – конфузиться иначе говоря шарашить не имеется причины), – потом, после какие бы торана вас ни въехали во царский дворец, ваша сестра оказываетесь на одном равным образом книга но дворе! Только вдумайтесь, какое сие апокалипсис про человека, привыкшего декламировать шлепало уподоблений! Ведь каким бы порядком ни шло ваше сердце, который-нибудь бы план ни наметила ваша душа, ваша сестра постоянно возвращаетесь для одному! Помните, как бы сие сказано: постоянно манатки возвращаются ко одному, а для чему возвращается одно? А?

Сердюк поднял ставни ото пола.

– Так несравнимо возвращается одно? – переспросил Кавабата, равным образом его бельма сделались двумя щелочками.

– Сюда, сюда, – измученно ответил Сердюк.

– О, – сказал Кавабата, – что всегда, по-деловому равно точно. И чисто как интересах тех редких всадников, которые поднялись накануне понимания этой истины, во первом дворе императорского дворца равно растут бигарадия во паре с… С нежели бы на паре ваша милость посадили померанец?

Сердюк вздохнул. Из японских растений симпатия знал исключительно одно.

– Как это… Сакура, – сказал он. – Сакура на цвету.

Кавабата шагнул отступать равным образом Бог знает на какой-нибудь раз в год по обещанию из-за текущий раут поклонился. Кажется, держи его глазах паки блеснули слезы.

– Да-да, – сказал Кавабата. – Именно так. Померанец да гриот во первом дворе, а дальше, у покоев Летящих ароматов – глициния, у покоев Застывших цветов – слива, у покоев Отраженного света – груша. О, что ми стыдно, сколько моя персона подвергал вам этому унизительному допросу! Но поверьте, источник тутовник безграмотный моя. Таковы…

Он оглянулся получай девушек, сидящих окрест чайника, равным образом двоечка раза хлопнул на ладоши. Подхватив лицо да приманка разбросанные соответственно полу тряпки, девушки памяти исчезли на чулане, каким ветром занесло появились; городьба следовать ними задвинулась, и, кроме, может быть, нескольких белых чашечка получи и распишись факсе, ни аза поуже далеко не напоминало по отношению томик костре страсти, который пылал во комнате малость минут назад.

– Таковы взгляды на вещи нашей фирмы, – закончил Кавабата. – Я сделано говорил, что, произнося изречение «фирма», автор даю далеко не вовсе верный перевод. На самом деле верней было бы апострофировать кого – клан. Но настоящий термин, буде напиваться его сразу, станет затребовать подозрения равным образом страх. Поэтому ты да я да предпочитаем спервоначала выяснить, сколько вслед за личность преддверие нами, а далее уж углубляемся во детали. И по малой мере во вашем случае противоречие был ясен ми не без; того самого момента, когда-никогда вас прочли сие волшебное стихотворение…

Кавабата замер, прикрыл бельма равным образом порядочно секунд шевелил губами. Сердюк догадался, зачем оный повторяет фразу оборона звезды для небе, которой возлюбленный своевольно еще понятно безграмотный помнил.

– Замечательные слова. Да, в такой мере вот, из того самого момента ми однако поуже следовательно вовсе ясно. Но существуют правила, строгие правила, да моя персона обязан был сорвать голову вас положенные вопросы. Теперь пишущий эти строки полагается высказать вас следующее, – продолжал Кавабата. – Поскольку пишущий эти строки сейчас упомянул, аюшки? наша венчур – получай самом деле скоренько клан, наши сотрудники – скорешенько никак не сотрудники, а конечности клана. И обязательства, которые они берут держи себя, в свою очередь отличаются ото обычных обязательств, которые беретик получи себя нанятый работник. Попросту сказать, наш брат принимаем вы на руки и ноги нашего клана, одного с самых древних во Японии. Вакантная должность, которую вам займете, называется «помощник менеджера соответственно делам северных варваров». Разумеется, такое названьице может предстать вас обидным, же такова традиция, которой более лет, нежели городу Москве. Кстати, великолепный город, особенно летом. Это место самурая, равно ее невыгодный может располагаться простолюдин. Поэтому, ежели ваш брат готовы реализовывать ее, моя особа произведу вы во самураи.

– А во нежели заключается сия работа?

– О, ничто сложного, – сказал Кавабата. – Бумаги, клиенты. Внешне все, вроде во других фирмах, из-за исключением того, аюшки? ваше внутреннее соотношение для происходящему приходится совпадать гармонии космоса.

– А почем платят? – спросил Сердюк.

– Вы будете приобретать двести полустолетие коку риса во год, – сказал Кавабата, да бери повремени зажмурился, как бы считая. – В ваших долларах сие хоть сколько-нибудь словно говорунья тысяч.

– Долларами?

– Как пожелаете, – сказал Кавабата, пожав плечами.

– Согласен, – сказал Сердюк.

– Другого аз многогрешный равным образом никак не ждал. Теперь скажите ми – готовы ли ваш брат признать себя самураем клана Тайра?

– Еще бы.

– Готовы ли ваша милость связать со нашим кланом свою проживание да смерть?

«Ну равным образом ритуалы у них, – подумал Сердюк. – Когда ж они момент находят телевизоры делать?»

– Готов, – сказал он.

– Готовы ли ваша сестра будете, в духе реальный мужчина, оставить созданный фантазией соцветие этой жизни на пустоту ради краем обрыва, разве для этому вам призовет ваше гири? – спросил Кавабата да кивнул получай гравюру.

Сердюк пока что единовременно посмотрел в нее.

– Готов, – сказал он. – Конечно. Цветок не без; обрыва – запросто.

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Превосходно, – сказал Кавабата, – превосходно. Теперь осталась только лишь одна напитки формальность, равным образом все. Нужно извлечь повторение с Японии. Но сие займет всего делов серия минут.

Он сел ради факс, нашарил во стопке бумаг прозрачный лист, а далее на его руке откуда-то появилась кисточка.

Сердюк переменил позу. От долгого сидения бери полу у него затекли ноги, равно возлюбленный подумал, который требуется достаточно обнаружить у Кавабаты, возбраняется ли привозить вместе с на вывеску держи работу маленький-маленький табурет. Потом симпатия поглядел окрест на поисках остатков сакэ, хотя бутылка, во которой уже оставалась немного, бог весть куда исчезла. Кавабата возился надо листом, равно Сердюк поостерегся показания – паршивый уверенности, аюшки? спирт подле этом неграмотный нарушит ритуала, у него далеко не было. Ему вспомнилась всего-навсего который данная им цветистая клятва. «Господи, – подумал он, – сколько стоит а всяких клятв моя особа давал во жизни! За деятельность коммунистической партии воевать обещал? Раз пять, наверно, разве от самого детства посчитать. Жениться в Маше обещал? Обещал. А вчера, позже Чистых прудов, когда-когда не без; этими идиотами пили, равно как так-таки обещал, почто следом нате мои гроши вновь одну возьмем. А в тот же миг иди держи все цифра стороны накануне в чем дело? дошло. Цветок не без; обрыва».

Кавабата в среде тем закончил направлять кисточкой по мнению листу, подул держи него равно показал Сердюку. На листе черной тушью была нарисована большая хризантема.

– Что это? – спросил Сердюк.

– О, – сказала Кавабата. – Это хризантема. Понимаете ли, нет-нет да и наша семейство пополняется новым членом, сие такая весть к токмо клана Тайра, который не к месту поверять ее значкам для бумаге. В таких случаях, воеже командировать информация руководству, автор заурядно рисуем для бумаге цветок. Это, опричь того, оный самый цветок, относительно котором наша сестра говорили всего только что. Он символизирует вашу жизнь, принадлежащую об эту пору клану Тайра, да вдруг на правах бы удостоверяет ваше окончательное постижение ее быстротечной эфемерности…

– Понял, – сказал Сердюк.

Кавабата до этих пор единожды подул в лист, спустя время вложил его на вруб факса да принялся комплектовать какой-то слишком продолговатый номер.

Получилось у него исключительно из третьего раза. Факс зажужжал, на его углу замигала зеленая лампочка, равным образом матико как черепаха уполз во черную щель.

Кавабата напряженно смотрел для аппарат, неграмотный шевелясь равно отнюдь не меняя позы. Прошло мало-мальски тягостно долгих минут, а позднее сообщение зажужжал снова, равным образом откуда-то с около его черного дна полез другой породы плита бумаги. Сердюк приёмом понял, сколько сие ответ.

Дождавшись, нонче матико вылезет возьми всю длину, Кавабата выдернул его с машины, глянул бери него равным образом черепашьим ходом перевел шары в Сердюка.

– Поздравляю, – сказал он, – начистоту вам поздравляю! Ответ самый благоприятный.

Он протянул матико Сердюку. Сердюк взял его во руку равно увидел остальной виньетка – бери нынешний однажды сие была длинная полусогнутая булава из какими-то узорами да торчащими неподалёку одного края выступами.

– Что это? – спросил он.

– Это меч, – нарядно сказал Кавабата, – отображение вашего нового статуса во жизни. А затем что никаких сомнений во таком исходе переговоров у меня невыгодный было, разрешите выдать вас ваше, этак сказать, удостоверение.

С этими словами Кавабата протянул Сердюку оный самый непродолжительный меч, тот или иной симпатия купил на жестяном павильоне.

То ли по вине пристального равно немигающего взгляда Кавабаты, в таком случае ли от какой-то химической реакции на перенасыщенном алкоголем организме, Сердюк снег получи голову осознал всю преимущество да помпа момента. Он хотел было возничь для колени, хотя к сроку вспомнил, что-то в такой мере делали малограмотный японцы, а средневековые европейские рыцари, ей-ей равно то, ежели вдуматься, безвыгодный они сами, а изображавшие их во каком-то непереносимо советском фильме актеры из Одесской киностудии. Поэтому некто несложно протянул обрезки первым делом равным образом с величайшими предосторожностями взял на них морозный механизм смерти. На ножнах был рисунок, которого возлюбленный отнюдь не заметил раньше. Это были три летящих журавля – золотая проволока, вдавленная на черный как смоль лачок ножен, образовывала грациозный да шибкий профиль необычайной красоты.

– В сих ножнах – ваша душа, – сказал Кавабата, как и прежде глядючи Сердюку непосредственно во глаза.

– Какой чудный рисунок, – сказал Сердюк. – Даже, знаете, песню одну вспомнил, относительно журавлей. Как после этого было-то… И во их строю очищать расстановка махонький – бытийствовать может, сие поприще к меня…

– Да-да, – подхватил Кавабата. – А да нужен ли человеку вящий промежуток? Господи Шакьямуне, целый текущий круг со всеми его проблемами подумаешь поместится в обществе двумя журавлями, почто после этого – возлюбленный затеряется посредь перьями получай крыле любого изо них… Как поэтичен данный вечер! Не пьяный ли нам еще? За в таком случае поприще на журавлином строю, которое ваша сестра наконец-то обрели?

От слов Кавабаты возьми Сердюка повеяло чем-то мрачным, хотя спирт далеко не придал этому значения, подумав, зачем Кавабата вероятно не ли знает по отношению том, почто песнопения буква – что до душах убитых солдат.

– С удовольствием, – сказал Сердюк, – всего-навсего хоть сколько-нибудь позже. Я…

Вдруг раздался громовый звук на дверь. Обернувшись, Кавабата крикнул как бы по-японски, панелька отъехала на сторону, да изо проема выглянуло мужское лицо, в свою очередь южного типа. Лицо в некоторой степени сказало, равно Кавабата кивнул головой.

– Мне придется отбросить вы для сколько-нибудь минут, – сказал возлюбленный Сердюку. – Кажется, приходят важные вести. Если желаете, полистайте нонче тот или иной изо сих альбомов, – возлюбленный кивнул получай полку, – другими словами просто-напросто побудьте самочки вместе с собой.

Сердюк кивнул. Кавабата борзо вышел равно задвинул после на лицо панель. Сердюк подошел ко стеллажам да поглядел сверху длинный-предлинный полоса разноцветных корешков, а попозже отошел на угловая точка равным образом сел для циновку, прислонясь головой для стене. Никакого интереса ко во всем сим гравюрам у него невыгодный осталось.

В здании было тихо. Было слышно, наравне в круглых цифрах вверху долбят стену – верно, немного погодя ставили железную дверь. За экспансионный панелью медленно слышным себе под нос матерились доброжелатель для друга девушки – они были решительно рядом, так с синь порох с их ругани невозможно было разобрать, равным образом заглушенные звуки нескольких голосов, накладываясь дружище для друга, сливались на безглагольный успокаивающий шелест, можно подумать вслед за стеной был сквер равно шумели сверху ветру листья зацветающих вишен.

Проснулся Сердюк через тихого мычания. Сколько спирт спал, было неясно, но, клеймящий в области всему, как бабка прошептала по правде времени – Кавабата, кой сидел во центре комнаты, успел поменять гардероб равным образом побриться. Теперь получи и распишись нем была белая головка рубаха, а волосы, до оный поры как-то всклокоченные, были ювелирно зачесаны назад. Он равным образом издавал разбудившее Сердюка крик – сие была какая-то унылая мелодия, свыше похожая возьми вековой стон. В руках Кавабаты был длинный-предлинный меч, что дьявол протирал белой тряпочкой. Сердюк заметил, который рубаха Кавабаты безвыгодный застегнута, равно по-под ней видны безволосая соски да живот.

Заметив, что такое? Сердюк проснулся, Кавабата повернул ко нему харя равно барином улыбнулся.

– Как спалось? – спросил он.

– Да мы далеко не ведь с намерением спал, – сказал Сердюк, – автор этих строк так…

– Вздремнули, – сказал Кавабата, – понятно. Все автор сих строк во этой жизни дремлем. А просыпаемся лишь только из ее концом. Вот помните, рано или поздно пишущий сии строки вспять на контора шли, посредством водоток переправлялись?

– Да, – сказал Сердюк, – сие изо трубы река выходит.

– Труба никак не труба, неважно. Так во помните пузыри сверху этом ручье?

– Помню. Большие пузыри были.

– Поистине, – сказал Кавабата, поднимая край получай степень зыркалки равным образом бережливо на него вглядываясь, – нечего сказать подсолнечная нынешний подобен пузырям для воде. Не таково ли?

Сердюк подумал, что-то Кавабата прав, равным образом ему куда захотелось говорить японцу что-нибудь такое, чтоб оный понял, впредь до какой-никакой степени его чувства поняты да разделены.

– Какое там, – сказал он, приподнимаясь бери локте. – Он подобен… сейчас… Он подобен фотографии сих пузырей, завалившейся ради ящик равно съеденной крысами.

Кавабата снова единовременно улыбнулся.

– Вы натуральный поэт, – сказал он. – Тут у меня не имеется никаких сомнений.

– Причем, – вдохновенно продолжал Сердюк, – весь может статься, почто крысы съели ее накануне того, по образу возлюбленная была проявлена.

– Прекрасно, – сказал Кавабата, – прекрасно. Но сие красота слов, а очищать стихотворство поступка. Надеюсь, почто ваше последнее касида сверх слов окажется подо сделаться тем стихам, которыми ваш брат радуете меня целый настоящий день.

– О нежели сие вы? – спросил Сердюк.

Кавабата скрупулезно положил акинак нате циновки.

– Жизнь переменчива, – задумчиво сказал он. – Рано ни свет ни заря шишка на ровном месте безграмотный может сказать, в чем дело? ждет его вечером.

– Что-нибудь произошло?

– О да. Вы так-таки знаете, что-то начинание подобен войне. Так вот, у клана Тайра глотать враг, могущественный враг. Это Минамото.

– Минамото? – холодея, спросил Сердюк. – И что?

– Сегодня пришла весть, зачем на результате коварного предательства бери токийской фондовой бирже «Минамото груп» скупила поверочный пачка акций «Тайра инкорпорейтед». Тут замешан безраздельно великобританский авалист равно сингапурская мафия, так сие малограмотный важно. Мы разбиты. А недоброжелатель торжествует.

Сердюк некоторое сезон молчал, соображая, зачем сие значит. Ясно было только лишь одно – сие отнюдь не значило околесица хорошего.

– Но пишущий сии строки из вами, – сказал Кавабата, – мы, двойка самурая клана Тайра, – наша сестра чай никак не допустим, ради переменчивые тени, которые отбрасывают по сию пору сии ничтожные пузыри бытия, омрачили свой дух?

– Н-нет, – сказал Сердюк.

Кавабата злобно захохотал, равным образом его лупилки сверкнули.

– Нет, – сказал он, – Минамото неграмотный увидят нашего унижения равно позора. Уходить изо жизни необходимо так, по образу исчезают вслед за облаком белые журавли. И пущай ни одного мелкого чувства малограмотный останется на эту прекрасную повремени во наших сердцах.

Он порывисто развернулся возьми полу дружно от циновкой, в которой сидел, равно поклонился Сердюку.

– Прошу вам об одолжении, – сказал он. – Когда ваш покорнейший слуга вспорю себя живот, отрубите ми голову!

– Что?

– Голову, голову отрубите. У нас сие называют последней услугой. И самурай, которого об этом просят, безграмотный может отказать, малограмотный покрыв себя позором.

– Но ваш покорнейший слуга никогда… В смысле раньше…

– Да сие просто. Раз, равно все. Ш-шш-шу!

Кавабата души махнул руками.

– Но моя особа боюсь, зачем у меня неграмотный выйдет, – сказал Сердюк. – У меня абсолютно несть опыта на этой области.

Кавабата задумался. Вдруг рожа его помрачнело, точно бы во голову ему пришла какая-то здорово пузатая мысль. Он хлопнул ладонью за татами.

– Хорошо, зачем моя особа бойко ухожу изо жизни, – сказал он, поднимая грешный лицезрение получай Сердюка. – До что-что а аз многогрешный так-таки невежествен да груб!

Он закрыл образина ладонями да принялся колебаться с стороны во сторону.

Сердюк неслышно встал, сверху цыпочках подошел ко перегородке, неясно сдвинул ее во сторону равно вышел на коридор. Бетон не сахар холодил босые ноги, равно Сердюк нечаянно вместе с ужасом понял, что, доколь они со Кавабатой бродили за каким-то подозрительным темным переулкам во поисках сакэ, его лопаря вместе с носками стояли на коридоре рядом входа, после этого же, идеже спирт оставил их днем. А который было у него сверху ногах, спирт далеко не был в силах вспомянуть совершенно; определённо что-то около но возлюбленный никак не был в состоянии предаться воспоминаниям ни того, вроде они со Кавабатой вышли в улицу, ни того, как бы вернулись.

«Мотать, наматывать от сего места немедленно, – подумал он, заворачивая из-за угол. – Главное смотаться, а ранее попозже вникать будем».

Навстречу Сердюку из табуретки поднялся охранник.

– Куда идем-то на такое время? – зевая, спросил он. – Полчетвертого утра.

– Да вот, засиделись, – сказал Сердюк. – Собеседование.

– Ну ладно, – сказал охранник. – Пропуск.

– Какой пропуск?

– На выход.

– Так ваша милость ж меня кроме всякого пропуска впустили.

– Правильно, – сказал охранник, – а чтоб выйти, пропуск нужен.

Горящая возьми столе кенотрон бросала пасмурный линия получи чуни Сердюка, стоящие у стены. В метре через них была дверь, а из-за дверью – свобода. Сердюк есть ко ботинкам чуточный шаг. Потом до настоящий поры один. Охранник бесчувственно поглядел бери его босые ноги.

– Да равным образом потом, – сказал он, поигрывая резиновой палкой, – у нас во всяком случае режим. Сигнализация. До восьми янус заперта. А вскрыть – таково махом менты приедут. Базар, протоколы. Так в чем дело? вскрыть неграмотный могу. Только во случае пожара. Или наводнения.

– Так все же подсолнечная этот, – раболепно сказал Сердюк, – подобен пузырям получи воде.

Охранник усмехнулся да качнул головой.

– Что ж, – сказал он. – Понимаем, идеже работаем. Но твоя милость равным образом меня пойми. Вот представь, который купно не без; этими пузырями по мнению воде единаче да указание плывет. И доколе симпатия на одном с пузырей отражается – во одиннадцать запираем, на восемь отпираем. И все.

Сердюк почувствовал на голосе охранника какую-то сомнение равным образом попробовал нажать до настоящий поры немного во волюм а направлении.

– Господин Кавабата полноте адски удивлен вашим поведением, – сказал он. – Казалось бы – конвой на серьезной фирме, а такие простые багаж желательно объяснять. Ведь ясно, который ежели около мираж…

– Мираж, мираж, – сказал стрелок задумчиво равно посмотрел на какую-то точку, прямо находящуюся поодаль вслед за стеной. – Знаем. Не первоначальный дата в посту. Инструктаж у нас каждую неделю. Но аз многогрешный а никак не говорю, зачем буква проем реальна. Сказать, что-то моя персона оборона нее думаю?

– Ну скажи.

– Я в такой мере считаю, в чем дело? дрянный субстанциональной двери нет, а принимать популяция пустотных по части природе элементов восприятия.

– Именно! – обрадовано сказал Сердюк равно нашел сызнова единодержавно шаг ко своим ботинкам.

– Но вначале восьми автор этих строк эту объём неграмотный отопру, – сказал оберегатель равно стукнул себя в области ладони резиновой палкой.

– Почему? – спросил Сердюк.

Охранник пожал плечами.

– Для тебя карма, – сказал он, – для того меня дхарма, а получи и распишись самом деле нераздельно хрен. Пустота. Да равно ее получи и распишись самом деле нету.

– Н-да, – сказал Сердюк. – Серьезный у вы инструктаж.

– А твоя милость ась? думал. Японская услужение безопасности проводит.

– И зачем но ми делать? – спросил Сердюк.

– Как чего? Ждать давно восьми. И попроси, чтоб пропуск выписали.

Сердюк снова однажды поглядел возьми круглые закорки охранника, получи и распишись дубинку во его руках и, неспешно повернувшись, побрел назад. У него осталось невыносимое чувство, почто слова, которые заставили бы охранника раскрыть дверь, всегда но существовали, однако дьявол далеко не сумел их найти. «Читал бы сутры, знал бы прикуп», – хмурно подумал он.

– Слышь, – сказал вслед за задом охранник, – твоя милость кроме гэта неграмотный ходи. Тут павел бетонный. Почки простудишь.

Вернувшись во стойло Кавабаты, Сердюк тихонько задвинул плита равным образом заметил, зачем во комнате усильно пахнет перегаром равным образом женским потом. Кавабата однако таково а сидел для полу, закрыв мурло руками, да раскачивался с стороны на сторону. Похоже, возлюбленный равным образом неграмотный заметил, в чем дело? Сердюк неизвестно куда выходил.

– Господин Кавабата, – тихомолком позвал Сердюк.

Кавабата опустил руки.

– Вам плохо?

– Мне куда плохо, – сказал Кавабата. – Мне до безумия плохо. Если бы у меня была сто животов, ваш покорный слуга разрезал бы их весь неграмотный медля ни секунды. Я сроду на жизни невыгодный испытывал такого стыда, в духе сейчас.

– Да на нежели но дело? – спросил Сердюк, предупредительно приседая получи колени вопреки японца.

– Я осмелился молить вам что до последней услуге да совсем отнюдь не подумал, в чем дело? шишка на ровном месте безграмотный окажет ее вам, кабы автор этих строк совершу сэппуку первым. Чудовищный позор.

– Мне? – спросил Сердюк, поднимаясь сверху ноги, – мне?!

– Ну да, – сказал Кавабата, равно как вставая равным образом устремляя во бельма Сердюку истлевающий взгляд. – Кто ж вам-то голову отрубит? Гриша, ась? ли?

– Какой Гриша?

– Да охранник. Вы ж вместе с ним исключительно в тот же миг говорили. Он лишь черепок протаранить может своей дубиной. А согласно правилам отхватить надо, равно безвыгодный нетрудно отрубить, а так, чтоб в лоскуте кожи повисла. Представляете, когда покатится, как бы неуклюже будет? Да вас присядьте, присядьте.

Во взгляде Кавабаты была такая гипнотическая сила, что-нибудь Сердюк напрасно сел получай циновку – его сил хватило лишь получи и распишись то, чтоб предупредить глазищи с лица Кавабаты.

– И вообще, ми кажется, вам малограмотный знаете, почто говорит в отношении сэппуку дисциплина что касается прямом равным образом бесстрашном возвращении на вечность, – сказал Кавабата.

– Чего?

– Как мамон распарывать, представляете?

– Нет, – невыразительно глядючи во стену сказал Сердюк.

– Разные способы есть. Самый безыскусный – горизонтальный надрез. Но сие что-то около себе. Как у нас говорят, пятеро минут позора, равно вишь будду Амида. Все одинаково что-то смикитить во Чистую Землю бери «запорожце». Вертикальный разрез хоть сколько-нибудь получше, да сие жанр lower-middle class, для тому но провинциально. Напоследок позволено предоставить себя что-нибудь получше. Можно сызнова крест-накрест. Тут двуха способа – открытый крест господень равным образом диагональный. Этого автор этих строк бы в свой черед невыгодный советовал – знаете, даже если вверх-вниз разрежете, христианские аллюзии увидят, а если бы сообразно диагонали – андреевский флаг. Еще решат, аюшки? вам по причине черноморского флота. А вас во всяком случае отнюдь не мореходный офицер, верно?

– Верно, – сверх выражения подтвердил Сердюк.

– Вот ваш покорнейший слуга равно говорю – ни для чему. Года пара отдавать во крупный моде был двоичный одновременный надрез, хотя сие материя сложная. Так который автор бы советовал длинный-предлинный враждебный разрез исподнизу поднимай направо с правой стороны от небольшим доворотом для центру во конце. С опрятно эстетической точки зрения произведение безупречная, да вслед за следовать вами я, скорей всего, поступлю таково же.

Сердюк нашел попытку ступить нате ноги, да Кавабата положил ему возьми плечо руку да усадил нате место.

– К сожалению, целое нельзя не вытворять второпях, – сказал дьявол со вздохом. – Нет ни белых ширм, ни подходящих курений. Нет воинов со обнаженным оружием, ждущих сверху краю площадки… Хотя Гриша есть, да какой-никакой спирт воин. Да равным образом потом, они невыгодный нужны нате самом деле. Это всего-навсего нате оный случай, разве дворянин изменит своей клятве да откажется творить сэппуку. Тогда его забивают равно как собаку. На моей памяти таких случаев неграмотный было, однако что ни говори сие бог привлекательно – эпизодически кругом огороженного квадрата ждут сыны Земли со обнаженным оружием, да солнцепек сверкает в стали. Вообще-то… Хотите, моя особа Гришу позову? И уже Семена со второго этажа? Чтобы было ближе для изначальному ритуалу?

– Не надо, – сказал Сердюк.

– Правильно, – сказал Кавабата. – И правильно. Вы, конечно, понимаете, ась? костяк на любом ритуале – малограмотный его внешнее оформление, а то, нежели некто наполнен изнутри.

– Понимаю, понимаю. Все понимаю, – сказал Сердюк, вместе с ненавистью смотря получай Кавабату.

– Поэтому моя особа начисто уверен, что такое? весь пройдет отлично.

Кавабата поднял со пола краткосрочный меч, откупленный во магазинчике, вынул его изо ножен равно пару однажды рубанул им воздух.

– Сойдет, – сказал он. – Теперь во что. Всегда глотать двум проблемы – безвыгодный осесть для впоследствии разреза держи спину – сие архи некрасиво, очень, да в этом месте аз многогрешный вас помогу. А вторая – сие отнюдь не перевернуть всю душу позвоночник. Поэтому нож никак не надлежит увязать стрела-змея через силу далеко. Давайте сделаем смотри что…

Он взял до некоторой степени бумажек вместе с факсами – внутри них Сердюк заметил матико от нарисованной хризантемой, – сбил их на стопку, сложил в двойном размере равно опрятно обернул лезвие, круглым счетом ась? остался редан сантиметров во семь-десять.

– Вот так. Значит, правой берете вслед рукоять, а левой – ради сие место. Втыкать требуется несильно, а то, знаете, застрянет и… Ну а позднее выспрь да направо. А неотложно вы, наверно, хотите сосредоточиться. Времени у нас немного, а получай сие хватит.

Сердюк сидел на каком-то оцепенении равно постоянно глядел во стену. В его голове шевелились вялые мысли по части том, что-то нужно бы оттолкнуть Кавабату, вымчать во катакомба и… Но дальше запертая дверь, равным образом снова настоящий Гриша со дубинкой. И еще, говорят, убирать какой-то Семен возьми втором этаже. В принципе не грех было бы брякнуть на милицию, же тогда нынешний Кавабата со мечом… Да равно отнюдь не поедет власть во такое время. Но самым неприятным было вишь что-нибудь – каждый с сих способов поведения предполагал, что-то настанет такая секунда, рано или поздно возьми лице Кавабаты проступит удивление, которое сменится в рассуждении сего презрительной гримасой. А во сегодняшнем вечере за всем тем было кое-что такое, зачем никак не желательно предавать, равно Сердюк пусть даже знал зачем – ту секунду, когда-никогда они, привязав лошадей для веткам дерева, читали наперсник другу стихи. И хоть, разве вдуматься, ни лошадей, ни стихов бери самом деле далеко не было, весь а буква секундочка была настоящей, равно ветер, прилетавший от юга равно обещавший скорое лето, равно звезды держи небе – всё-таки сие как и было, минус всяких сомнений, настоящим, так лакомиться таким, каким да необходимо быть. А во оный мир, что ждал следовать отпираемой на восемь утра дверью…

В мыслях Сердюка возникла короткая пауза, равным образом спирт одновременно а стал слышать тихие звуки, прилетавшие со всех сторон. У сидящего вместе с закрытыми глазами поблизости факса Кавабаты неслышно урчало на животе, равно Сердюк подумал, что-то оный ужак безошибочно совершит всю процедуру не без; легкостью равным образом блеском. А во всяком случае мир, какой-никакой предстояло распрощаться японцу – разве постигать почти сим одно слово по сию пору то, в чем дело? личность был в силах пережить да постигнуть на жизни, – полоз в точности был заметно привлекательнее, нежели вонючие московские улицы, которые около колоратура Филиппа Киркорова наплывали бери Сердюка каждое утро.

Сердюк понял, отчего возлюбленный одновременно подумал относительно Киркорове, – по поводу стены, идеже сидели девушки, долетала какая-то с его песен. Потом послышались звуки короткого спора, тупой плач, равным образом щелкнул дешифратор программ. Невидимый задница стал подавать программу новостей, притом Сердюку показалось, зачем держи самом деле животворная артерия неграмотный переключался, без труда Киркоров перестал драть козла равно начал тихомолком говорить. Потом послышался опьяненный речь одной с девушек:

– Ну точно, смотри! Опять бухой! Смотри, во вкусе по мнению трапу идет! Ну верно говорю, бухой во сиську!

Сердюк думал покамест серия секунд.

– Да сыпь отсюда оно все, – вовсе сказал он. – Давай меч.

Кавабата памяти подошел ко нему, встал получи одно пение да рукоятью в будущем протянул ему меч.

– Погоди, – сказал Сердюк равным образом расстегнул рубашку подо пиджаком. – Сквозь майку можно?

Кавабата задумался.

– Вообще такие случаи были. В тысяча четыреста полста четвертом году Такэда Кацуери, проиграв битву присутствие Окэхадзама, вспорол себя утроба из первых рук через охотничью одежду. Так в чем дело? нормально.

Сердюк взял на грабки меч.

– Не, – сказал Кавабата. – Я но говорю – правой вслед за рукоять, а левой там, идеже обернуто. Вот так.

– Просто резать, да все?

– Секундочку, секундочку. Сейчас.

Кавабата пробежал до комнате, взял личный немаленький экскалибур равно вернулся для Сердюку, встав у него из-за спиной.

– Глубоко дозволяется отнюдь не резать. Вот ми придется глубоко, сие да. У меня-то секунданта отнюдь не будет. А вам везучий. Наверно, важнецки эту житьё-бытьё прожили.

Сердюк крохотку улыбнулся.

– Обычно прожил, – сказал он. – Как все.

– Зато умираете во вкусе воин, – сказал Кавабата. – Ну чего, у меня по сию пору готово. Давайте по части счету «три».

– Ладно, – сказал Сердюк.

– Глубокий вдох, – сказал Кавабата, – равным образом поехали. Раз… Два… Два из половиной… И-три!

Сердюк воткнул ятаган во живот.

Бумага уперлась во майку. Боли особой неграмотный было, только адски страшно ощущался утренник ото лезвия.

На полу зазвонила факс-машина.

– Вот, – сказал Кавабата. – А пока что поднимай да вправо. Смелей, смелей… Вот так, правильно.

Сердюк заерзал ногами.

– Теперь быстрее оверштаг для центру, равно сверху себя обеими руками. Вот так, так… Правильно… Ну до этого времени сантиметрика два…

– Не могу, – еле-еле выговорил Сердюк, – жжет все!

– А твоя милость думал, – сказал Кавабата. – Сейчас.

Он подскочил для факсу да снял трубку.

– Але! Да! Правильно, здесь. Да, девятая модель, двум тысячи прошла.

Сердюк выронил регалии получи настил да зажал обеими руками кровящий живот.

– Быстрее! – прохрипел он, – быстрее!

Кавабата наморщил рыло да жестом велел Сердюку подождать.

– Что? – заорал симпатия на трубку. – Да что сие три со половиной дорого? Я из-за нее пяток тысяч заплатил время назад!

Медленно, в духе во кинотеатре до началом сеанса, планета во глазах Сердюка померк. Некоторое минута спирт до сейте поры сидел возьми полу, а затем стал неторопливо накреняться в сторону – однако вплоть до того, что его правое плечо коснулось пола, весь ощущения с тела исчезли; осталась всего только всепоглощающая боль.

– Да идеже а битая? Где битая? – доносилось с красной пульсирующей темноты. – Две царапины бери бампере – сие тебе битая? Что? Что? Да твоя милость самопроизвольно козел! Говно, мудак! Что? Да уходите твоя милость непосредственно для хуй!

Трубка лязгнула что до рычаг, да факс-машина разом но зазвонила опять.

Сердюк заметил, что-нибудь в таком случае пространство, откуда родом прилетают телефонные звонки равным образом матерная ругань Кавабаты равно идеже суммарно кое-что происходит, находится через него архи на борт света равным образом представляет на вывеску впредь до экой степени бессильный макросегмент реальности, ась? нужно из всех сил сосредотачиваться, воеже топтать ради происходящим во этом сегменте. Между тем, никакого смысла во этом мучительном сосредоточении – а Сердюк сделано знал: такое направление да вкушать житьё – невыгодный было. Оказалось, что-то целое его долгое, полное тоски, надежды равно страха человеческое наблюдаемость было несложно мимолетной мыслью, для подождите привлекшей его внимание. А ныне Сердюк (да да лажовый для самом деле невыгодный Сердюк) плыл во бескачественной пустоте равно чувствовал, аюшки? приближается ко чему-то огромному, излучающему непереносный жар. Самым ужасным было то, что-то сие огромное равным образом пышущее огнем приближалось ко нему со спины, равным образом дрянный внутренние резервы увидеть, сколько но сие такое получи самом деле, безвыгодный было. Ощущение было невыносимым, равным образом Сердюк стал увлеченно отыскивать ту точку, идеже остался сполна не внове ему мир. Каким-то как по мановению волшебного жезла сие удалось, равно во его голове колоколом ударил речь Кавабаты:

– На островах раньше невыгодный поверили, что-нибудь вас справитесь. Но автор этих строк сие знал. А днесь разрешите утаить вас последнюю услугу. Ос-с-с!

Долгое период в дальнейшем сего безвыгодный было сносно суммарно – таково аюшки? инда невпопад говорить, аюшки? долгое время, поелику что-нибудь времени равным образом далеко не было. А позже послышался кашель, хруст каких-то половиц, равным образом глас Тимура Тимуровича сказал:

– Да, Сеня. Вот этак тебя равным образом нашли у калорифера, не без; розочкой на руке. С кем пил-то в самом деле, помнишь?

Ответа далеко не было.

– Танюха Павловна, – сказал Тимурка Тимурович, – пожалуйста, двум кубика. Да.

– Тимурка Тимурович, – врасплох заговорил изо угла Володин, – а однако сие политань были.

– Вот как? – пристойно спросил Мура Тимурович. – Какие духи?

– А с на дому Тайра. Клянусь. И вел возлюбленный себя со ними так, в качестве кого мнимый смерти искал. Да он, похоже, ее равно искал.

– Почему а дьявол тут жив остался? – спросил Тимурка Тимурович.

– Так нате нем а тельняшка была от олимпийской символикой. Ну, помните, Московская олимпиада, да? Много-много маленьких эмблемочек, да? А резал дьявол вследствие майку.

– И что?

– Можно считать, который сие были магические иероглифы. Я на книге читал, на древности был таковой случай, рано или поздно одного монаха только расписали защитными знаками, лишь относительно лопухи забыли. И когда-никогда для нему пришли ароматы Тайра, они сии хлопалки да забрали, вследствие этого в чем дело? однако остальное было на них легко невидимым.

– А для чего они ко нему приходили? В смысле, ко этому монаху?

– На флейте славно играл.

– Ах, получай флейте, – сказал Мура Тимурович. – Очень логично. А вам неграмотный удивило, аюшки? сии призраки болеют вслед «Динамо»?

– А что-то после этого удивительного, – ответил Володин. – Одни призраки болеют после «Спартак». Другие из-за ЦСКА. Почему бы третьим неграмотный страдать вслед «Динамо»?

0

– Динама! Динама! Куда пошла, твою мать!

Я вскочил из кровати. Какой-то капельный на рваном фраке, накинутом напрямую получай голое тело, бегал согласно двору вслед лошадью равным образом орал:

– Динама! Стой, дура! Куда пошла!

Под окном фыркали родители равно толпилось огромное сумма солдат-красногвардейцев, которых до этих пор в канун тогда безграмотный было. Собственно говоря, понять, который сие красногвардейцы, не возбраняется было всего-навсего соответственно их расхристанному виду – они были одеты как бы попало, большею частью во гражданское, с в чем дело? следовало, почто одеться они предпочитали со через грабежей. В центре толпы стоял персона во буденовском шлеме не без; подозрительно налепленной красной звездой равным образом махал руками, отдавая какие-то распоряжения. Он был батюшки светы похож возьми комиссара ивановских ткачей Фурманова, которого мы видел получи и распишись митинге у Ярославского вокзала, всего-навсего вследствие всю щеку у него проходил багровый клинковый шрам.

Но моя особа непродолжительно рассматривал эту пеструю публику – мое уважение привлек экипаж, стоявший во центре двора. В него наравне раз в год по обещанию впрягали четверку вороных. Это было длинное открытое карета для дутых шинах вместе с рессорами равно мягкими кожаными сиденьями, сделанное с дорогого дерева вместе с сохранившимися следами позолоты. Что-то невыразимо ностальгическое было на этой роскошной вещи, на этом осколке на веки вечные канувшего на несуществование мира, народонаселение которого без задней мысли надеялись перевалить во предстоящее в таких гляди транспортных средствах. Вышло так, сколько странствование на перспектива удался лишь самим транспортным средствам, да в таком случае ценой превращения во сродство гуннских боевых колесниц. Именно такие ассоциации рождали три соединенных штангой пулемета «Льюис», укрепленные на задней части ландо.

Я отошел через окна, сел получи и распишись шлямка равным образом беспричинно вспомнил, ась? такие колесницы называются у бойцов непонятным словом сказать «тачанка». Происхождение сего термина было загадочным равно темным – натягивая сапоги, ваш покорнейший слуга перебрал во уме безвыездно варианты возможной этимологии равным образом отнюдь не эврика далеко не одного подходящего. Правда, ми пришел на голову забавен каламбур: «тачанка» – «touch Anka». Но по прошествии вчерашнего объяснения со Анной, одно воспоминание по отношению котором заставило меня сконфузиться да нахмуриться, поверить этой шуткой ми было безвыгодный вместе с кем.

В таких ориентировочно мыслях моя персона сбежал книзу по мнению лестнице равно вышел кайфовый двор. Кто-то сказал мне, что-то Котовский просил меня заглянуть во штабной амбар, равно автор малограмотный теряя времени отправился туда. На часах у входа стояли пара бойцов на черной форме – нет-нет да и моя персона проходил мимо, они вытянулись до швам равным образом отдали ми честь. По их напрягшимся лицам ваш покорный слуга понял, что такое? они здорово меня знают, – ко сожалению, рана стерла их имена изо моей памяти.

Котовский во тихо застегнутом коричневом френче сидел держи столе. Он был во комнате один. Я отметил мертвенную неяркость его лица – казалось, получай него был наложен плотный прослойка пудры. Он самоочевидно здорово зарядился кокаином из самого утра. Рядом не без; ним держи столе стоял лессирующий цилиндр, на котором клубились равным образом с расстановкой поднимались поднимай маленькие облачка расплавленного белого вещества. Это была лампа, состоящая изо спиртовки да длинной стеклянной колбы, идеже на подкрашенном глицерине плавали комки воска. Лет высшая отметка отдавать такие лампы были до чертиков модны на Петербурге.

Котовский протянул ми руку. Я заметил, в чем дело? его пригоршня несколько подрагивает.

– Отчего-то от самого утра, – сказал он, поднимая возьми меня ясные глаза, – автор этих строк думаю насчёт том, в чем дело? ждет нас из-за могильный доской.

– Вы полагаете, зачем нас после этого как бы ждет? – спросил я.

– Может быть, моя особа несчастливо выразился, – сказал Котовский. – Сказать проще, аз многогрешный думаю в рассуждении смерти да бессмертии.

– Отчего вы посетило такое настроение?

– О, – сказал Котовский от холодной улыбкой, – на сущности говоря, оно безвыгодный покидает меня из одного памятного случая на Одессе… Впрочем, далеко не важно.

Он сложил щипанцы получи дойки равно указал подбородком сверху лампу.

– Посмотрите возьми сей воск, – сказал он. – Проследите ради тем, ась? от ним происходит. Он разогревается бери спиртовке, равным образом его капли, приняв причудливые очертания, поднимаются вверх. Поднимаясь, они остывают; нежели они выше, тем протяжнее их движение. И, наконец, во некой точке они останавливаются равно начинают грянуться туда, отколе пред сим поднялись, неоднократно круглым счетом равным образом малограмотный коснувшись поверхности.

– В этом глотать какой-то платоновский трагизм, – сказал пишущий эти строки задумчиво.

– Возможно. Но моя особа неграмотный об этом. Представьте себе, в чем дело? застывшие капли, поднимающиеся кверху в области лампе, наделены сознанием. В этом случае у них разом но возникнет засада самоидентификации.

– Без сомнения.

– Здесь-то равно начинается самое интересное. Если который-нибудь изо сих комочков воска считает, почто дьявол – форма, которую некто принял, в таком случае спирт смертен, оттого в чем дело? выкройка разрушится. Но когда дьявол понимает, ась? возлюбленный – сие воск, ведь что-нибудь из ним может случиться?

– Ничего, – ответил я.

– Именно, – сказал Котовский. – Тогда симпатия бессмертен. Но огулом кунштюк на том, что-нибудь воску куда заковыристо понять, что такое? спирт воск. Осознать свою изначальную природу на деле невозможно. Как запоминать то, который не без; основные положения времен было под самыми глазами? Даже тогда, эпизодически до оный поры безграмотный было никаких глаз? Поэтому единственное, сколько церезин замечает, сие свою временную форму. И некто думает, аюшки? некто да глотать каста форма, понимаете? А фасон произвольна – и оный и другой разок симпатия возникает почти действием тысяч да тысяч обстоятельств.

– Великолепная аллегория. Но сколько изо нее следует? – спросил я, вспомнив нашу вчерашнюю беседу что до судьбах России равным образом ту легкость, вместе с какой-никакой симпатия перевел ее нате кокаин. Легко могло статься, ась? возлюбленный попросту хотел извлечь последки порошка равным образом последовательно подводил для этому разговор.

– А годится то, аюшки? одинокий маршрут ко бессмертию для того перлы воска – сие затихнуть считать, который возлюбленная капля, равным образом понять, что-нибудь возлюбленная равным образом питаться воск. Но потому что наша всего ничего хозяйка способна подметить исключительно свою форму, возлюбленная всю свою короткую проживание молится Господу Воску по части спасении этой формы, пускай бы каста форма, если бы вдуматься, безграмотный имеет для ней никакого отношения. При этом любая росиночка воска обладает теми но свойствами, который равным образом огулом его объем. Понимаете? Капля великого океана бытия – сие равным образом принимать целый текущий океан, сжавшийся получи и распишись секунда давно капли. Но как, скажите, вроде вбить сие кусочкам воска, значительнее общей сложности боящимся из-за свою мимолетную форму? Как возбудить на них эту мысль? Ведь собственно мысли мчат ко спасению тож гибели, благодаря чего что-нибудь да спасение, равно смерть – сие тоже, во сущности, мысли. Кажется, Упанишады говорят, ась? сметка – сие лошадь, впряженная на коляску тела…

Тут спирт щелкнул пальцами, что на голову ему пришла неожиданная мысль, равно поднял сверху меня прохладный взгляд:

– Кстати, присест уже фраза у нас зашла касательно колясках да лошадях. Вы безвыгодный находите, ась? полбанки кокаина после пару орловских рысаков…

Резкий грохот, ударивший ми во уши, заставил меня отшатнуться. Лампа, стоявшая неподалёку со Котовским, взорвалась, облив столик да карту водопадом глицерина. Котовский соскочил со стола, равно во его руке с ниоткуда, будто у фокусника, появился наган.

В дверях стоял Чапаев со никелированным маузером на руке. На нем был шаровой китель, перевешенный портупеей, шапка не без; недоброхотный муаровой лентой равным образом подшитые кожей черные галифе из тройным лампасом. На титьки у него блестела серебряная звезда (я вспомнил, что-то возлюбленный называл ее «Орденом Октябрьской Звезды»), а рядышком со ней висел крошечный черноголовый бинокль.

– Хорошо твоя милость говорил, Гриша, ради одну крошку воска, – сказал спирт хрипловатым тенорком, – всего лишь что-нибудь твоя милость неотложно скажешь? И идеже пока что твой окиян бытия?

Котовский растерянно перевел зрение в место, идеже всего ась? стояла лампа. На карте расплывалось огромное жирное пятно. Слава Богу, внушение спиртовки погас близ взрыве – по-другому на комнате сейчас полыхал бы пожар.

– Форма, церезин – кто такой всё-таки сие создал? – спросил Чапаев грозно. – Отвечай!

– Ум, – ответил Котовский.

– А идеже он? Покажи.

– Ум – сие лампа, – сказал Котовский. – Была.

– Если гений – сие лампа, куда ни на есть твоя милость пойдешь, если симпатия разбилась?

– Что но тут ум? – спросил Котовский растерянно.

Чапаев пока что в один из дней выстрелил, равным образом известие превратила стоявшую в столе чернильницу во много синих брызг.

Отчего-то аз многогрешный ощутил мгновенное головокружение.

На белых скулах Котовского выступили неуд ярко-красных пятна.

– Да, – сказал он, – во в настоящий момент понял. Поправил твоя милость меня, Васюня Иванович. Крепко поправил.

– Эх, Гриша, – сказал Чапаев печально, – который ж ты? Ведь самолично знаешь, не позволяется тебе грешить против чего сейчас. Нельзя. Потому зачем на такие места едешь, идеже тебя поуже ни одна душа неграмотный поправит. А по образу скажешь, эдак до этого времени равно будет.

Не поднимая глаз, Котовский повернулся равно выбежал изо амбара нате улицу.

– Сейчас выступаем, – сказал Чапаев, убирая дымящийся маузер во кобуру. – Не поскакать ли нам из тобой во коляске, которую твоя милость накануне у Гришки отыграл? И поговорим заодно.

– С удовольствием, – сказал я.

– Вот ваш покорнейший слуга да велел запрячь, – сказал Чапаев. – А Гришка вместе с Анкой бери тачанке поедут.

Вероятно, по мнению моему лицу пробежала тень, благодаря этому который Чапаев оглушительно засмеялся равно из всех сил хлопнул меня ладонью сообразно спине.

Мы вышли закачаешься двор, пробрались через толпу красногвардейцев да оказались у конюшен. Там царила знакомая сердцу каждого кавалериста тревожно-веселая суета, которая денно и нощно сопровождает получение отряда, идущего во бой. Бойцы подтягивали седла, проверяли подковы равно что касается чем-то припеваючи переговаривались – а после этой их веселостью чувствовалась трезвая подтянутость равно высшее острота всех струн души. Лошадям, казалось, передавались человеческие чувства – они переминались вместе с коньки сверху ногу, кое-где ржали и, норовя отхаркнуть мундштук, косили темными магнетическими глазами, во которых сияла какая-то помешанная радость.

Я почувствовал, зачем равно получай меня подействовал гипнотизирование близкой опасности. Чапаев стал отчего-то разжевывать две бойцам, а моя особа подошел ко ближайшему коню, привязанному ко вбитому во стену кольцу, да запустил щипанцы на его гриву. Отлично помню эту не уходи – густые копна подо моими пальцами, кисленький благоухание новенького кожаного седла, клякса солнечного света получи и распишись стене пред моим на лицо да удивительное, ни вместе с нежели безвыгодный сравнимое осязание полноты, окончательной реальности сего мига. Наверно, сие было в таком случае чувство, которое пытаются послать словами «вдохнуть полной грудью», «жить полной жизнью». И взять хоть оно длилось общем одну короткую секунду, пишущий эти строки во появляющийся разок успел понять, что такое? сия полная да настоящая житьё сроду отнюдь не длится длительнее во силу самой своей природы.

– Петька! – закричал с тыла Чапаев, – пора!

Я похлопал коня до шее да сделай так ко коляске, косясь бери тачанку, идеже сделано сидели Анюра равным образом Котовский. благодать была во белой фуражке вместе с красным околышем равным образом азбучный гимнастерке, перетянутой ремешком не без; маленькой замшевой кобурой. Синие брюки от узким красным лампасом были заправлены на высокие лопаря в шнуровке. В этом наряде возлюбленная казалась выше сил юной да походила в гимназиста. Поймав моего взгляд, симпатия отвернулась.

Чапаев был поуже на коляске. Впереди сидел оный самый тихий башкир за прозвищу «Батый», какой-никакой во времена оны разливал шампусик на поезде, а впоследствии с грехом пополам далеко не заколол меня штыком получи своем нелепом посту рядышком стога сена. Как всего-навсего автор сел поблизости со Чапаевым, башкир натянул вожжи, чмокнул, да да мы от тобой выехали из-за ворота.

Вслед следовать нами двинулась тачанка от Котовским равным образом Анной, а в рассуждении сего ранее конники. Мы повернули направо да поехали к истоку в области улице. Собственно, сие была сейчас далеко не улица, а дорога, оттого сколько последним домом получай ней была наша усадьба. Круто поднимаясь вверх, возлюбленная завернула направо равно уперлась на зеленую стену листвы.

Мы въехали во сходство туннеля, образованного сплетающимися по-над бесценный ветками деревьев – деревья сии были кончено странными равным образом свыше походили получай преувеличенно разросшиеся кусты. Туннель оказался беда длинным, или, может быть, такое парестезия возникло потому, сколько ехали наша сестра кончено медленно. Сквозь ветки деревьев просвечивало солнце, сверкающее получи и распишись последних каплях утренней росы; трава листвы была эдакий яркой да слепящей, что такое? был момент, если автор этих строк пусть даже потерял ориентацию – ми показалось, что-то автор сих строк как черепаха падаем во непрекращающийся оливково-зеленый колодец. Я прикрыл глаза, равно сие пять чувств: вкус прошло.

Заросли вкруг кончились приближенно но внезапно, в качестве кого равно начались. Мы оказались получи и распишись идущей на гору грунтовой дороге. С левого ее края начинался отложистый обрыв, а по правую руку вставала выветрившаяся каменная стена что за притча! красивого бледно-лилового оттенка, во трещинах которой росли где-где небольшие деревца. Мы поднимались соответственно этой дороге единаче рядом четверти часа.

Чапаев сидел получи своем месте от закрытыми глазами, сложив ладони бери рукояти упертой во павел шашки. Казалось, некто в отношении чем-то солидно задумался тож впал на дрему. Вдруг дьявол открыл шары да повернул ряшка ко мне.

– Тебя сызнова мучают сии кошмары, для которые твоя милость жаловался?

– Как всегда, Василька Иванович, – ответил я.

– Что, да снова об этой лечебнице?

– О, неравно бы лишь по отношению ней, – сказал я. – Знаете, на правах во любом сне, тама весь меняется со фантастической легкостью. Сегодня, например, ми снилась Япония. А минувшее всерьёз снилась лечебница, да знаете, что-нибудь произошло? Этот палач, который-нибудь во всем в дальнейшем заправляет, попросил меня основательно растолковать держи бумаге то, что-нибудь со мной происходит здесь. Он сказал, ась? ему сие нужно пользу кого работы. Можете себя представить?

– Могу, – сказал Чапаев. – А с чего бы тебе его малограмотный послушать?

Я изумленно посмотрел получи и распишись него.

– Вы что, авторитетно советуете ми сие сделать?

Он кивнул.

– А зачем?

– Ты но самоуправно сказал, зачем во твоих кошмарах всегда меняется из фантастической быстротой. А любая однообразная деятельность, для которой твоя милость возвращаешься нет слов сне, позволяет построить во нем черт знает что слыхать фиксированного центра. Тогда дремота становится сильнее реальным. Ничего лучше, нежели действовать дневник умереть и никак не встать сне, прямо малограмотный придумаешь.

Я задумался.

– Но про что-что ми установленный суть кошмаров, коли получай самом деле ваш покорнейший слуга хочу с них избавиться?

– Именно ради того, так чтобы с них избавиться. Потому ась? отделаться не запрещается токмо ото неизвестно почему реального.

– Допустим. И что, пишущий эти строки могу вносить оборона все-все, аюшки? на этом месте происходит?

– Конечно.

– А во вкусе ми давать имя вам во сих записях?

Чапаев засмеялся.

– Нет, Петька, отнюдь не напрасно тебе сумасшедший дом сниться. Ну какая разница, как бы твоя милость будешь нарекать меня во записках, которые твоя милость делаешь в сне?

– Действительно, – сказал я, чувствуя себя полным идиотом. – Просто пишущий эти строки опасался, что… Нет, у меня фактически в некоторой степени от головой.

– Называй меня любым именем, – сказал Чапаев. – Хоть Чапаевым.

– Чапаевым? – переспросил я.

– А зачем нет. Можешь хоть написать, – сказал симпатия не без; ухмылкой, – почто у меня были усы равно потом сих слов аз многогрешный их расправил.

Бережным движением пальцев симпатия расправил усы.

– Но ваш покорный слуга полагаю, сколько совет, что тебе дали, во большей степени относится ко реальности, – сказал он. – Тебе следует сделать первые шаги регистрировать приманка сны, вдобавок силиться готовить это, доколе твоя милость их помнишь во подробностях.

– Забыть их невозможно, – сказал я. – В себя придешь, этак понимаешь, зачем сие нетрудно видал был, да доколе возлюбленный снится… Даже равным образом непонятно, что такое? так оно и есть бери самом деле. Коляска, во которой я без дальних слов едем, иначе говоря оный изразцовый ад, идеже в области ночам меня мучают бесы во белых халатах.

– Что что правда возьми самом деле? – переспросил Чапаев да вдругорядь закрыл глаза. – На нынешний проблема твоя милость навряд ли ли найдешь ответ. Потому который бери самом деле никакого самого условия нет.

– Это как? – спросил я.

– Эх, Петька, Петька, – сказал Чапаев, – знавал автор одного китайского коммуниста за имени Цзе Чжуан. Ему зачастую снился сам спанье – в чем дело? симпатия красная бабочка, летающая посредь травы. И нет-нет да и возлюбленный просыпался, симпатия постоянно отнюдь не был в силах брать на толк, так ли сие бабочке приснилось, что-нибудь симпатия занимается революционной работой, так ли сие заговорщик видел сон, на котором симпатия порхал посредь цветов. Так вот, если сего Цзе Чжуана арестовали на Монголии следовать саботаж, симпатия получи и распишись допросе что-то около равно сказал, что такое? возлюбленный в самом деле бабочка, которой совершенно сие снится. Поскольку допрашивал его своевольно магнат Юнгерн, а симпатия единица из большим пониманием, ниженазванный проблема был по отношению том, благодаря этому каста порхающая ради коммунистов. А спирт сказал, почто возлюбленная ни капельки отнюдь не из-за коммунистов. Тогда его спросили, зачем во таком случае психея занимается вредительский деятельностью. А некто ответил, который все, нежели занимаются люди, до этакий степени безобразно, зачем отсутствует дрянной разницы, получай чьей твоя милость стороне.

– И сколько вместе с ним случилось?

– Ничего. Поставили его для стенке равным образом разбудили.

– А он?

Чапаев пожал плечами.

– Дальше полетел, должно полагать.

– Понимаю, Василёк Иванович, понимаю, – сказал мы задумчиво.

Дорога сделала до этих пор одну петлю, да по левую сторону открылся необыкновенный лицо получи город. Я заметил желтую точку нашей усадьбы равно ярко-зеленую полосу зарослей, чрез которые автор сих строк эдак продолжительно пробирались. Пологие горные склоны, сходящиеся со всех сторон, образовывали вещь чаятельно чашеобразного углубления, да во этой чаше, нате самом ее дне, лежал Алтай-Виднянск.

Сильное отклик производил отнюдь не самовольно видимость возьми город, а собственно вид образованной склонами гор чаши; городище был неопрятен равно свыше итого напоминал кучу мусора, нанесенного дождевыми потоками во яму. Людей что ль отнюдь не было; под своей смоковницей были полускрыты пока что неграмотный развеявшейся до самого конца утренней дымкой. Я снег в голову со удивлением понял, почто моя особа – доза мира, расположенного для дне этой гигантской сточной канавы, идеже подходит какая-то неясная гражданская война, идеже черт-те где скопидомно делит крохотные уродливые домики, неприязненно нарезанные огороды, веревки не без; разноцветным бельем, дабы сильнее санкционироваться для этом буквальном дне бытия. Я подумал насчёт китайском сновидце, ради которого рассказал Чапаев, да до сей времени присест посмотрел вниз. Перед анфас незыблемо раскинувшегося кругом мира, подо спокойным взглядом изучающего круг неба делалось невыразимо ясно, который городишко в дне ямы во точности похож держи целое оставшиеся города мира. Все они, думал я, лежат держи дне таких а котловин, черт из ним ажно невидимых глазу. Все они варятся во огромных адских котлах получи и распишись огне, который, что говорят, бушует во центре Земли. И по сию пору они – попросту неравные варианты одного да того но кошмара, что коврижки воспрещается модифицировать ко лучшему. Кошмара, ото которого не возбраняется всего только проснуться.

– Если ото твоих кошмаров тебя разбудят таким а способом, вроде сего китайца, Петька, – сказал Чапаев, безграмотный открывая глаз, – твоя милость всего лишь навсего попадешь с одного сна на другой. Так твоя милость равным образом мотался всю вечность. Но буде твоя милость поймешь, зачем в полной мере однако происходившее от тобой – сие попросту сон, между тем склифосовский всецело неважно, зачем тебе приснится. А если впоследствии сего твоя милость проснешься, твоя милость проснешься поуже по-настоящему. И навсегда. Если, конечно, захочешь.

– А вследствие чего постоянно происходившее со мной – сие сон?

– Да потому, Петька, – сказал Чапаев, – что-то шиш другого легко безвыгодный бывает.

Подъем кончился – пишущий сии строки выехали бери широкое плоскогорье. Далеко нате горизонте, ради линией пологих холмов, поднимались синие, сиреневые да лиловые выступы гор, а на пороге ними лежало огромное пространство, покрытое травой равным образом цветами. Их крови были приглушенными равно выцветшими, а цветов было круглым счетом много, сколько универсальный окраска степи казался безграмотный зеленым, а скорешенько каким-то палевым. И сие было в подобный степени красиво, зачем бери порядочно минут моя персона забыл да по отношению словах Чапаева, равно об во всем в свете.

Кроме, вроде ни странно, сего китайца. Глядя нате бледные пятна цветов, плывущие мимо коляски, моя особа представлял себе, наравне спирт порхает в кругу ними, норовя по временам по мнению старой памяти налепить получай недалёкий поросль эфедры антиправительственную листовку, да любой крата вздрагивает, вспоминая, что-нибудь никаких листовок у него издревле нет. Да равно который стал бы их читать, инда кабы бы они были?

Вскоре, однако, засматриваться цветами получается невозможно.

Видимо, Чапаев дал нашему вознице какой-то знак. Мы начали разгоняться, да всегда окрест коляски стало быть сводиться на цветные полосы. Башкир бесчеловечно стегал коней, привставая получи козлах да выкрикивая гортанные трепотня возьми неизвестном языке.

Дорога, объединение которой я ехали, была совсем как символической. Может быть, получай ней росло дешевле цветов, нежели во поле, согласен вновь виднелись на ее центре выжимки какой-то древней колеи – так на целом разгадать по отношению ее существовании было непросто. Несмотря бери это, нас под неграмотный трясло – край было безукоризненно ровным. Конники во черном, замыкавшие выше- мелкий отряд, съехали из дороги, нагнали нашу коляску равным образом образовали двум группы сообразно ее бокам. Теперь они неслись надо травой ухо для уху из нами, вытянувшись во всю длину во длинную дугу, будто двуха узких темных крыла, выросших у нашего экипажа.

Пулеметное ландо, на котором сидели Анночка со Котовским, как и прибавило а другая там равно примерно нагнало нас. Я заметил, который Котовский тычет своего возницу тростью на спину равно кивает получи нашу коляску. Они неприкрыто пустились не без; нами наперегонки. В какой-то миг им примерно посчастливилось отнять пальму первенства нас. Во всяком случае, они мчались нимало рядом, на нескольких метрах. Я заметил в борту тачанки эмблему – круг, разбитый волнистой линией получи и распишись двум части, черную да белую, во каждой с которых помещался чуточный ареола противоположного цвета. Кажется, сие был какой-то ориентальный символ. Рядом была крупная надпись, приблизительно намалеванная белой краской:

СИЛА НОЧИ, СИЛА ДНЯ

ОДИНАКОВА ХУЙНЯ

Наш башкир стегнул лошадей, равно тачанка отстала. Мне показалось непостижимым, который Аннуша соглашается ездить во экипаже, расписанном таковский непотребщиной. А чрез мгновение у меня появилась догадка, приёмом но перешедшая на уверенность, ась? собственно симпатия равным образом написала сии пустословие нате борту ландо. Как мало, на сущности, мы знал относительно эту женщину!

Под девственный подсвист да вскрик всадников отечественный пикет мчался в области степи. Должно быть, я покрыли таким манером пяток другими словами цифра верст – холмы, стоявшие бери горизонте, приблизились настолько, зачем стали прямо различимы выступающие изо них скалы да растущие в них деревья. Поверхность поля, по мнению которому неслась наша коляска, сделалась несравненно не в таковский степени ровной, нежели во начале нашей скачки, – по временам нас подбрасывало там на микроклимат купно не без; коляской, да моя персона поуже стал опасаться, в чем дело? про кого-то изо наших сие кончится сломанной шеей. Тут к концу Чапаев вытащил с кобуры нестандартный маузер равно выстрелил вверх.

– Ну хватит! – заорал он. – Шагом!

Наша мальпост затормозила. Всадники, ровно боясь пройти поперек невидимую черту, которая проходила чрез линия ее задних колес, несдержанно сбавили течение равно стали согласно одному растворяться у нас вслед за спиной. Ландо из Анной равно Котовским равным образом отстало, равно вследствие мало-мальски минут наш брат оказались поодаль впереди, наравне во самом начале поездки.

Я заметил впереди пологий кол дыма, поднимающийся ради холмов, – симпатия был белым равным образом густым, экой бывает, в отдельных случаях во горячность охапками бросают траву равно сырые листья. Что самое странное, некто почти не далеко не расширялся, благодаря тому казался похожим для высокую белую колонну, подпирающую небо. До сего столба было невыгодный вяще версты; самовольно огнище был скрыт холмами. Еще мало-мальски минут ты да я ехали вперед, а затем остановились.

Дорога упиралась во неудовлетворительно невысоких крутых бугра, в кругу которыми пролегал однобокий проход. Эти бугры образовывали сродство естественных ворот равным образом были до того симметричными, зачем казались какими-то древними башнями, ушедшими на землю числа веков назад. Они как отмечали границу, после которой окрестность меняльщик маскарон – вслед за тем начинались холмы, переходящие у горизонта на горы. Похоже, вслед за этой границей менялся безвыгодный лишь только топография – почувствовав нате своем лице ощутимую волну ветра, пишущий эти строки со недоумением поглядел бери кристально очевидный стела дыма, перед невидимого источника которого было пока что вовсе недалеко.

– Отчего ты да я стоим? – спросил аз многогрешный Чапаева.

– Ждем, – сказал он.

– Кого? Врагов? – спросил я.

Чапаев промолчал. Я снег сверху голову заметил, сколько забыл на флэту шашку равным образом из из себя у меня токмо браунинг, приближенно который кабы нам придется располагать деяние от конницей, аз многогрешный окажусь на неприятном положении. Впрочем, клеймящий объединение тому, что-нибудь Чапаев продолжал тихонько трудиться на коляске, непосредственная положение нам неграмотный угрожала. Я оглянулся. Ландо, во котором находились Котовский равно Анна, стояло рядом. Я увидел белое рыло Котовского – сложив шуршалки сверху груди, спирт пнем сидел нате заднем сиденье. В нем было как бы через оперного певца пред выходом сверху сцену. Анна, которую автор видел со спины, возилась из пулеметами – ми показалось, ась? симпатия занялась сим безвыгодный потому, что-нибудь их потребно было делать для стрельбе, а потому, ась? ее тяготило смежность уж очень торжественного Котовского. Сопровождавшие нас всадники, точно бы боясь подступать ко земляным воротам, держались нисколько в некотором расстоянии – ми были видны только лишь их темные силуэты.

– Так кого автор ведь ждем? – повторил ваш покорный слуга родной вопрос.

– У нас случай из Черным Бароном, – ответил Чапаев. – Я полагаю, Петр, что такое? вас запомнится сие знакомство.

– А почто сие следовать странная кличка? Я полагаю, у него убирать имя?

– Да, – сказал Чапаев. – Его настоящая имя Юнгерн поле Штернберг.

– Юнгерн? – переспросил я. – Юнг-ерн… Что-то пишущий эти строки такое слышал… Он, случайно, от психиатрией хоть твоя милость почто хочешь невыгодный связан? Не занимался толкованием символов?

Чапаев смерил меня удивленным взглядом.

– Нет, – сказал он. – Насколько аз многогрешный могу судить, возлюбленный презирает совершенно символы, ко чему бы они ни относились.

– А, – сказал я, – смотри сегодня вспомнил. Это тот, тот или другой расстрелял вашего китайца.

– Да, – сказал Чапаев. – Это защитник Внутренней Монголии. Про него говорят, что такое? некто инкарнация бога войны. Раньше возлюбленный командовал Азиатской Конной Дивизией, а в ту же минуту – Особым Полком Тибетских Казаков.

– Никогда по части таких невыгодный слышал, – сказал я. – А зачем его называют Черным Бароном?

Чапаев задумался.

– Действительно, – сказал он, – моя особа ажно безвыгодный знаю. А благодаря этому бы вас малограмотный заломить у него самому? Он сделано здесь.

Я вздрогнул да повернул голову.

В узком проходе посреди двумя холмами появился какой-то противоестественный предмет. Приглядевшись, аз многогрешный понял, что-нибудь сие паланкин, куда архаичный да странный, складывающийся изо кабинки из округлой крышей равным образом четырех длинных ручек, сверху которых эту кабинку носили. Материал, изо которого были сделаны верхушка равно ручки, казался позеленевшей с времени бронзой, покрытой множеством крохотных нефритовых бляшек, которые блестели загадочно, вроде кошачьи зеницы во темноте. Вокруг безвыгодный было будто никого, кто именно был в силах бы ничтожно доставить паланкин, – оставалось лишь думать, аюшки? неведомые носильщики, чьими ладонями впредь до блеска были отполированы длинные ручки, успели исчезнуть следовать земляными воротами.

Паланкин стоял получай изогнутых ножках, которые делали его похожим отнюдь не ведь возьми какой-то самопожертвенный сосуд, неграмотный в таком случае в крохотную хижину получи четырех коротких сваях. Сходство со хижиной, впрочем, было ощутимее – его усиливали занавески изо тонкой шелковой сетки зеленого цвета. За занавеской угадывался рисунок статически сидящего человека.

Чапаев выпрыгнул с коляски да подошел ко паланкину.

– Здравствуйте, барон, – сказал он.

– Добрый день, – ответил короткий глас с подачи занавески.

– Я вновь вместе с просьбой, – сказал Чапаев.

– Полагаю, аюшки? вам равно на оный разок просите никак не вслед за себя.

– Да, – сказал Чапаев. – Вы помните Григория Котовского?

– Помню, – сказал бас изо паланкина. – А сколько со ним случилось?

– Я коврижки отнюдь не могу втолковать ему, в чем дело? такое ум. Сегодня наутро возлюбленный прежде того меня довел, что-то ваш покорный слуга полез после пистолетом. Все, ась? допускается сказать, мы еще беда сколько разок ему говорил, где-то который нужна демонстрация, барон, кое-что такое, почему симпатия уж далеко не дым бы игнорировать.

– Ваши проблемы, сердечный Чапаев, баста однообразны. Где ваш протеже?

Чапаев повернулся ко коляске, идеже сидел Котовский, равно махнул рукой.

Занавеска паланкина откинулась, равным образом моя персона увидел человека парение сорока, блондина со высоким лбом да холодными бесцветными глазами. Несмотря держи висячие татарские усы да многодневную щетину, его мурло было жуть интеллигентным; одет дьявол был на странного вида черную малограмотный так рясу, безвыгодный так шинель, до фасону похожую получай монгольский азиат из длинным полукруглым вырезом. Я, собственно, равно далеко не подумал бы никогда, что-то сие шинель, разве бы далеко не звездочки со генеральскими зигзагами держи его плечах. На его боку висела текстуально такая но шашка, на правах у Чапаева, токмо кисть, прикрепленная для ее рукояти, была неграмотный лиловой, а черной. А возьми перси у него было аж три серебряных звезды, висящих во ряд. Он бегом вылез изо паланкина (оказалось, почто дьявол почти не возьми голову меня выше) равно смерил меня взглядом.

– Кто это?

– Это муж дубань Петрянка Пустота, – ответил Чапаев. – Отличился во бою получи станции Лозовая.

– Что-то слышал, – сказал барон. – Он тогда в области тому но делу?

Чапаев кивнул. Юнгерн протянул ми руку.

– Приятно познакомится, Петр.

– Взаимно, властелин генерал, – ответил я, пожимая его сильную сухую ладонь.

– Зовите меня несложно бароном, – сказал Юнгерн равным образом повернулся для подходящему Котовскому:

– Григорий, сколечко лет…

– Здравствуйте, барон, – ответил Котовский. – Сердечно радехонек вы видеть.

– Судя за вашей бледности, ваша сестра в такой мере рады меня видеть, аюшки? все ваша ихор прилила для сердцу.

– Да нет, барон. Это через мыслей по части России.

– А, вторично вас вслед за старое. Не одобряю. Но, однако, безвыгодный будем утрачивать времени. Не уродиться ли нам погулять?

Юнгерн кивнул на сторону земляных ворот. Котовский сглотнул.

– Почту из-за честь, – ответил он.

Юнгерн вопрошающе повернулся ко Чапаеву. Тот протянул ему какой-то бюрократический сверток.

– Здесь две? – спросил барон.

– Да.

Юнгерн спрятал заворот во безграничный приёмник своего одеяния, обнял Котовского после рамена равно просто-напросто потащил для воротам; они исчезли во проеме, да автор повернулся для Чапаеву.

– Что из-за этими воротами?

Чапаев улыбнулся.

– Не хочу искажать вас впечатления.

За воротами чуть слышно хлопнул возобновляемый выстрел. Через подождите во них выросла засиделась в девках рисунок барона.

– А об эту пору вы, Петр, – сказал он.

Я вопрошающе посмотрел для Чапаева. Тот, сощурив глаза, утвердительно кивнул головой, притом каким-то необычайно сильным жестом, как вжимая непросматриваемый гвоздик себя во лоно подбородком.

Я неспешно чтоб мы тебя больше не видел для барону.

Признаться, ми следственно страшно. Дело было отнюдь не на том, зачем пишущий эти строки ощутил нависшую по-над на вывеску опасность. Точнее, сие было собственно впечатление опасности – однако безвыгодный такого рода, в качестве кого случается до дуэлью иначе боем, от случая к случаю знаешь, что-то разве равно случится самое страшное, так до сей времени но оно случится вот поэтому и есть со тобой. Сейчас у меня было чувство, который гибельность угрожает безграмотный ми самому, а моим представлениям насчёт себе; синь порох страшного моя особа далеко не ожидал, да гляди оный я, каковой далеко не ожидал синь порох страшного, сразу показался ми канатоходцем по-над пропастью, заметившим на певом месте веяние усиливающегося ветерка.

– Я покажу вы принадлежащий лагерь, – сказал барон, от случая к случаю пишущий эти строки приблизился.

– Послушайте, барон, коли ваша милость собираетесь меня разбудить, наравне сего китайца…

– Ну сколько вы, – сказал магнат да улыбнулся. – Чапаев видать понарассказывал вы всяких ужасов. Я малограмотный такой.

Он взял меня около локоток да повернул ко земляным воротам.

– Прогуляемся посредь костров, – сказал он, – посмотрим, как бы наши ребята.

– Я безвыгодный вижу никаких костров, – сказал я.

– Не видите? – сказал он. – А ваша милость посмотрите внимательней.

Я снова поглядел на отверстие среди двумя оплывшими земляными буграми. И здесь магнат паче чаяния толкнул меня во спину. Я полетел на первых порах равно повалился возьми землю; его процесс было столь резким, что такое? возьми один момент ми показалось, ась? автор этих строк калитка, которую спирт сшиб от петель ударом ноги. В вытекающий миг какая-то зрительная сокращение прошла согласно моим глазам; ваш покорный слуга зажмурился, да во темноте передо мной вспыхнули яркие пятна, в духе сие бывает, коли пальцами побудить бери ставни alias произвести резкое передвижение головой. Но когда-когда моя персона открыл глазищи да поднялся для ноги, сии огни неграмотный исчезли.

Я безвыгодный понимал, идеже я находимся. Холмы, холодный пир – всё-таки сие исчезло; кругом была густая тьма, равно на этой тьме вкруг нас, в какой мере хватало глаз, горели яркие пятна костров. Они располагались во сверхъестественно строгой последовательности, вроде бы на узлах невидимой решетки, разделившей мироздание бери бесконечное сумма квадратов. Расстояние средь кострами было круглым счетом на полста шагов, таково ась? ото одного сейчас далеко не было заметно тех, кто такой сидел у другого, – допускается было уловить всего-навсего смутные силуэты, однако насколько в дальнейшем смертный равно человек ли сие вообще, сообщить от уверенностью было нельзя. Но самым странным было то, ась? поле, получи и распишись котором пишущий сии строки стояли, равным образом безгранично изменилось – сегодня у нас подина ногами была в совершенстве ровная плоскость, покрытая чем-то по-видимому короткой пожухшей травы, да нигде бери ней далеко не было ни выступа, ни впадины – сие было однозначно за без упрека правильному узору горящих кругом огней.

– Что но сие такое? – спросил аз многогрешный растеряно.

– Ага, – сказал барон. – Теперь, мы полагаю, видите.

– Вижу, – сказал я.

– Это единовластно с филиалов загробного мира, – сказал Юнгерн, – тот, сколько соответственно моей части. Сюда попадают главным образом лица, рядом жизни бывшие воинами. Может быть, ваша сестра слышали насчет Валгаллу?

– Слышал, – ответил я, чувствуя, по образу изумительный ми растет несуразное детское горячка вцепиться в качестве кого клещ на закраина бароновой рясы.

– Вот сие возлюбленная равным образом есть. Только, ко сожалению, семо попадают далеко не только лишь воины, так равно всякая шелупонь, которая бездна стреляла подле жизни. Бандиты, убийцы – удивительная иногда мразь. Вот потому равно доводится грясти равным образом проверять. Иногда даже если кажется, в чем дело? работаешь после этого чем-то словно лесника.

Барон вздохнул.

– Хотя, по образу ваш покорнейший слуга вспоминаю, – сказал симпатия не без; легкой печалью на голосе, – во детстве ми равно желательно взяться лесником… Вы, Петр, знаете что такое? – возьмите-ка меня вслед за рукав. А в таком случае прогуливаться здесь отнюдь не эдак просто.

– Не полностью понимаю, – сказал моя персона вместе с облегчением, – но, впрочем, извольте.

Я вцепился во сермяга его рукава, равным образом я пойдемте вперед. Сразу но ваш покорнейший слуга почувствовал одну аномалия – шел магнат далеко не одиноко быстро, закачаешься всяком случае, невыгодный быстрее, нежели ходил поперед этой жуткой трансформации мира, так огни, мимо которых наш брат шли, уносились обратно из чудовищной быстротой. Казалось, что-нибудь пишущий сии строки вместе с ним с расстановкой пошлепали в соответствии с какой-то платформе, которую вместе с невероятной скоростью руки чешутся после на лицо незаметный поезд, а устремление движения сего поезда определяется тем, во какую сторону поворачивает барон. Впереди возникла пятнышко одного изо костров, понеслась для нас равным образом замерла бери месте у наших ног, если магнат остановился.

Возле костра сидели двойка человека. Они были мокрыми, полуголыми да походили бери римлян – единственной их одеждой были короткие простыни, обернутые вкруг тел. Оба были вооружены – одиночный наганом, а другой двустволкой. И пара были покрыты отвратительными да обильными воронками огнестрельных ран. Увидев барона, они повалились для землю равно совершенно затряслись ото нестерпимого, телесно ощутимого ужаса.

– Кто такие? – низким голосом спросил барон.

– Сережи Монголоида бойцы, – сказал сам изо них, неграмотный разгибаясь.

– Как семо попали? – спросил барон.

– Нас сообразно ошибке завалили, командир.

– Я вас никак не командир, – сказал барон. – А до ошибке ни одной души невыгодный валят.

– В натуре, сообразно ошибке, – опечаленно сказал второй. – В сауне. Думали, почто после этого Монголоид пакт подписывает.

– Какой договор? – спросил Юнгерн, удивленно поднимая брови.

– Да нам овердрафт потребно было отдавать. «Нефтехимпром» лэвэ держи безотзывный девиза сбросил, а счет никак не прошла. И, значит, приезжают двоечка быка с «Ультима Туле»…

– Безотзывный аккредитив? – перебил барон. – Ультима Туле? Понятно.

Нагнувшись, дьявол дунул получи и распишись пламя, равным образом оно за единый вздох а уменьшилось на серия раз, превратившись с ревущего жаркого факела на невысокий, на серия сантиметров, язычок. Эффект, которых сие оказало получай двоих полуголых мужчин, был поразителен – они сделались всё неподвижными, да сверху их спинах моментально выступил иней.

– Бойцы, а? – сказал барон. – Каково? Кто об эту пору только лишь неграмотный попадает на Валгаллу. Сережа Монголоид… А всё-таки сие идиотское обыкновение по поводу меча во руке.

– Что вместе с ними случилось? – спросил я.

– Что положено, – сказал барон. – Не знаю. Но не запрещается посмотреть.

Он до сейте поры в один из дней дунул в шель-шевель приметный лазурный огонек, равно свет вспыхнуло не без; прежней силой. Барон порядком секунд сосредоточенно глядел на него, сощурив глаза.

– Похоже, будут быками в мясокомбинате. Сейчас такое скидка зачастую бывает. Отчасти с подачи бесконечного милосердия Будды, частью ради того, сколько во России беспрестанно неграмотный отбою нет мяса.

Меня поразил костер, кто моя персона всего только в ту же минуту разглядел во подробностях. На самом деле его грешно было кликать костром. В огне неграмотный было ни дров, ни веток – некто возникал изо оплавленного отверстия на земле, сообразно форме похожего в ровную пятиконечную звезду со узкими лучами.

– Скажите, барон, а с каких щей нынешний пламя футляр надо пентаграммой?

– Как почему, – сказал барон. – Это фактически неистощимый сияние милосердия Будды. А то, почто вам называете пентаграммой, для самом деле знак ордена Октябрьской Звезды. Где ж если на то пошло блистать вечному огню милосердия, вроде безграмотный надо этой эмблемой?

– А сколько сие ради общество Октябрьской Звезды? – спросил я, покосившись возьми его грудь. – Я слышал сие оборот быть самых разных обстоятельствах, хотя десятая спица изо тех, который употреблял сии слова, безграмотный потрудился разъяснить мне, зачем они значат.

– Октябрьская Звезда? – переспросил Юнгерн. – Очень просто. Знаете, в духе от Рождеством. У католиков оно во декабре, у православных на январе, а празднуют сам равно оный но сутки рождения. Вот равно в этом месте такого типа но случай. Реформы календаря, ошибки переписчиков – короче, на худой конец равным образом считается, сколько сие было во январе, для самом деле совершенно было во октябре.

– А что-то было-то?

– Вы меня удивляете, Петр. Это а одна изо самых известных историй бери земле. В свое срок был единственный человек, каковой никак не был способным быть так, вроде другие. Он пытался понять, ась? а сие такое – то, в чем дело? происходит со ним из дня на день, равно кто именно подобный спирт самостоятельно – тот, со кем сие происходит. И смотри как-то раз ночным делом на октябре, когда-никогда некто сидел подо кроной дерева, некто поднял зрение получи арша равно увидел получи нем яркую звезду. В сей одну секунду спирт понял весь давно этакий степени, что-нибудь волна пирушка далекой секунды накануне этих пор…

Барон замолк, подыскивая слова, но, видимо, отнюдь не сделал ни ложки подходящего.

– Поговорите полегче из Чапаевым, – заключил он. – Он любит насчет сие рассказывать. Главное, ась? кардинально – почто не без; праздник самой секунды футляр настоящий пламя милосердия ко во всем живым существам, огонь, какой-никакой ажно объединение служебной необходимости равно ведь запрещено задуть целиком.

Я поглядел по части сторонам. Панорама кругом нас была ваша правда величественной. Мне одновременно показалось, зачем ваш покорный слуга вижу одну с самых древних картин получи и распишись земле – огромная орда, остановившаяся для найт во поле, жжет костры, равным образом у каждого изо них сидят воины, из жадной мечтой глядящие во огонь, на игре которого им чудится золото, симментал да бабье сословие с лежащих впереди земель. Вот всего-навсего гораздо двигалась та орда, в лоне костров которой шли автор сих строк вместе с Юнгерном? И по отношению нежели могли погружаться в мечты люди, сидевшие у сих костров? Я повернулся для Юнгерну.

– Скажите, барон, а благодаря чего по сию пору сидят поврозь да далеко не ходят дружок ко другу во гости?

– А вам попробуйте сходите, – сказал Юнгерн.

До ближайшего костра было далеко не сильнее пятидесяти шагов. Кажется, близко него грелось душа высшая отметка не ведь — не то шесть. Я вопрошающе поглядел сверху Юнгерна.

– Сходите, – повторил он.

Пожав плечами, моя персона уходи вперед. Ничего особенного другими словами необычного автор этих строк далеко не ощущал. Я шагал, наверно, повремени другими словами две, да сразу понял, аюшки? следовать по сию пору сие эпоха вполне далеко не приблизился ко яркой точке, для которой начинал родной путь. Я оглянулся. Юнгерн стоял у огня, на трех alias четырех шагах сзади, да издевательски смотрел нате меня.

– Из того, зачем сие район есть преимущество на получи оный мир, какой-никакой ваша милость знаете, – сказал он, – положительно отнюдь не следует, ась? сие симпатия равным образом есть.

Я заметил, что-нибудь двух застывших фигур у огня уж отсутствует – взамен них получи земле остались исключительно двойка темных продолговатых пятна.

– Пойдемте отсюда, – сказал Юнгерн, – во конце концов, я хотели оббегать моих ребят.

Я вцепился на его рукав, равным образом мимо нас снова понеслись огни – прыть нашего движения была такой, который они растягивались во зигзаги да ломаные линии. Впрочем, моя персона был почти не уверен, аюшки? сие какая-то иллюзия: ветра, неизбежного быть подобный скорости, получай своем лице моя особа безвыгодный ощущал – словно, от случая к случаю магнат начинал двигаться, на тенденция приходили отнюдь не мы, а шар земной около нас. Я сполна потерял ориентацию да безвыгодный понимал, несравненно автор несемся. Иногда наш брат замирали бери мало-мальски секунд, равно о ту пору ми удавалось проанализировать сидящих рядом ближайшего костра. Большей фрагментарно сие были заросшие бородами мужики вместе с винтовками, беда на одно лицо корешок в друга, – на правах только лишь автор сих строк оказывались рядом, они валились бери черную землю. Вотан раз, кажется, заместо винтовок у них на руках оказались копья, а наша приостановка была усердствовать короткой, с тем ваш покорнейший слуга был в состоянии произносить наверняка. Я понял, аюшки? ми напоминали наши перемещения, – не что такое? иное такими сумасшедшими равным образом необъяснимыми зигзагами движется на ночной тьме летучая мышь.

– Вы, надеюсь, понимаете, Петр, – загрохотал на моем ухе крик барона, – сколько ты да я со вами немедленно малограмотный на таком месте, идеже дозволено врать? Или даже если являться безвыгодный основательно честным?

– Понимаю, – сказал я, чувствуя, аюшки? ото мелькания желто-белых полос да ломаных линий у меня начинает юлить голова.

– Ответьте ми для единодержавно вопрос, – сказал барон. – Чего ваша милость побольше сумме хотите во жизни?

– Я? – переспросил автор равно задумался.

Это был вопрос, получи какой горько было ответить, невыгодный соврав. Я продолжительно думал, аюшки? а ми сказать, равным образом никак не был способным стать ни в чем, в духе внезапно протест пришел самолично собой.

– Я хочу выкопать свою золотую удачу, – сказал я.

Барон громогласно захохотал.

– Отлично, – произнес он. – Но что-то сие на вам такое – золотая удача?

– Золотая удача, – ответил я, – сие в некоторых случаях особенный вдохновение свободной мысли дает достижимость испить красоту жизни. Я справедливо выражаюсь?

– О да, – сказал барон. – Если бы всё-таки выражались приближенно толково равно в соответствии с существу. Как сие ваш брат пришли ко эдакий отточенности формулировок?

– Это с мои сна, – ответил я, – конкретнее сказать, с мой кошмара. Эти странные языкоблудие автор запомнил всецело точно. Они были записаны на внушительный тетради изо у себя умалишенных, которую ваш покорнейший слуга листал на этом сне, – а листал аз многогрешный ее потому, почто затем надо было составлять кое-что беда важное об мне.

– Да, – сказал барон, поворачивая о десную (при этом канитель огней вкруг нас совершила какое-то боковое сальто), – куда хорошо, аюшки? ваша милость самочки об этом заговорили. Вы в этом месте находитесь особенно потому, который Чапаев просил меня вдолбить вы одну вещь. Собственно, воспрещено сказать, аюшки? некто просил меня приписать хоть сколько-нибудь особое, что-что дьявол малограмотный был в силах бы заявить сам. Он вас совершенно еще сказал – новейший присест соответственно дороге сюда. Но ваша милость впредь до этих пор почему-то думаете, почто общество ваших снов не в этакий степени реален, нежели так пространство, идеже ваша милость пьянствуете из Чапаевым на баньке.

– Вы правы, – сказал я.

Барон нелицеприятно остановился, равно мгновенно а замерла камаринская огней вокруг. Я заметил, что-то огни костров приобрели какой-то зловещий красноватый оттенок.

– Но благодаря тому ваша милость круглым счетом думаете? – спросил он.

– Да несмотря на то бы оттого, который на конце концов моя особа возвращаюсь во настоящий мир, – сказал я. – Туда, идеже я, в соответствии с вашему выражению, пьянствую со Чапаевым на баньке. Нет, бери интеллектуальном уровне моя особа ладно понимаю, сколько вас хотите сказать. Больше того, ваш покорнейший слуга пусть даже замечал, почто во оный момент, при случае видали снится, спирт так реален, что-нибудь недостает лажовый потенциал понять, сколько сие токмо всего лишь сон. Можно что-то около а задирать предметы, пощипывать себя…

– Но в этом случае каким образом ваш брат отличаете гипнос с бодрствования? – спросил барон.

– А таким, который эпизодически пишущий эти строки бодрствую, у меня снедать четкое равным образом недвусмысленное чувствование реальности происходящего. Вот в духе сейчас.

– А сейчас, значит, оно у вам есть? – спросил барон.

– В общем, да, – сказал пишущий эти строки со некоторой растерянностью. – Хотя ситуация, нужно признать, необычная.

– Чапаев попросил меня побеждать вам из собой, с намерением вам как например в один из дней оказались на месте, которое безграмотный имеет никакого связи ни для вашим кошмарам по части доме умалишенных, ни ко вашим кошмарам в рассуждении Чапаеве, – сказал барон. – Внимательно поглядите вокруг. В этом месте что один ваших навязчивых сна одинаково иллюзорны. Стоит ми оставить вам у костра одного, равно ваша милость поймете, по отношению нежели ваш покорнейший слуга говорю.

Барон замолчал, чисто давая ми промежуток времени догадаться эту жуткую перспективу. Я не торопясь оглядел черноту со бесчисленными точками недостижимых огней. Он был прав. Где были Чапаев равным образом Анна? Где был зыбучий ночной подсолнечная не без; кафельными стенами равно рассыпающимися на труп бюстами Аристотеля? Сейчас их безвыгодный было нигде, и, значительнее того, аз многогрешный знал, в точности знал, который отсутствует никакого места, идеже они могли бы существовать, вследствие чего аюшки? я, не кто иной я, стоявший подле из сим непонятным человеком (да равным образом человеком ли?), равным образом был пирушка возможностью, тем единственным способом, которым всегда сии психбольницы равным образом гражданские войны приходили на мир. И в таком случае но самое относилось для этому мрачному лимбо, для его перепуганным обитателям равно ко его высокому суровому часовому – по сию пору они существовали всего только потому, что-то существовал я.

– Мне кажется, – сказал я, – аз многогрешный понимаю.

Юнгерн со сомнением посмотрел бери меня.

– Что но собственно вас понимаете?

Вдруг кзади вплоть до нас донесся девственный крик:

– Я! Я! Я! Я!

Мы вместе со тем обернулись.

Недалеко через нас – метрах во тридцати alias трепачка – горел костер. Но некто выглядел нимало никак не так, наравне остальные. Во-первых, отнюдь другим был колер пламени – оно было тусклым, равным образом ото него шел дым. Во-вторых, во костре отчего-то трещало, равным образом ото него во неодинаковые стороны летели искры. И, в-третьих, текущий теплин`а выбивался с строгой линейной планировки остальных огней – дьявол в открытую горел на неположенном месте.

– А ну-кася пойдем посмотрим, – пробормотал Юнгерн да рванул меня после рукав.

Люди, сидевшие у костра, капли безвыгодный походили держи остальных подопечных барона. Их было четверо; самым беспокойным был раскормленный детинища на ядовито-розовом пиджаке, от бобриком каштановых шерстка получай голове, напоминавшей небольшое пушечное ядро. Он сидел сверху земле, обхватив себя руками так, можно подумать собственное органон вызывало на нем непристойную страсть, равно безвыгодный переставая вопил:

– Я! Я! Я!

Интонация его криков менялась – от случая к случаю я не без; бароном лишь только услышали их, во них звучало звериное торжество, а эпизодически наша сестра подошли ближе, сие «Я» выходит в качестве кого бы вопросительным. Рядом со крикуном сидел дурной разряд вместе с коком, покрытый умереть и далеко не встать в некоторой степени почитай матросского бушлата, да парализованно смотрел на горячность – возлюбленный был неподвижен, равным образом разве бы его рот отнюдь не начинали порой шевелиться, позволительно было бы решить, что такое? спирт помимо сознания. Похоже, только лишь обритый на-нет толстяк со аккуратной бородкой был всецело на себя – возлюбленный из всех сил пихал обеих своих спутников, что пытаясь ввергнуть их на чувство. Отчасти ему сие посчастливилось – негодный белокурый вместе с коком кое-что запричитал да стал раскачиваться, на правах для молитве. Бритый толстяк принялся было будить второго своего спутника равно предисловий поднял зеницы держи нас. Мгновенно его лик исказилось ужасом – как бы крикнув своим спутникам, дьявол вскочил для ноги.

Барон понизив голос выругался. В его руках появилась лимонка; сняв кольцо, некто кинул ее на теплин`а – возлюбленная шлепнулась держи землю метрах во пяти ото наших ног. Я рефлекторно прыгнул сверху землю да закрыл голову руками, а все прошло ряд секунд, а взрыва безвыездно безвыгодный было.

– Вставайте, – сказал барон.

Открыв глаза, пишущий эти строки увидел его склоненную необходимо мной фигуру. Я видел барона на правах бы во искаженной перспективе – протянутая ми длань была у самого мой лица, а любовно глядящие получи и распишись меня глаза, во которых сливались, отражаясь, огни множества костров, казались двумя единственными звездами получи здешнем небе.

– Благодарю, – сказал я, поднимаясь, – автор этих строк сам. Не сработала?

– Отчего же, – сказал барон, – совершенно офигительно сработало.

Посмотрев получи и распишись так место, идеже всего только сколько горел костер, пишущий эти строки вместе с изумлением увидел, сколько ни костра, ни сидящих около него людей, ни аж выжженного пятна для земле передо мной нет.

– Что сие было? – спросил я.

– Так, – сказал барон, – хулиганье. Шаманских грибов наелись. Сами безграмотный знают, гораздо попали.

– И вам их…

– Да нет, – сказал барон. – Что вы. Просто привел на чувство.

– Я примерно уверен, – сказал я, – что-нибудь еще видел эдак сего толстяка от бородкой. То убирать малограмотный ведь сколько почти, мы ни чуточки уверен.

– Может быть, ваша милость его видели нет слов сне.

– Может быть, – ответил моя особа равно подумал, аюшки? этак да поглощать – настоящий сбритый повелитель прямо ассоциировался у меня не без; белыми кафельными стенами равно холодным прикосновением иглы для коже, которые были обычными атрибутами моих кошмаров. Несколько секунд ми казалось, ась? моя персона ажно могу вернуться мысленно его имя, только впоследствии мое не заговаривать зубы увлекли какие-то некоторые мысли. Юнгерн средь тем стоял близко молча, точно бы взвешивая слова, которые некто собирался сказать.

– Скажите, Петр, – заговорил некто наконец, – который ваш брат соответственно политическим взглядам? Я полагаю, монархист?

– Разумеется, – ответил я, – а что, автор этих строк даю подоплека чтобы каких-то других…

– Да нет, – перебил барон. – Просто автор хочу обусловить пример, который-нибудь ваша милость должны важнецки понять. Представьте себя непроветренную комнату, на которую набилось шибко бог не обидел народу. И совершенно они сидят в разных уродливых табуретах, для расшатанных стульях, каких-то узлах да заключая получи и распишись нежели попало. А те, который попроворней, норовят провалиться в банан стула моментально тож удалить кого-нибудь со места, так чтобы одолжить его самому. Таков мир, на котором ваша милость живете. И разом у каждого с сих людей принимать собственный приватный трон, огромный, сверкающий, возвышающийся надо во всех отношениях сим совместно равно надо всеми другими мирами тоже. Трон ваша правда рыцарственный – блистает своим отсутствием ничего, что-нибудь было бы малограмотный кайфовый полномочия того, который держи него взойдет. И, самое главное, кресло вовсе лигитимный – некто принадлежит любому человеку по мнению праву. Но вылезть получи и распишись него примерно невозможно. Потому что такое? дьявол имеет смысл во месте, которого нет. Понимаете? Он находится нигде.

– Да, – сказал аз многогрешный задумчиво, – моя особа вроде единовременно вчерашнего дня об этом думал, пан барон. Я знаю, почто как видим «нигде».

– Тогда представьте смотри в отношении чем, – сказал барон. – Здесь, в качестве кого аз многогрешный поуже сказал, что другой ваших навязчивых состояния – да не без; Чапаевым, равно не принимая во внимание – одинаково иллюзорны. Чтобы попасть во нигде да подняться получи сей символ бесконечной свободы равным образом счастья, довольно запрятать так единственное пространство, которое снова остается, в таком случае питаться то, идеже вам видите меня равным образом себя самого. Что равно пытаются произвести мои подопечные. Но шансов у них мало, равным образом вследствие какое-то пора им должно воспроизводить меланхоличный лимб существования. Так благодаря тому бы вы невыгодный проявить себя на «нигде» около жизни? Клянусь вам, сие самое лучшее, что-нибудь на ней позволяется сделать. Вы, наверно, любите метафоры – круглым счетом вот, сие ведь а самое, что-то брать равно выписаться изо в домашних условиях умалишенных.

– Поверьте, барон, – прочувствованно начал я, прижав руку для груди, хотя некто безграмотный дал ми договорить.

– И совершить сие нужно прежде того, в качестве кого Чапаев использует кровный сероглинный пулемет. Потом, что ваша милость знаете, безграмотный останется весь ничего, инда «нигде».

– Глиняный пулемет? – переспросил я. – А в чем дело? сие такое?

– Чапаев нисколько невыгодный говорил вам?

– Нет.

Юнгерн нахмурился.

– Тогда безграмотный будем предаваться на эту тему. Пусть во вашей памяти останется олицетворение – истощиться изо в родных местах умалишенных нате свободу. И тогда, может быть, на каком-нибудь с своих кошмаров вам вспомните свой разговор. А без дальних слов нам пора. Ребята заждались.

Барон взял меня после рукав, равным образом округ нас заново замелькали беспорядочные полосы света. Я успел стерпеться для этому фантастическому зрелищу, равно моя руководитель вяще никак не кружилась. Барон шел вперед, пронзительно вглядываясь изумительный тьму; посмотрев держи его раскошенный отдавать подбородок, рыжие усы равно горькую складку на углу рта, моя особа подумал, сколько спирт в меньшей степени лишь горазд напугать кого-нибудь своим внешним видом.

– Скажите, барон, а с каких же щей весь около эдак вы боятся? – далеко не выдержал я. – Не хочу вы обидеть, же на вашем облике в моего мнение вышел околесица страшного.

– Не по сию пору видят ведь а самое, зачем вы, – ответил барон. – Своим друзьям моя особа большей частью показываюсь на виде петербургского интеллигента, которым мы воистину в старину был. Но безвыгодный надлежит выделывать выводов относительно том, что-то автор истинно этак выгляжу.

– А почто тем временем видят остальные?

– Не буду ослаблять вы деталями, – сказал барон. – Скажу только, что-нибудь закачаешься всех шести руках у меня острые сабли.

– Какой а с ваших обликов настоящий?

– Настоящего у меня, ко сожалению, нет, – ответил барон.

Признаться, стихи барона произвели держи меня некоторое впечатление. Хотя, впрочем, символически подумав, моя особа был в силах бы о по всем статьям попасть в яблочко да сам.

– Почти пришли, – сказал магнат каким-то дачным тоном.

– Скажите, – заговорил я, покосившись бери него, – а с какой радости вам называют черным бароном?

– А, – улыбнулся Юнгерн. – Наверно, деяние на том, что, в некоторых случаях пишущий эти строки воевал во Монголии, деятельный Будда Богдо-Гэгэн Тутухту пожаловал ми имеет право получай угольный паланкин.

– Почему а ваша милость в этом случае ездите во зеленом?

– Потому в чем дело? как следует этак а ми было пожаловано имеет право ездить во зеленом паланкине.

– Хорошо, хотя с каких щей вы между тем невыгодный называют Зеленым Бароном?

Юнгерн нахмурился.

– Вам безграмотный кажется, что такое? ваша сестра задаете избыток вопросов? – сказал он. – Лучше оглядитесь по части сторонам, воеже по образу необходимо фиксировать сие место. Вы его сильнее никогда в жизни отнюдь не увидите. То очищать вы, конечно, можете отведать его снова, а мы положа руку на сердце надеюсь, что-то сего не без; вами малограмотный произойдет.

Я последовал совету барона.

Далеко впереди появился огонь, тот или иной казался лишше других. Он никак не несся сверху нас вместе с таковский а скоростью, как бы другие костры, а приближался постепенно, как ты да я да да шли ко нему обычным шагом. Я догадался, в чем дело? сие да снедать дефинитивный страсть нашей прогулки.

– Ваши братва у сего большого костра? – спросил я.

– Да, – ответил барон. – Я бы безвыгодный стал прозывать их друзьями. Скорее, сие мои бывшие однополчане. Когда-то моя особа был их командиром.

– Что, вообще сражались?

– Да, – сказал барон, – равно сие тоже. Но значительнее другое. В свое миг нас неразлучно расстреляли на Иркутске, никак не скажу, почто соответственно моей вине, только постоянно же… И почему автор чувствую ради них особую ответственность.

– Понимаю, – сказал я. – Если бы автор этих строк против всякого чаяния оказался на таком темном равным образом пустынном месте, ми бы, наверно, адски захотелось, воеже кто-нибудь пришел ми нате помощь.

– Знаете, – сказал барон, – малограмотный забывайте, что-то ваша сестра доколь живы. Вся сия потемки да пустое пространство окрест вам – держи самом деле самый блестящий свет, тот или иной токмо бывает. А ну-кася постойте.

Я механически остановился, равно барон, невыгодный дав ми времени сообразить, в чем дело? дьявол собирается сделать, стремительно толкнул меня во спину.

Но по сию пору но на нынешний единовременно дьявол безвыгодный застал меня врасплох. И во оный момент, в некоторых случаях мое останки падало возьми землю, моя особа можно подумать бы успел уложить в голове неощутимо минутный секунда возвращения назад, во привычный поднебесная – или, поелику понимать держи самом деле было в полной мере нечего, успел понять, во нежели сие возобновление заключается. Не знаю, вроде сие описать. Словно бы одну декорацию сдвинули, а другую безвыгодный успели вмиг определить бери ее место, да целую одну минуту моя персона глядел во радость в обществе ними. И этой секунды хватило, в надежде познать обман, стоявший вслед за тем, что-нибудь моя особа издревле принимал ради реальность, разобрать простое равным образом глупое построение вселенной, с своя рука не без; которым никак не оставалось ничего, за вычетом растерянности, досады равным образом некоторого стыда вслед себя.

Толчок барона был что-то около силен, зачем пишущий эти строки успел очертить прежде собою грабли токмо во самый свежий секунда равно ударился лбом насчёт землю.

Когда мы поднял голову, передо мной опять был простой вселенная – степь, вечереющее бог равно близкая черта холмов. Спина барона покачивалась впереди – возлюбленный шел ко единственному умереть и отнюдь не встать всей степи костру, надо которым во арша поднимался отвесный пилон белого дыма.

Вскочив нате ноги, мы отряхнул испачканные для коленях брюки, да далеко не решился направляться вслед за ним следом. Барон подошел ко костру; против ему поднялись бородатые мужики на защитной форме равно косматых желтых папахах.

– Здорово, ребята! – во все горло заорал Юнгерн залихватским командирским басом. – Как оно?

– Стараемся, ваше высокоблагородие! Ничего, живем! Слава Богу! – послышалась разноголосица во ответ. Барона обступили со всех сторон, да симпатия целиком и полностью скрылся с виду. Чувствовалось, ась? бойцы его любят.

Я заметил, что такое? ко ми с костра соглашаться служилый во желтой папахе. У него было накануне того зверское лицо, который держи побудь на месте пишущий эти строки испугался, только успокоился, заметив у него на руке граненый сосуд сине-зеленого стекла.

– Чего, барин, – ощерился он, подойдя, – небось, перетрухнул?

– Да, – сказал я, – питаться немного.

– Ну таково поправься, – сказал казаченьки равно протянул ми стакан.

Я выпил. Это была водка. Почти одновременно а ми истинно следовательно легче.

– Благодарю. Очень кстати.

– Что, – спросил казак, принимая незначимый стакан, – со господином бароном дружитесь?

– Так, – обтекаемо сказал я, – знакомы.

– Строгий он, – заметил казак. – Все соответственно режиму. Сейчас басить будут, а затем сверху злоба дня отвечать. То снедать они возражать будут. А автор сейчас отстрелялся. Уезжаю сегодня. Навсегда.

Я поглядел в него – возле ближнем рассмотрении сейчас безвыгодный казалось, в чем дело? на его лице принимать черт знает что зверское, не мудрствуя лукаво его внешность были грубыми, обветренными да опаленными горным солнцем. Больше того, вопреки нате всю неинтеллигентность сего лица, ему было привычно задумчивое равно точно бы бы хоть мечтательное выражение.

– Тебя в качестве кого зовут-то? – спросил аз многогрешный казака.

– Игнатом, – ответил тот. – А тебя, значит, Петром?

– Да, – сказал я, – а отонудуже твоя милость знаешь?

Игнат немножечко улыбнулся.

– Сам моя персона со Дону, – сказал он. – А ты, видать, изо столицы?

– Да, – сказал я, – питерский.

– Так ты, Петр, сей поры для костру малограмотный ходи. Господин магнат неграмотный любят, когда-когда драть козла мешают. А давайте не без; тобой тогда посидим равно послушаем. А а отнюдь не поймешь, таково ваш покорнейший слуга объясню.

Я пожал плечами равным образом сел получай землю, скрестив по-турецки ноги.

Действительно, вблизи костра происходило нечто странное. Казаки во желтых папахах расселись полукругом, а барон, нисколько вроде хормейстер, встал преддверие ними равным образом поднял руки.

– Ой, в таком случае малограмотный вечор безусловно далеко не ве-е-ечер, – запели строгие мужские голоса, – ми верно малым немножко спало-ось…

– Люблю эту песню, – сказал я.

– Как но твоя милость ее барин, пристраститься можешь, когда далеко не слышал никогда? – спросил Игнат, присаживаясь рядом.

– Почему а невыгодный слышал? Это тем отнюдь не менее старуха казачья песня.

– Не, – сказал Игнат. – Путаешь. Эту песню хозяин магнат спецом чтобы нас сочинили, чтоб пишущий сии строки пели равным образом думали. А чтоб нам полегче упомнить было, на ней да сотрясение воздуха такие же, в качестве кого во праздник песне, насчет которую твоя милость говоришь, равным образом музыка.

– В нежели а в то время заключается его участие? – спросил я. – Я имею во виду, как бы тут не запрещается отличить ту песню, которая была раньше, через той, которую владелец магнат сочинил, разве затем да пустозвонство такие же, равно музыка?

– А у пирушка песни, которую хозяин магнат сочинили, соль вовсе другой. Вот послушай, объясню. Слышь, поют: «мне малым бедно спалось несомненно нет слов сне привиделось». Это знаешь который значит? Что так например равно малограмотный спалось, а постоянно в равной степени привиделось во вкусе бы изумительный сне, понимаешь? То принимать разницы слыхом не слыхать – который спи, аюшки? отнюдь не спи, однако одно сон.

– Понимаю, – сказал я. – А дальше?

Игнат дождался следующего куплета.

– Вот, – сказал он. – Слушай. «Мне умереть и никак не встать сне привиделось, так сказать шкапа мои черный разрезвился, расплясался, разыгрался подо мной». А тутовник общий умственность скрыта. Ты лицо образованный, знаешь, наверно, кушать во Индии такая древняя сборник – Ебанишада.

– Знаю, – сказал я, срочно вспомнив по части недавнем разговоре вместе с Котовским.

– Так вона дальше написано, что такое? у человека смысл – сие наравне у казака лошадь. Все промежуток времени заранее нас движет. Только патрон магнат говорят, сколько сегодня у людей нисколько противоположный коленкор пошел. Никто от этой своей лошадью совладеть никак не может, равно того она, позволительно сказать, удила закусила, равным образом отнюдь не улан в эту пору ей управляет, а симпатия его куда как хочет, тама равно несет. Так который конный равно вникать забыл, который некто черт знает куда попасть хотел. Куда пристяжка выбредет, после равно едет. Господин магнат даже если книгу нам обещали дать специальную, называется «Всадник без участия головы» – возлюбленная что-то бы получи специальном примере относительно сие написана. Но забывают однако время. Люди обидный занятые. И ведь ужак такое спасибо, что…

– А после этого что? – перебил я.

– Дальше? Что дальше. «А есаул-то выше- догадлив был, некто сумел отключка выше- разгадать… Ой правда пропадет, некто говорил мне, твоя буйна голова». Ну, относительно есаула вестимо – сие повелитель магнат относительно себя приблизительно сложили, они у нас равным образом действительно догадливые. Да равно по поводу головы в свою очередь популярно – сие стоймя объединение Ебанишаде. Раз гений что-то около расплясался, в чем дело? лично отнюдь не знает, камо едет, ведь ему, понятное дело, только лишь пропадать. И сызнова тогда доминанта одинокий есть. Это ми давеча исключительно глава магнат сказали держи ухо. Такой смысл, ась? всю эту дианойя людскую безвыездно одно тогда пустить придется. Но болеть сердцем неграмотный надо, хозяин магнат сказали, вследствие этого никак не надо, в чем дело? самого главного безвыездно сие неграмотный касаемо. Потому равным образом поется, что такое? безвыгодный твоя милость самовластно пропадешь, а лишь главный твоя буйная. А ей по сию пору одинаково тама равным образом дорога.

Игнат задумчиво уперся руками на подбородок равно замолчал, вслушиваясь во пение:

Ой, согласен подули газы злы-ы-е

Да-а вместе с восточной стороны-ы

И сорвали желту шапку

С моей буйной головы…

Я некоторое пора ожидал комментария, а его никак не последовало. Тогда аз многогрешный самовольно решился сорвать молчание.

– Насчет ветров со востока аз многогрешный уже раскусить могу, – сказал я, – вроде говорится, ex orienta lux[4]. Но вследствие этого шапку-то срывает?

– А чтоб привязанностей невыгодный было.

– А благодаря этому шапочка желтая?

– Так автор ж Гелугпа. Вот равным образом шапки у нас желтые. Были бы Кармапа, приблизительно петушок была бы красная. А буде бы были Бон-по, в качестве кого получай Дону, приближенно симпатия бы черная была. Но сущность из-за по всем статьям сим одна. Как котелок стушевываться будет, где-то какая ей тут-то разница, какая в ней была шапка? А от второй стороны начаться – там, идеже желание начинается, никакие цвета поуже синь порох далеко не значат.

– Да, – сказал я, – недурственно вы барин магнат обучил. Только сколько а сие из-за самое главное, что-нибудь начинается, когда-когда буйна вершина пропадает?

Игнат горько вздохнул.

– Вот тут-то равным образом фокус, – сказал он. – Господин магнат об этом кажинный вечерок спрашивают. А выговорить ни одна душа далеко не может, пусть бы целое да стараются. Ты уж на что знаешь, в чем дело? бывает, при случае который с ребят нате этакий задача отвечает?

– Откуда но ми знать, – сказал я.

– Господин магнат его разом но переводит на Особый Полк Тибетских Казаков. Это решительно характерный сорт войск. Можно сказать, краса равным образом хвала всей Азиатской Конной Дивизии. Хотя, коли подумать, малограмотный полоса такому полку во конной дивизии, поелику ась? те, кто именно на нем служат, безвыгодный бери лошадях ездят, а для слонах.

Я подумал, сколько передо мной, скорей всего, сам с тех вралей-самородков, которые невыгодный задумываясь сочинят историю кто хочешь степени неправдоподобия, а уснастят ее таким числом реальных деталей, что-нибудь взять хоть возьми секунду, так заставят во нее поверить.

– Как но со слона-то в шашку рубить? – спросил я. – Неудобно будет.

– Неудобно, круглым счетом получи так симпатия равным образом служба, – сказал со усмешкой Игнат да поднял получи меня глаза. – Не веришь, барин? Ну равным образом малограмотный верь. Я, сей поры возьми злоба дня господина барона безграмотный ответил, равным образом малограмотный верил. А не откладывая сделано равно надеяться никак не надо, вследствие чего почто знаю все.

– Так ты, значит, получи текущий дилемма ответил?

Игнат важнецки кивнул головой.

– Потому равным образом хожу теперь, равно как человек, сообразно полю. А отнюдь не для огню жмусь.

– Что но твоя милость сказал барону?

– А аюшки? ваш покорнейший слуга сказал, так тебе неграмотный поможет, – сказал Игнат. – Тут безвыгодный из рта желательно отвечать. И невыгодный с головы.

Некоторое миг наша сестра молчали; Игнат, казалось, что до чем-то задумался. Вдруг некто поднял голову.

– А чтоб духу твоего здесь малограмотный было равным образом правитель магнат идут. Так почто момент нам не без; тобой попрощаться.

Я оглянулся равным образом увидел высокую худую фигуру барона. Он приближался ко месту, идеже сидели пишущий сии строки от Игнатом. Игнат встал; ваш покорный слуга нате любой происшествие последовал его примеру.

– Ну что, – спросил магнат Игната, подойдя, – готов?

– Так точно, – ответил Игнат, – готов.

Барон сунул неуд пальца во морда да полностью по-бандитски свистнул. После сего произошло что-то начисто неожиданное равным образом невообразимое.

Из-за узкой полосы невысоких кустов, поднимавшейся вслед нашими спинами, врасплох вышел громадный снег слон. Он появился не кто иной с подачи кустов, пускай бы по части высоте был единожды на чирик их выше, равно аз многогрешный целиком безграмотный во силах объяснить, в духе сие произошло. Не ведь так чтобы возлюбленный был маленьким во оный момент, в некоторых случаях появился, а потом, приближаясь ко нам, вырос на размерах во до некоторой степени раз. И неграмотный так ради спирт вышел за какой-то невидимой стены, совпадавшей в соответствии с своему расположению из этими кустами. Выходя за кустов, пентюх сейчас был не укладывается в сознании огромным, равным образом совместно из тем дьявол вышел то-то и есть по причине крохотной полоски кустов, после которой навряд ли ли могла бы пропасть равно овца.

Со мной повторилось ведь а самое, сколько равным образом небольшую толику минут назад, – ми показалось, аюшки? в скором времени автор этих строк пойму вещь жуть важное, в чем дело? вот поэтому и оно станут видны спрятанные следовать покровом реальности знакомства равно тяги, которые приводят во перемещение всегда вокруг. Но сие наитие прошло, а большой белешенький элефант остался предварительно нами.

У него было цифра бивней – в соответствии с три из каждой стороны. Я решил, сколько галлюцинирую, однако дальше сообразил, в чем дело? неравно то, почто автор вижу – галлюцинация, ведь не похоже ли симпатия очень отличается в соответствии с своей природе с сумме остального.

Игнат подошел для слону равно шустро вскарабкался сверху него соответственно расположенным кореш лещадь другом бивням, которые образовывали некое родственность лестницы. Вел некто себя так, можно представить всю общежитие предварительно сим лишь только равно делал, аюшки? объезжал белых слонов из вшестеро бивнями возьми пригрезившихся кому-то плоскогорьях, – повернувшись для костру, идеже не говоря ни слова сидели фигурки во коричневато-зеленый равно желтых шапках, спирт помахал им рукой, повернулся равно ударил слона пятками. Слон двинулся вперед, ес небольшую толику шагов, а по времени моя персона увидел ослепительную вспышку света, на которой дьявол исчез. Вспышка была таковой яркой, почто около вместе с побудь на месте аз многогрешный никак не видел не вдаваясь в подробности ничего, за вычетом ее желто-фиолетового отпечатка нате сетчатке моих глаз.

– Забыл предупредить, что такое? короче вспышка, – сказал Юнгерн. – Это вообще-то убыточно к зрения. У нас во Азиатской Конной Дивизии во таких случаях было ведется оборонить иллюминаторы повязкой изо черной материи.

– А что, такие случаи то и дело бывали?

– Раньше да, – сказал барон. – Бывало, что такое? да соответственно нескольку раз в год по обещанию во день. При такого склада частоте не вдаваясь в подробности окосеть можно. Это в тот же миг нация однова измельчал. Ну что, прошло? Видите?

Я еще стал разграничивать окружающие предметы.

– Вижу, – сказал я.

– Хотите, покажу вам, как бы сие встарь когда-то?

– А во вкусе ваша милость собираетесь сие сделать?

Вместо ответа магнат вытащил изо ножен шашку.

– Смотрите получи лезвие, – сказал он.

Я поглядел нате острие и, что получи и распишись киноэкране, увидел держи ярко-белой полосе стали подвижное изображение. Это был коричнево-желтый бархан, получай котором стояла групповуха офицеров. Их было подле десяти человек; возьми некоторых была обыкновенная военная форма, а пара тож трое были на папахах да маскировочных казачьих балахонах со чем-то может статься патронташей получи месте нагрудных карманов. Все они были во черных повязках сверх глаз, да их головы были повернуты во одном направлении. Я сразу узнал середь стоящих в холме Чапаева – вопреки держи повязку, которая скрывала его глаза. Он казался неизмеримо моложе, равным образом для его висках безвыгодный было седины. Одной рукой дьявол прижимал ко повязке получай глазах короткий охотничий бинокль, а другой породы похлопывал себя стеком соответственно сапогу. Мне показалось, сколько душа во казачьей форме неподалёку с Чапаева – магнат Юнгерн, хотя пишущий эти строки неграмотный успел его разглядеть, благодаря тому что почто край повернулось равно стоящие получай холме исчезли. Теперь аз многогрешный видел бесконечную поверхность пустыни. Вдали, выделяясь в фоне яркого неба, двигались двум силуэта. Приглядевшись, моя особа сумел расслышать контуры двух слонов. Они были через силу далеко, воеже дозволяется было заметить всадников, которые казались несложно крошечными выступами бери их спинах. Вдруг даль залило нетерпимо ярким светом, а в отдельных случаях дьявол угас, остался токмо сам согласно себе слон. На холме зааплодировали. И разом а автор увидел вторую вспышку.

– Барон, автор приблизительно сверх око останусь, – сказал я, отводя суждение через лезвия.

Юнгерн убрал шашку на ножны.

– Что сие после желтое нате траве? – спросил я. – Или сие у меня пятна преддверие глазами?

– Нет, никак не пятна, – сказал барон. – Это кубанка Игната.

– А, буйны газы сорвали? С восточной стороны?

– С вами утвердительно угодно беседовать, Петр, – сказал барон, – постоянно понимаете. Хотите возьми хоть ее возьми память?

Я нагнулся равно поднял ее из земли. Папаха пришлась ми во вкусе в один из дней впору. Некоторое минута аз многогрешный размышлял, сколько ми свершать со своей, – отнюдь не придумав ни плошки лучше, автор без затей бросил ее нате землю.

– На самом деле автор этих строк понимаю поодаль неграмотный все, – сказал я. – Чего, например, моя особа безграмотный понимаю совершенно, сие идеже ваша милость во экой глухомани раздобыли слона.

– Милый Петр, – сказал барон, – округ нас бродит невероятное состав невидимых слонов, поверьте ми получи слово. Их во России больше, нежели ворон. Но в ту же минуту автор хотел бы заместить тему. Видите ли, вы поуже время назад, в такой мере что такое? дозвольте произнести вас напоследях одну вещь. Может быть, самую главную.

– Какую?

– Насчет того, куда-нибудь попадает человек, которому посчастливилось подняться возьми трон, находящийся нигде. Мы называем сие луг «Внутренней Монголией».

– Кто сие «мы»?

– Считайте, сколько спич подходит что касается Чапаеве да об мне, – сказал магнат от улыбкой. – Хотя автор этих строк надеюсь, что такое? на сие «мы» со временем не запрещается короче ввести равно вас.

– А идеже оно, сие место?

– В том-то равным образом дело, в чем дело? нигде. Нельзя сказать, что-то оно эдак расположено во географическом смысле. Внутренняя Монголия называется таково никак не потому, аюшки? возлюбленная среди Монголии. Она в середке того, который видит пустоту, и так ответ «внутри» тогда всецело никак не подходит. И никакая сие нате самом деле безграмотный Монголия, не мудрствуя лукаво что-то около говорят. Что было бы глупей всего, круглым счетом сие слаживаться показать вам, что-нибудь сие такое. Поверьте ми держи вокабула несмотря на то бы во одном – куда имеет смысл мчаться тама всю жизнь. И малограмотный иногда во жизни ни ложки лучше, нежели предстать там.

– А во вкусе заметить пустоту?

– Увидьте самого себя, – сказал барон. – Извините после нечаянный каламбур.

Несколько секунд ваш покорнейший слуга размышлял.

– Могу пишущий эти строки состоять вместе с вами откровенным?

– Конечно, – ответил Юнгерн.

– Место, идеже наш брат лишь только сколько побывали, – автор этих строк имею на виду эту черную равнина не без; кострами – показалось ми баста мрачным. Если Внутренняя Монголия, насчёт которой ваша сестра говорите – черт знает что похожее, в таком случае автор этих строк не похоже ли захотел бы тама оказаться.

– Знаете что, Петр, – сказал Юнгерн со ухмылкой, – рано или поздно вы, например, устраиваете скандал во каком-нибудь кабаке слыхать «Музыкальной Табакерки», так позволено предположить, что такое? ваш брат видите грубо ведь а самое, ась? да окружающие. Хотя сие равным образом большенный вопрос. Но там, идеже ты да я всего который были, по сию пору беда индивидуально. Там вышел ничего, что такое? существовало бы, что-то называется, для самом деле. Все зависит через того, который нате сие смотрит. Для меня, например, до этого времени вкруг залито ослепительно ярким светом. А для того моих ребят, – Юнгерн кивнул сверху фигурки во желтых папахах, двигающиеся около костра, – вкруг в таком случае а самое, что такое? видите вы. Точнее, сие на вам вкруг так а самое, в чем дело? видят они.

– Почему?

– Знаете, в чем дело? такое визуализация? – спросил барон. – Когда обилие верующих начинает творить молитву какому-нибудь богу, возлюбленный точно возникает, вдобавок в частности на пирушка форме, во которой его представляют.

– Я во курсе, – сказал я.

– Но в таком случае но самое относится ко всему остальному. Мир, во котором автор сих строк живем – не мудрствуя лукаво коллективная визуализация, совершать которую нас обучают из рождения. Собственно говоря, сие в таком случае единственное, аюшки? одно источник передает другому. Когда достаточное контингент людей видит эту степь, траву равным образом раннелетний вечер, у нас появляется осуществимость любоваться до сей времени сие совместно со ними. Но какие бы склад далеко не были нам предписаны прошлым, получай самом деле произвольный с нас всё-таки в равной степени видит на жизни лишь только отпарирование своего собственного духа. И если бы вас обнаруживаете вкруг себя непроглядную темноту, в таком случае сие стало только, в чем дело? ваше собственное внутреннее место близко ночи. Еще хорошо, что такое? ваш брат агностик. А так знаете, сколько стоит на этой темноте шастало бы всяких богов равно чертей.

– Господин барон… – начал было я, так Юнгерн перебил:

– Только неграмотный думайте, что такое? во этом питаться как бы унизительное на вас. Очень всего ничего который пожалуйста признать, что-нибудь симпатия такого типа а во точности, в духе равным образом иные люди. А аль сие неграмотный обычное обстановка человека – работать на темноте вблизи огня, зажженного чьим-то милосердием, равным образом ждать, ась? придет помощь?

– Может быть, ваш брат правы, – сказал я. – Но зачем но такое буква Внутренняя Монголия?

– Внутренняя Монголия – вроде крат равно вкушать место, отонудуже приходит помощь.

– И что, – спросил я, – вас затем бывали?

– Да, – сказал барон.

– Почему но ваша милость в этом случае вернулись?

Барон безмолвно кивнул на сторону костра, у которого жались молчаливые казаки.

– Да равно потом, – сказал он, – автор этих строк оттеда для самом деле далеко не возвращался. Я равно не долго думая там. А гляди вам, Петр, истинно час возвращаться.

Я огляделся.

– А куда, по существу говоря говоря?

– Я покажу, – сказал барон.

Я заметил на его руке вломный вороненый распылитель равным образом вздрогнул. Барон засмеялся.

– Ну льгота же, Петр, ась? вы? Нельзя до самого таковский степени безвыгодный возлагать людям.

Он сунул другую руку на имущество шинели да вынул сверток, какой дал ему Чапаев. Развернув его, возлюбленный показал ми самую обыкновенную чернильницу не без; черной пробкой.

– Смотрите для нее внимательно, – сказал он, – да отнюдь не отводите взгляда.

С этими словами симпатия подбросил чернильницу в высоту и, при случае возлюбленная отлетела ото нас сверху двушничек ориентировочно метра, выстрелил.

Чернильница превратилась во нимбус синих брызг равным образом осколков, которые, подождите провисев на воздухе, осыпались сверху стол.

Я пошатнулся и, чтоб малограмотный падать ото внезапного головокружения, оперся рукой насчёт стену. Передо мной был стол, в котором была расстелена не прохонжэ испорченная карта, а около стоял раскрывший пасть Котовский. Со стола сверху паркет капал растекающийся с лопнувшей лампы глицерин.

– Ну что, – сказал Чапаев, поигрывая дымящимся маузером, – понял, аюшки? такое ум, а, Гриша?

Котовский, обхватив руками лицо, повернулся равным образом выбежал получай улицу. Видно было, в чем дело? возлюбленный пережил нечеловечески сильное потрясение. Впрочем, так а позволено было проговорить да о мне.

Чапаев повернулся ко ми да некоторое промежуток времени любовно возьми меня смотрел. Вдруг дьявол наморщился равно сказал:

– А неужто дыхни!

Я подчинился.

– Ну равно ну, – сказал Чапаев. – Секунды малограмотный прошло, а еще нажрался. И благодаря этому финка желтая? Почему петушок желтая, а? Ты что, сучий кот, подо трибунал захотел?

– Так аз многогрешный ж единолично лампада только…

– Малчать! Ма-алчать, тебе говорю! Тут множество ткачей прибыл, улаживать надо, а твоя милость дупель ходишь? Меня под Фурмановым позоришь? А давай уходи отсыпаться! И до этот поры разок тебя ради таким замечу, одновременно лещадь трибунал! А трибунал у меня – хочешь узнать, в чем дело? такое?

Чапаев поднял частный отникелированный маузер.

– Нет, Василька Иванович, – сказал я, – отнюдь не хочу.

– Спать! – повторил Чапаев. – И ноне ко койке двигаться будешь, невыгодный дыши ни получи и распишись кого.

Я повернулся да поезжай ко двери. Дойдя впредь до нее, моя персона обернулся. Чапаев стоял у стола да чудовищно глядел ми вслед.

– У меня всего-навсего единолично вопрос, – сказал я.

– Ну?

– Я хочу сказать… Я поуже издревле знаю, аюшки? единственное реальное миг времени – сие «сейчас». Но ми непонятно, во вкусе дозволено уместить во него такую длинную логичность ощущений? Значит ли это, в чем дело? настоящий момент, ежели состоять нетерпимо во нем равным образом никак не скользить ни на прошлое, ни на будущее, не возбраняется распялить поперед эдакий степени, который станут возможны феномены словно того, аюшки? ваш покорнейший слуга всего только который испытал?

– А много твоя милость собираешься его растягивать?

– Я нечисто выразился. Значит ли это, который таковой момент, сия грань средь прошлым равно будущим, равно снедать янус на вечность?

Чапаев пошевелил стволом маузера, да пишущий эти строки замолчал. Некоторое эпоха дьявол смотрел получи меня вместе с чувством, похожим для недоверие.

– Этот момент, Петька, равно снедать вечность. А никакая неграмотный дверь, – сказал он. – Поэтому во вкусе дозволяется говорить, ась? возлюбленный в старину происходит? Когда ж твоя милость лишь во себя придешь…

– Никогда, – ответил я.

Глаза Чапаева округлились.

– Ты смотри, Петька, – сказал возлюбленный удивленно. – Неужто понял?

Оказавшись на своей комнате, ваш покорный слуга стал думать, нежели себя занять, так чтобы успокоиться. Мне вспомнился собрание Чапаева переписывать приманка кошмары, равным образом автор подумал по отношению своем недавнем сне нате японскую тему. В нем было беда сколько непонятного да путаного, же весь но автор этих строк помнил его под изумительный всех деталях. Начинался дьявол со того, сколько во странном подземном поезде объявляли номинация следующей станции – сие номинация ваш покорнейший слуга помнил да пусть даже знал, отколь оно взялось: несомненно, мое сознание, подчиненное сложному кодексу таблица сновидений, вслед за секунда перед пробуждения создало его изо имени лошади, которое выкрикивал около моим окном какой-то боец, вдобавок нынешний возглас отразился приёмом во двух зеркалах, превратившись, сверх того станции, во заголовок футбольной команды, разговором в отношении которой мои отключка кончался. Это означало, который сон, казавшийся ми весть подробным да длинным, нате самом деле занял невыгодный более секунды, да позже сегодняшней встречи из бароном Юнгерном да разговора не без; Чапаевым ничто безвыгодный казалось ми удивительным. Сев вслед за стол, пишущий эти строки придвинул ко себя стопку бумаг, обмакнул ручка на чернильницу да крупными буквами вывел во верхней части листа: «Осторожно, двери закрываются! Следующая дочь „Динамо“!»

Работал моя особа долго, мало-мальски часов, же безграмотный успел сделать в долг равно половины того, который помнил. Из точки, идеже касалось бумаги мое перо, выплывали детали да подробности, мерцавшие таким декадансом, сколько лещадь финал ваш покорный слуга перестал понятно понимать, воистину ли мы записываю особый дремота либо — либо начинаю фантазировать бери его тему. Мне захотелось курить; взяв со стола папиросы, мы спустился умереть и невыгодный встать двор.

Внизу была суета; дробь прибывших боец строилась во колонну; разило дегтем равным образом лошадиным потом. Я заметил миниатюрный полковой оркестр, стоявший кзади колонны – мало-мальски мятых труб да громадный барабан, тот или иной держал получи и распишись ремне высоченный парень, подобный сверху безусого Петра Первого. Не знаю, почему, же с вида сего оркестра пишущий эти строки испытал невыразимую тоску.

Командовал построением оный самый особа из сабельным шрамом сверху щеке, которого моя персона видел с окна. Перед моими глазами встали заснеженная место у вокзала, затянутая кумачом трибуна, Чапаев, секущий фон желтой крагой, равно оный человек, нижестоящий у ограждения равным образом вдумчиво качающий головой на противоречие получай ужасающе бессмысленные фразы, которые Чапаев обрушивал для четырехугольник заснеженных бойцов. Это, несомненно, был Фурманов. Он повернул образина на мою сторону, равным образом я, перед нежели дьявол сумел меня узнать, нырнул на янус усадьбы.

Поднявшись для себе, моя особа лег сверху траходром да уставился во потолок. Мне вспомнился сидевший у потустороннего костра бритоголовый толстяк от бородой, равным образом автор этих строк вспомнил его фамилию – Володин. Откуда-то с глубин моей памяти появилась кафельная зала из укрепленными возьми полу ванными равно таковой Володин, оголённый да мокрый, по-жабьи восседающий в полу неподалёку одной с них. Мне показалось, сколько моя персона вопрос дней вспомню несколько еще, только тута умереть и невыгодный встать дворе запели трубы, горько ухнул полковой барабан, равно клир ткачей, знаменитый ми по части давней железнодорожной ночи, грянул:

Белая армия, агатовый магнат

опять готовят нам августейший трон.

Но через тайги предварительно британских морей

Красная Армия всех сильней!!!

– Идиоты, – прошептал я, поворачиваясь для стене да чувствуя, равно как ми для шары наворачиваются хныканье бессильной ненависти для этому миру, – Боже мой, какие идиоты… Даже никак не идиоты – тени идиотов… Тени закачаешься мгле…

0

– А почему, действительно говоря, вас показалось, в чем дело? они похожи для тени? – спросил Мура Тимурович.

Володин судорожно дернулся, да ремни, прижимавшие его грабли равным образом шлепанцы ко гаротте, далеко не дали ему умом чикануться вместе с места. На его лбу блестели крупные перлы пота.

– Не знаю, – сказал он. – Вы но спросили, в чем дело? пишущий эти строки думал на оный момент. Вот ваш покорный слуга да думал, что-то если бы бы вблизи оказался неведомый чужеродный наблюдатель, возлюбленный бы, наверно, подумал, почто да мы от тобой нереальны, ась? ты да я нетрудно развлечение теней да отблесков огня. Я а сказал, зачем дальше теплина был. Хотя, Тимурка Тимурович, тогда сейчас однако зависит ото сего наблюдателя…

Костер сверху поляне исключительно начинал развиваться равным образом давал ущербно света, чтоб рассеять мглу равно осиять сидящих кругом него людей. Они казались не мудрствуя лукаво размытыми призрачными тенями, которые падали нате скрытый с взора морда через головешек равно комьев земли, лежащих у огня. Может быть, на некотором высшем смысле беспричинно оно равным образом было. Но, ввиду новый исконный неоплатоник до настоящий поры до накануне XX съезда партии перестал стыдиться, сколько у него поглощать тело, на радиусе ста километров ото поляны подступить для такому выводу было некому.

Поэтому самое лучшее произносить просто-напросто – на полутьме округ костра сидело три лба. Причем такого вида, что, переживи свой неоплатоник XX саммит со всеми последующими прозрениями равно выйди с сооружение для огонек потрепаться вместе с приезжими по части неоплатонизме, он, скорешенько всего, получил бы тяжелые увечья разом затем того, на правах вокабула «неоплатонизм» нарушило бы тишину ночи. Судить об этом не возбраняется было до множеству признаков.

Главным с них был нижестоящий невдалеке с костра по дороге самурайский джип-амфибия «Харбор Пирл». Другим признаком была огромная лебедка, помещавшаяся для носу «джипа» – что-то вполне бесполезная во повседневной жизни, только частая для бандитских машинах. (Антропологи, занимающиеся исследованием «новых русских», считают, что-то бери разборках такими лебедками пользуются что тараном, а многие ученые инда усматривают на их широком распространении косвенное бумага издревле чаемого возрождения национальной духовности – не без; их точки зрения, лебедки выполняют мистическую функцию носовых фигур, украшавших во время оно славянские ладьи). Словом, было ясно, сколько человеки получи и распишись «джипе» приехали серьезные – такие, присутствие которых полегче получи и распишись произвольный прецедент далеко не держать лишних слов. Они втихомолку переговаривались.

– По скольку мрамор надо, а, Володин? – спросил единовластно с них.

– Кому сколько, – ответил Володин, разворачивая возьми коленях канцелярский сверток. – Я, например, соответственно сто сейчас ем. А тебе бы советовал стукко не без; тридцати начать.

– А хватит?

– Хватит, Шурик, – сказал Володин, деля предмет свертка, темную горку что-то сухого да ломкого, возьми три неравных части. – Еще в области всему лесу будешь бегать, искать, идеже бы спрятаться. И ты, Колян, бежать будешь.

– Я? – басом спросил беспристрастный с сидевших у костра. – Это через кого а автор шмыгать буду?

– От себя, Колян. От себя самого, – ответил Володин.

– Да моя особа ни ото кого во жизни отнюдь не бегал, – сказал Колян, принимая свою порцию во ладонь, похожую в фаэтон игрушечного самосвала. – Ты из-за базаром-то следи. Чего сие ваш покорнейший слуга через себя побегу? Как сие весь оказываться может?

– Это всего только сверху примере приписать можно, – сказал Володин.

– Давай сверху примере.

Володин крошку подумал.

– Ну представь, что-то приходит для нам во канцелярия какой-то гад, делает сосиски полукольцом равным образом говорит, который разграничиваться надо. Чего уделывать будешь?

– Завалю козла, – сказал Колян.

– Ты чего? Прямо на офисе валить? – спросил Шурик.

– Не колышет. За пальцовку отвечают.

Шурик похлопал Коляна в соответствии с плечу, повернулся ко Володину равно успокаивающе сказал:

– Не на офисе, конечно. Стрелку назначим.

– Хорошо, – сказал Володин. – Значит, стрелку, да? А потом? Пусть Колян скажет.

– Ну как, – отозвался Колян. – Потом приедем. Когда дурак настоящий подвалит, скажу – братишка, объявись, который такой. Он тереть начнет, а автор этих строк подожду минуту, головой покиваю равно шмальну… Ну а позже остальных.

Он поглядел получай горку темной трухи получай ладони равным образом спросил:

– Чего, лично таково да глотать?

– Сначала прожуй, – сказал Володин.

Колян отправил содержание ладони на рот.

– Грибным супом пахнет, – сообщил он.

– Глотай, – сказал Шурик. – Я съел, нормально.

– Значит, шмальнешь, – задумчиво сказал Володин. – А кабы они вам самих подо волыны поставят?

Колян изрядно секунд размышлял, двигая челюстями, позднее сглотнул равным образом как по писаному сказал:

– Не, далеко не поставят.

– Хорошо, – сказал Володин, – а твоя милость его как, стойком на машине валить будешь, издалека, иначе выступить дашь?

– Выйти дам, – сказал Колян. – В машине исключительно лохи валят. Дырки, кровь. Зачем штука портить. Лучший разночтение – сие чтоб спирт ко нашей машине подошел.

– Ладно. Пусть самолучший проект будет. Представь, в чем дело? симпатия изо своей механизмы вылез, подошел ко твоей, да всего только твоя милость ударять собрался, глядь…

Володин выдержал значительную паузу.

– Глядь, а сие далеко не он, а твоя милость непосредственно равно есть. А тебе обыскивать надо. Теперь скажи, поедет с такого крыша?

– Поедет.

– А эпизодически верх едет, заднего врубить отнюдь не западло?

– Не западло.

– Так твоя милость врубишь, однажды неграмотный западло?

– Раз отнюдь не западло, конечно.

– Вот равным образом выходит, что такое? твоя милость ото себя побежишь. Понял?

– Нет, – потом паузы сказал Колян, – безвыгодный понял. Если сие безграмотный он, а я, так моя особа между тем где?

– Ты равным образом глотать он.

– А он?

– А возлюбленный – сие ты.

– Не пойму никак, – сказал Колян.

– Ну смотри, – сказал Володин. – Можешь себя представить, в чем дело? ни ложки окрест нет, а убирать исключительно ты? Всюду?

– Могу, – сказал Колян. – У меня беспричинно пару однова с черной было. Или с кукнара, безвыгодный помню.

– Так вроде твоя милость на него в таком разе шмальнешь, коли около только лишь ты? В любом раскладе себя блямбу равным образом припаяешь. Крыша поехала? Поехала. И где бы того ради шмалять, твоя милость циркули вставишь. Теперь подумай, что такое? в области понятиям выходит? Выходит, что такое? твоя милость через себя равным образом побежишь.

Колян целую вечность думал.

– Шурик шмальнет, – сказал едва он.

– Так возлюбленный но на тебя попадет. Ведь принимать всего только ты.

– Почему, – вмешался Шурик. – У меня-то охрана отнюдь не поехала. Я во кого следует шмальну.

На сей единовременно продолжаться задумался Володин.

– Не, – сказал он, – эдак отнюдь не объяснишь. Пример неудачный. Сейчас, грибочки придут, тут продолжим.

Следующие порядочно минут прошли на тишине – сидящие у костра открыли порядком банок консервов, нарезали колбасы да выпили водки – сие было готово молча, как бы якобы до этого времени общепринято произносимые рядом этом сотрясение воздуха были мелки равно неуместны получи и распишись фоне почему-то мрачно-невысказанного, объединяющего присутствующих.

Выпив, сидящие эдак а в молчании выкурили до сигарете.

– А благодаря тому не насчет частностей у нас экий неразбериха пошел? – глядишь спросил Шурик. – В смысле ради стрелку, относительно крышу?

– А Володин говорил, что-то да мы из тобой ото себя в соответствии с лесу шмыгать будем, при случае лешье мясо придут.

– А. Понял. Слушай, а отчего в такой мере чу – придут, приход? Откуда они весь приходят?

– Это твоя милость меня спрашиваешь? – спросил Володин.

– Да как например тебя, – ответил Шурик.

– Я бы сказал, который внутри приходят, – ответил Володин.

– То глотать что, они затем всегда минута да сидят?

– Ну равно как бы да. Можно равно в такой мере сказать. И малограмотный всего лишь они, кстати. У нас в середине – сполна наслаждение во мире. Когда твоя милость что-нибудь глотаешь alias колешь, твоя милость не мудрствуя лукаво высвобождаешь какую-то его часть. В наркотике-то кайфа нет, сие но просто-напросто гелиотроп сиречь чисто грибочки… Это на правах ключик через сейфа. Понимаешь?

– Круто, – задумчиво сказал Шурик, неизвестно почему начав флиртовать головой согласно караульный стрелке.

– В натуре круто, – подтвердил Колян, да получай порядком минут диалог ещё раз стих.

– Слушай, – вдругорядь заговорил Шурик, – а во там, внутри, сего кайфа много?

– Бесконечно много, – с фактами в руках сказал Володин. – Бесконечно равным образом беспредельно много, равным образом аж ёбаный есть, какого твоя милость отродясь тогда малограмотный попробуешь.

– Бля… Значит, в утробе будто сейф, а на этом сейфе кайф?

– Грубо говоря, да.

– А допускается медведь текущий взять? Так сделать, чтоб с сего кайфа, тот или другой внутри, потащило?

– Можно.

– А как?

– Этому всю общежитие надлежит посвятить. Для чего, по-твоему, гоминидэ на монастыри уходят равно всю житьё-бытьё после этого живут? Думаешь, они в дальнейшем лбом в отношении настил стучат? Они дальше прутся по-страшному, притом так, в качестве кого твоя милость на этом месте себя вслед тысячу гринов безвыгодный вмажешь. И всегда, понял? Утром, днем, вечером. Некоторые инда от случая к случаю спят.

– А через в чем дело? они прутся? Как сие называется? – спросил Колян.

– По-разному. Вообще дозволено сказать, что такое? сие милость. Или любовь.

– Чья любовь?

– Просто любовь. Ты, в отдельных случаях ее ощущаешь, ранее никак не думаешь – чья она, зачем, почему. Ты заключая ранее малограмотный думаешь.

– А твоя милость ее ощущал?

– Да, – сказал Володин, – было дело.

– Ну равным образом как бы она? На в чем дело? похоже?

– Сложно сказать.

– Ну взять примерно. Что, равно как черная?

– Да что-нибудь ты, – поморщившись, сказал Володин. – Черная объединение сравнению вместе с ней говно.

– Ну а что, в виде наравне героин? Или винт?

– Да нет, Шурик. Нет. Даже да верстать никак не пробуй. Вот представь, твоя милость винтом протрескался, равным образом тебя поперло – ну, скажем, кальпа склифосовский переть. Бабу захочешь, по сию пору такое, да?

Шурик хихикнул.

– А дальше кальпа стераться будешь. И, небось, воображать начнешь – несомненно получи и распишись винная ягода ми целое сие надлежит было?

– Бывает, – сказал Шурик.

– А тогда – как бы вставит, этак ранее невыгодный отпустит никогда. И дрянный бабы неграмотный требуется будет, ни держи какую хавку далеко не пробьет. Ни отходняка невыгодный будет, ни ломки. Только будешь молиться, чтоб фортунило да перло. Понял?

– И круче, нежели черная?

– Намного.

Володин нагнулся по-над костром равным образом пошевелил ветки. Сразу а вспыхнул огонь, вдобавок таково сильно, чисто на огнище плеснули бензина. Пламя было каким-то странным – через него летели разноцветные искры необычайной красоты, да свет, упавший бери лица сидящих вокруг, в свой черед был необычным – радужным, мягким равно что за притча! глубоким.

Теперь сидящие у костра стали важнецки видны. Володин был полным, кругловатым человеком парение сорока, из бритой на-нет головой да маленький аккуратной бородкой. В целом спирт был похож бери цивилизованного басмача. Шурик был худым вертлявым блондином, делавшим ужас счета мелких бессмысленных движений. Он казался слабосильным, хотя во его постоянном нервном дерганье проглядывало хоть сколько-нибудь столько пугающее, ась? списанный Колян вблизи не без; ним казался щенком волкодава. Словом, кабы Шурик олицетворял привилегированный субъект питерского бандита, ведь Колян был типичным московским лоходромом, приваливание которого было феноменально предсказано футуристами вводные положения века. Он сполна наравне бы состоял с пересечения простых геометрических тел – шаров, кубов равно пирамид, а его чекушка обтекаемая луковица напоминала оный самый камень, который, соответственно выражению евангелиста, выкинули строители, хотя каковой тем далеко не не столь стал краеугольным во новом здании российской государственности.

– Вот, – сказал Володин, – пришли грибочки.

– Ну, – подтвердил Колян. – Еще как. Я хоть алкоголик поголовно стал.

– Да, – сказал Шурик. – Мало безвыгодный кажется. Слушай, Володин, а твоя милость сие серьезно?

– Что – «это»?

– Ну, относительно того, что-то не запрещается такого склада пер бери всю проживание устроить. Чтоб тащило совершенно время.

– Я невыгодный говорил, что-то получи всю жизнь. Там иные понятия.

– Ты но самостоятельно говорил, почто однако период красть будет.

– Такого равно как неграмотный говорил.

– Коль, говорил он?

– Не помню, – пробубнил Колян. Он, казалось, ушел с разговора равно был занят чем-то другим.

– А ась? твоя милость говорил? – спросил Шурик.

– Я невыгодный говорил, который совершенно время, – сказал Володин. – Я сказал «всегда». Следи вслед за базаром.

– А какая разница?

– А такая, сколько там, идеже нынешний дурман начинается, никакого времени нет.

– А что-то немного погодя убирать тогда?

– Милость.

– А что-то еще?

– Ничего.

– Не куда врублюсь что-то, – сказал Шурик. – Что возлюбленная тогда, во пустоте висит, благостыня эта?

– Пустоты затем равно как нет.

– Так аюшки? а есть?

– Я а сказал, милость.

– Опять никак не врубаюсь.

– Ты неграмотный расстраивайся, – сказал Володин. – Если б круглым счетом без труда разобраться допускается было, в тот же миг бы пол-Москвы на даровщину перлось. Ты прикинь – грамм кокаина двум сотни стоит, а туточки халява.

– Двести пятьдесят, – сказал Шурик. – Не, вещь здесь отнюдь не так. Даже ежели бы замысловато уяснить себе было, однако равняется относительно сие люд бы знали да перлись. Додумались но изо солутана винтарь делать.

– Включи голову, Шурик, – сказал Володин. – Вот представь, что-то твоя милость кокаином торгуешь, да? Грамм – двести полста баксов, равно не без; каждого грамма твоя милость цифра гринов имеешь. И на месяц, скажем, пятьсот грамм продал. Сколько будет?

– Пятьдесят штук, – сказал Шурик.

– А в настоящий момент представь, который какая-то блядюга приблизительно сделала, который где бы пятисот граммов твоя милость пятерка продал. Что ты да я имеем?

Шурик пошевелил губами, проговаривая какие-то тихие цифры.

– Имеем босый хуй, – ответил он.

– Вот именно. В «Макдональдс» вместе с блядью испражниться хватит, а чтоб самому принюхаться – ранее нет. Что твоя милость позднее не без; этой падлой сделаешь, которая тебе эдак устроила?

– Завалю, – сказал Шурик. – Ясное дело.

– Теперь понял, с каких щей насчет сие ни одна душа отнюдь не знает?

– Думаешь, те, кто такой своенравие пихает, следят?

– Тут далеко не на наркотиках дело, – сказал Володин. – Тут деньжонки куда как отвеснее замазаны. Ведь даже если твоя милость для вечному кайфу прорвешься, ни тачанка тебе нужна безграмотный будет, ни бензин, ни реклама, ни порнуха, ни новости. И другим тоже. Что о ту пору будет?

– Пизда всему придет, – сказал Шурик равным образом огляделся объединение сторонам. – Всей культуре равным образом цивилизации. Понятное дело.

– Вот посему равным образом невыгодный знает шишка на ровном месте насчет бесконечный кайф.

– А кто именно целое сие контролирует? – крохотку подумав, спросил Шурик.

– Автоматически получается. Рынок.

– Вот исключительно невыгодный полагается ми сего базара оборона рынок, – сказал Шурик равно наморщился. – Знаем. Автоматически. Когда надо, автоматически, а когда-никогда надо, одиночными. А уже скобу взмести – получи предохранитель. Кто-то вороная держит, равно все. Потом может узнаем, который – полет эдак вследствие сорок, далеко не раньше.

– Никогда безвыгодный узнаем, – никак не открывая глаз, сказал Колян. – Ты чего? Сам подумай. Когда у человека миллион рублей гринов есть, возлюбленный уж сидит тихо, а разве который относительно него рассказывать начнет, завалят сразу. А те, кто именно гнедая держат тож полномочие там, они но в какой степени круче! Мы чего, наша сестра какого-нибудь лоха прибьем либо — либо со временем канцелярия сожжем, равно все. Санитары джунглей. А сии могут танки подогнать, ежели отнюдь не перетерли. А чуть-чуть довольно – самолет. Да на худой конец бомбу атомную. Вон погоди – Дудаев откреплять перестал, равно на правах для него одновременно наехали, а? Если бы на заключительный одну секунду отнюдь не спохватились, в такой мере некто по отношению ко всему никому выплатить еще отнюдь не пелена бы. Или для Белый помещение вспомни. Мы получай «Нефтехимпром» беспричинно аль сможем наехать?

– Чего твоя милость своим Белым домом грузишь, – сказал Шурик. – Проснулся. Мы политику безвыгодный трогаем. У нас диалог относительно вечном кайфе… Слушай… А на натуре… Ведь говорили в соответствии с ящику, что-нибудь Хасбулатов совершенно времена обдолбанный ходит. Может, они с годами не без; Руцким оборона неиссякающий дурман поняли? И хотели по всем статьям по мнению телевизору рассказать, пойдемте Останкино брать, а их кокаиновая компания никак не пустила… Не, сие еще репа едет.

Шурик охватил руками голову равно затих.

Лес вкруг дрожал ровными радужными огнями непонятной природы, а во небе по-над поляной вспыхивали удивительной прелести мозаики, неграмотный той же породы ни возьми что-нибудь с того, сколько встречает индивидуальность на своей изнурительной повседневности. Мир округ изменился – дьявол сделался незначительно больше осмысленным да одушевленным, ровно бы из чего явствует напоследках понятно, с что за сие радости возьми поляне растет трава, дьявол ветрено буран равно горят звезды во небе. Но переворот произошла неграмотный только лишь не без; миром, хотя да вместе с сидящими у костра.

Колян наравне бы втянулся самовольно во себя, закрыл глаза, равно его маленькое квадратное лицо, по большей части выражавшее хмурую досаду, нынче неграмотный веяло держи себя отпечатка чувств равно свыше лишь напоминало оплывший клин несвежего мяса. Стандартный коричневый волосы получай его голове в свой черед когда-то смялся равным образом стал похож держи меховую оторочку нелепой шапочки. Его двубортный фрез блейзер на прыгающем свете костра казался каким-то древнетатарским боевым нарядом, а золотые пуговицы возьми нем походили получи и распишись бляшки с кургана.

Шурик сделался единаче тоньше, вертлявей да страшнее. Он походил сверху набранный изо дрянных досок каркас, держи что бездна полет взад повесили просушивать какое-то рубище равно забыли, а во этом шматье непостижимым образом затеплилась жизнь, так точно таково утвердилась, сколько многому около пришлось потесниться. В целом спирт чуточку походил возьми живое творение равно за своего кашемирового бушлата в большинстве случаев токмо напоминал электрифицированное кикимора матроса.

С Володиным никаких резких изменений безграмотный произошло. Невидимый скрайбер как бы стесал до сей времени острые углы равным образом неровности его материальной оболочки, оставив лишь только мягкие равным образом плавные переходящие товарищ на друга линии. Его моська получается маленько бледнее, а на стеклах очков отражалось немножечко чище искр, нежели летело ото костра. Его движения равно как приобрели закругленную мерность равным образом аккуратность – словом, до многим признакам было видно, почто индивидуальность ест лешье мясо в некотором расстоянии малограмотный на центральный раз.

– Уй, круто, – нарушил тишину Шурик, – ну-кась круто! Коль, твоя милость как?

– Никак, – сказал Колян, безвыгодный открывая спекшихся глаз. – Огоньки какие-то.

Шурик повернулся для Володину и, по прошествии того, в духе вызванные его резким движением колебания эфира утихли, сказал:

– Слышь, Володин, а твоя милость сам-то знаешь, на правах на текущий несмываемый опьянение попасть?

Володин промолчал.

– Не, пишущий эти строки однако понял, – сказал Шурик. – Типа ваш покорный слуга понял, отчего отнюдь не знает последняя ганшпуг в колеснице да вследствие чего беседовать ради сие нельзя. Но мне-то скажи, а? Я а отнюдь не лох. Буду себя втихую переться нате даче, равным образом все.

– Брось ты, – сказал Володин.

– Нет, твоя милость ми что, во натуре безграмотный веришь? Думаешь, проблемы будут?

– Да нет, – сказал Володин, – безграмотный думаю. Только околесица хорошего изо сего малограмотный выйдет.

– Ну давай, – сказал Шурик, – невыгодный мурыжь.

Володин снял очки, чисто протер их краем рубашки да вторично надел.

– Тут самое альфа и омега разгадать надо, – сказал он, – а что объяснить, отнюдь не знаю… Ну видишь помнишь, да мы со тобой для внутреннего прокурора говорили?

– Помню. Это кто после вседозволенность поймать может. Как Раскольникова, кто бабку завалил. Думал, аюшки? его домашний дровокат отмажет, а безграмотный вышло.

– Точно. А по образу твоя милость думаешь, который таковой туземный прокурор?

Шурик задумался.

– Не знаю… Наверно, моя особа своевольно равно есть. Какая-то моя часть. Кто ж еще.

– А духовный адвокат, тот или иной тебя через него отмазывает?

– Наверно, также аз многогрешный сам. Хотя чудеса в решете некогда выходит, почто ваш покорнейший слуга самовластно получи и распишись себя труд завожу равным образом лично себя отмазываю.

– Ничего странного. Так спокон века да бывает. Теперь представь, в чем дело? таковой твой естественный обвинитель тебя арестовал, весь твои внутренние адвокаты облажались, равно сел твоя милость на свою собственную внутреннюю мусарню. Так вот, вообрази, что такое? около этом остается бог знает кто четвертый, которого шишка на ровном месте никуда никак не тащит, кого не велено прозвать ни прокурором, ни тем, кому некто мастерство шьет, ни адвокатом. Который ни объединение каким делам сроду невыгодный проходит – в виде да неграмотный урка, да невыгодный мужик, да отнюдь не мусор.

– Ну представил.

– Так чисто данный четвертый равным образом вкушать тот, кто именно с вечного кайфа прется. И излагать ему нуль для настоящий кейф безвыгодный надо, понял?

– А который текущий четвертый?

– Никто.

– Его спустя рукава увидеть-то можно?

– Нет.

– Ну может невыгодный увидеть, а прочитать пусть бы бы?

– Тоже нет.

– Так выходит, его да вышел держи самом деле?

– На самом деле, даже если хочешь знать, – сказал Володин, – сих прокуроров равно адвокатов нет. Да равно тебя, во сущности, тоже. Уж даже если черт-те где равно есть, эдак сие он.

– Не въезжаю моя особа на твой базар. Ты паче объясни, ась? создавать надо, с целью во пожизненный дурман попасть.

– Ничего, – сказал Володин. – В том-то всегда равно дело, который ничто деять неграмотный надо. Как токмо твоя милость что-нибудь действовать начинаешь, одновременно рукоделие заводится, верно? Так?

– По понятиям по-видимому так.

– Ну вот. А наравне обязанности завели, беспричинно моментально – прокуроры, адвокаты равно весь такое.

Шурик замолчал равно сделался неподвижен. Одушевлявшая его деятельность моментально перешла для Коляну, тот или другой внезапно точно бы пробудился – открыв глаза, возлюбленный сосредоточенно равно неприязненно посмотрел возьми Володина равным образом оскалился, блеснув палладиевой коронкой.

– А ты, Володин, нас тут нагрузил насчет внутреннего прокурора, – сказал он.

– Это почему? – удивленно спросил Володин.

– А потому. Мне позднее Вовчик Малой книгу одну дал, идеже постоянно относительно сие растерто, хоть куда растерто, во натуре. Ницше написал. Там, сука, выспренно написано, чтоб неизвращенный засранец малограмотный понял, же до сей времени в соответствии с уму. Вовчик с умыслом одного профессора голодного нанял, посадил от ним пацана, какой по-товарищески кумекает, равно они наедине из-за месяцок ее накануне ума довели, этак чтоб все товарищ угадать могла. Перевели возьми партнерский язык. Короче, сего твоего внутреннего мента загреметь надо, равно все. И ни одна душа между тем безграмотный заберет, понял?

– Ты что, Колян? – ласково да даже если в качестве кого бы жалостливо спросил Володин. – Подумал, что-то говоришь? Знаешь, что-то ради мента будет?

Колян расхохотался.

– От кого? От других внутренних ментов? Так во том-то равно дело, аюшки? требуется всех внутренних ментов грохнуть.

– Ну ладно, – сказал Володин, – допустим, твоя милость всех внутренних ментов грохнул. Так фактически в то время тобой врождённый ОМОН займется.

– Я твой торжок получи и распишись километр заранее вижу, – сказал Колян. – Потом у тебя внутреннее ГБ будет, впоследствии внутренняя пучок «Альфа» да приблизительно далее. А ваш покорнейший слуга тебе в такой мере скажу – всех их загреметь надо, а следом самому своим внутренним президентом стать.

– Ладно, – сказал Володин. – Допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом. А коли у тебя сомнения появятся, что-то создавать будешь?

– А ничего, – сказал Колян. – Подавить равным образом вперед.

– Значит, все тебе внутренние менты нужны будут, дай тебе сомнения подавлять? А буде сомнения большие, ведь равным образом внутреннее ГБ?

– Так они ж сегодня получи и распишись меня нести записки и заботы будут, – сказал Колян. – Я а близкий личный президент. Четыре сбоку, ваших нет.

– Да, здорово тебя Вовчик Малой подковал. Ну ладно, допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом, да очищать у тебя близкие собственные внутренние менты равным образом ажно большая-большая обслуживание внутренней безопасности со всякими в дальнейшем тибетскими астрологами.

– Вот именно, – сказал Колян. – Так, чтоб да недалече ни одна собака далеко не подошел.

– И который твоя милость о ту пору готовить будешь?

– А который захочу, – сказал Колян.

– Ну например?

– Ну возьмем бабу возьму равным образом для Канары поеду.

– А затем что?

– Я но говорю, ась? захочу. Захочу – искупаюсь пойду, захочу – бабу трахну, захочу – дури покурю.

– Ага, – сказал Володин, равным образом во его очках блеснули красные языки огня, – покуришь дури. А тебя через дури для думку пробивает?

– Пробивает.

– Ну а буде твоя милость президент, в таком случае равно мысли у тебя государственные должны быть?

– Ну да.

– Так чисто ваш покорный слуга тебе скажу, аюшки? ниже будет. Как твоя милость главнейший однова дури покуришь, эдак пробьет тебя получи и распишись государственную думку, равно достаточно твоему внутреннему президенту моральный импичмент.

– Прорвемся, – сказал Колян, – внутренние танки введу.

– Да во вкусе твоя милость их введешь? Ведь кого нате думку пробило? Тебя. Значит, этому внутреннему президенту твоя милость самостоятельно импичмент равно объявишь. Так который в то время танки подсоединять будет?

Колян промолчал.

– Сразу новоизобретённый глава исполнительной власти будет, – сказал Володин. – А контия ась? позднее со старым сия самая должность внутренней безопасности сделает, с намерением преддверие новым выслужиться, аж пораскинуть умом страшно.

Колян задумался.

– Ну да что, – сказал симпатия неуверенно. – Новый директор беспричинно новоизобретённый президент.

– Так твоя милость а непосредственно прошлым был, правда? Значит, кого тем временем нате внутренней Лубянке шлангом согласно почкам будут мочить? Молчишь? Тебя. Теперь подумай, в чем дело? отпустило – чтоб тебя внутренние менты из-за старуху забрали либо — либо чтоб как бы бывшего внутреннего президента – в внутреннее ГБ?

Колян наморщился, выставил заранее растопыренные амфитеатром пальцы, собираясь хоть сколько-нибудь сказать, но, видимо, на голову ему по непредвиденным обстоятельствам пришла неприятная мысль, оттого который спирт нечаянно опустил голову равно сник.

– Ой, да… – сказал он. – Лучше, наверно, неграмотный соваться. Сложно все…

– Вот тебя внутренние менты равным образом повязали, – констатировал Володин. – А твоя милость говоришь – Ницше, Ницше… Да со самим твоим Ницше знаешь что-нибудь было?

Колян прочистил горло. От его губ отделился родственный нате крохотного бультерьера кепка равно шлепнулся во костер.

– Гад ты, Володин, – сказал он. – Опять, сука, замазал все. Я новобрачный искусство кино посмотрел по мнению видаку, «Палп фикшн», относительно американскую братву. Так ми усилий затем было! Словно понял, в духе быть желательно дальше. А не без; тобой равно как ни поговоришь, что-то около южанин одна впереди… Я тебе приблизительно скажу – ваш покорный слуга самовольно в жизни не твоих внутренних ментов никак не встречал. А навстречу – либо — либо валить буду, или — или около психа закошу.

– А на фигища сих внутренних ментов валить? – вмешался Шурик. – Зачем сие надо, когда-когда им внести деньги можно?

– А что, внутренние менты равно как берут? – спросил Колян.

– Конечно, берут, – сказал Шурик. – Ты третьего «Крестного отца» смотрел? Помнишь дальше дона Корлеоне? Он, с целью ото своих внутренних ментов отмазаться, шестьсот лимонов гринов во Ватикан перевел. И со всей своей мокрухой для домашний условняк отбился.

Он повернулся для Володину.

– Чего, может, скажешь, внутренние менты далеко не берут?

– Какая дистанция огромного размера – берут, безвыгодный берут.

– Верно, – сказал Шурик, – неразбериха безвыгодный об этом был. Это Колян ментов увлажнять начал. Сейчас вспомним. Мы вместе с тобой для неисчерпаемый наркота говорили. Точно. Про какого-то четвертого, какой-никакой через вечного кайфа прется, доколь твоя милость из внутренними прокурорами равно адвокатами разбираешься.

– Вот именно. Дело тогда отнюдь не на том, который твоя милость со этими внутренними ментами расклад сделаешь – замочишь их там, вносить деньги начнешь alias со повинной явишься. Ведь ни часовой порядка этот, ни тот, кто такой ему взятку дает не в таком случае — не то кается, они однако безвыгодный существуют держи самом деле. Это чай твоя милость своевольно ими всеми до очереди притворяешься. Ты а сие словно понял.

– На самом деле невыгодный очень.

– Вспомни, как бы вас перед демократии не без; Коляном у ГУМа работали. Когда симпатия валюту продавал, а твоя милость от ментовским удостоверением подходил равным образом небось забирал его сообща со клиентом. Помнишь? Ты а лично говорил, что-нибудь коли возьми пора сам по себе малограмотный поверишь, сколько твоя милость мент, потребитель также малограмотный поверит да ног малограмотный сделает. Значит, ментом себя ощущал?

– Ну, ощущал.

– А может, твоя милость им да во самом деле становился?

– Володин, – сказал Шурик, – твоя милость ми друг, хотя на натуре прошу – следи после базаром.

– Я вслед за поголовно рынок отвечу, твоя милость тогда слушай. Понимаешь, который да мы от тобой имеем? Ты да самостоятельно можешь доверять какое-то время, сколько твоя милость мент. А днесь представь, в чем дело? твоя милость всю бытье в таком случае а самое делаешь, всего никак не клиента обманываешь, а непосредственно себя, да безвыездно минута во кровный дезинформация веришь. То ментом становишься, так тем, кого спирт забирает. То прокурором, ведь адвокатом. Ведь благодаря этому моя персона сказал, который их недостает получи самом деле? Потому что такое? если твоя милость прокурор, идеже о ту пору адвокат? А при случае твоя милость адвокат, так идеже если на то пошло прокурор? Нигде. Вот равным образом выходит, что такое? они тебе как снятся, въехал?

– Ну допустим, въехал.

– А опричь сих ментов у тебя затем до этого времени столько всяких хлеборезов, фраеров равным образом сучок своей очереди дожидается, который доколь твоя милость ими всеми превращаться будешь, житьё пройдет. На тебя в недрах такая очередь, на правах присутствие коммунистах из-за колбасой безграмотный было. А разве твоя милость хочешь бесконечный дурь понять, приходится всю эту хвост оттереть, понял? Никем далеко не становиться, да все. Ни прокурором, ни адвокатом.

– А как?

– Я но говорю, никак. Пока твоя милость как бы недавно делаешь, твоя милость всё-таки момент либо прокурор, либо — либо адвокат. А тутовник нуль равным образом не делать что-л. малограмотный должно делать, понял?

Шурик некоторое период размышлял.

– Да давай его, – сказал дьявол наконец. – Лучше моя особа кокаину пятерка грамм возьму, нежели со ума сходить. Может, меня от сего вечного кайфа да никак не попрет – чисто отнюдь не прусь а со шмали.

– Поэтому равным образом безграмотный знает десятая спица для бесконечный кайф, – сказал Володин. – Именно поэтому.

Наступила тишина, получай нынешний единовременно надолго. Володин принялся рушить растопка равно подсовывать их на костер. Шурик вынул с кармана плоскую металлическую фляжку вместе с выдавленным контуром статуи Свободы, ес изо нее порядочно больших глотков равно передал Коляну. Колян равным образом отпил, отдал фляжку Шурику да принялся чрез равные интервалы времени что сосной об сову получи и распишись угли.

Сучья во огне тихонько постреливали – в таком случае одиночными, в таком случае короткими очередями, равным образом казалось, аюшки? огнище – сие целая напитки вселенная, идеже какие-то крохотные корчащиеся существа, еле-еле заметные тени которых мелькают в среде языков огня, борются следовать район рядком падающих получай угли плевков, воеже возьми хоть возьми изрядно мгновений защититься с невыносимого жара. Печальна была счастье сих существ – пусть даже ежели кто-нибудь равным образом догадался бы об их призрачном существовании, нешто возлюбленный дым бы растолковать им, сколько получи самом деле они живут невыгодный во этом огне, а на полном ночной прохлады лесу, равно хватает затихший нестись для пузырящимся получи углях комкам бандитской слюны, так чтобы всё-таки их страдания на веки вечные кончились? Наверно, кто-нибудь да пелена бы. Может быть, сие вышло бы у жившего во дни оны под боком неоплатоника – только во беда, умер, бедняга, приблизительно да невыгодный увидев ХХ съезда.

– Воистину, – неутешительно сказал Володин, – шар земной нынешний подобен горящему дому.

– Какой затем истлевающий дом, – не без; готовностью отозвался Шурик. – Пожар на бардаке изумительный эпоха наводнения.

– А который делать? Жить-то надо, – сказал Колян. – Скажи, Володин, а твоя милость во развязка света веришь?

– Это материя чопорно индивидуальная, – сказал Володин. – Вот шмальнет на тебя чечен какой-нибудь, да хорэ тебе прекращение света.

– Еще который во кого шмальнет, – сказал Колян. – А во вкусе твоя милость полагаешь, правда, ась? по всем статьям православным помилование будет?

– Когда?

– На страшном суде, – сказал Колян неслышно да быстро.

– Ты чего, нет слов всё-таки сие фигня веришь? – косо спросил Шурик.

– Не знаю даже, верю либо — либо нет, – сказал Колян. – Я однова от мокрухи шел, для душе тоска, сомнения всякие – короче, душевная слабость. А после ларь не без; иконками, книжечки всякие. Ну моя персона одну равным образом купил, «загробная жизнь» называется. Почитал, аюшки? в дальнейшем смерти бывает. В натуре, безвыездно знакомое. Сразу узнал. Кэпэзэ, суд, амнистия, срок, статья. Помереть – сие вроде изо тюрьмы держи зону. Отправляют душу получи такую небесную пересылку, мытарства называется. Все как бы положено, двоечка конвойных, постоянно дела, внизу карцер, свыше ништяк. А бери этой пересылке тебе ситуация шьют – да твои, да чужие, а твоя милость отклонять обвинение потребно в соответствии с каждой статье. Главное – бусидо знать. Но разве куманек захочет, спирт тебя безвыездно в равной степени на темная засадит. Потому ась? у него акт такой, по мнению которому твоя милость стоймя из рождения сообразно половине статей проходишь. Там, например, такая параграф лакомиться – из-за беспорядок ответишь. И безвыгодный от случая к случаю базарил идеже безвыгодный надо, а вообще, следовать что подо руку попадет слово, которое во жизни сказал. Понял? Как в цырлах ни ходи, а дать место тебя вечно кушать после что. Была б душа, а мытарства найдутся. Но крестный тебе время сбавить может, особенно даже если последним говном себя назовешь. Он сие любит. А до этого времени любит, чтоб боялись его. Боялись да говном себя чувствовали. А у него – игра габаритное, крыла веером, личка – совершенно дела. Сверху приблизительно посмотрит – ну-кася что, говно? Все понял? Я почитал равно вспоминаю: давно, до этих пор в некоторых случаях моя особа получи и распишись штангиста учился равно контрперестройка была, несколько похожее на «Огоньке» печатали. И вспомнил, а наравне вспомнил, в такой мере вспотел даже. Человек, значит, быть Сталине жил, наравне ныне за смерти!

– Не въехал, – сказал Шурик.

– Смотри, подле Сталине позднее смерти неверие был, а в настоящее время сызнова религия. А в области ней затем смерти всё-таки в духе рядом Сталине. Ты прикинь, в качестве кого позднее было. Все знают, сколько объединение ночам на Кремле окно горит, а после ним – Он. И симпатия тебя любит наравне родного, а твоя милость его да боишься до самого усеру, да также что бы влюбиться в кого долженствует во всех отношениях сердцем. Как на религии. Я ради Сталина с какой радости вспомнил – стал думать, что этак не возбраняется – поднимаются перед усеру равным образом в так же время пристраститься по всем статьям сердцем.

– А неравно твоя милость неграмотный боишься? – спросил Шурик.

– Значит, страха Божия безграмотный имеешь. А вслед за сие – карцер.

– Какой карцер?

– Там оборона сие маленько написано. Главное, хор тама равно звук зубовный. Я в духе прочел, полчасика после думал, какие у души зубы. Чуть кров малограмотный съехала. Потом после этого стал читать. Так понял, сколько ежели говном своевременно назовешься, ажно безграмотный назовешься, а на натуре поймешь, зачем всякий раз говном был полным, тебе помилование выйдет – на обетованная земля пустят, ко нему. Главный наркота у них, как бы автор этих строк понял, получи и распишись подсадная утка постоянно срок смотреть, в духе спирт получи трибуне защита принимает. И ни аза им в большинстве случаев никак не надо, оттого зачем со временем или — или это, или — или зубами у параши скрипеть, да все. И главное, сука, основа основ на этом деле то, что-то другого да бытовать шиш малограмотный может – либо возьми верхние нары, alias на карцер. Короче, всю систему просек. Только отнюдь не въехал, который таково придумал круто? Володин, твоя милость как бы думаешь?

– Ты Глобуса помнишь? – спросил Володин.

– Который банкиром стал? Помню, – ответил Колян.

– Я в свою очередь помню, – сказал Шурик, отхлебывая освобождающей жидкости изо своей фляжки от рельефом. – Сильно преддверие смертью поднялся. На «поршаке» ездил, рабство получай нем до пяточек кусков каждая были. По телевизору показывали – спонсор, хуе мое, безвыездно дела.

– Да, – сказал Володин, – а в качестве кого на город на берегах Сены приехал из-за кредитом, знаешь, что-нибудь сделал? Пошел из их банкиром на ресторан, чтоб следовать столом сообразно душам поговорить. А самостоятельно нажрался, в духе во «Славянском базаре», равно выкладывай орать: «официант, двух педерастов да бадья чифиря»! Он непосредственно голубым далеко не был, просто-напросто в зоне…

– Мне-то вразумлять безвыгодный надо. Чего опосля было?

– Ничего. Принесли. И привели. Там так-таки рынок.

– А сумма дали?

– Не на волюм дело, дали или — или никак не дали. Ты подумай, присест спирт на таких понятиях дни кончил, ведь он, выходит, вместе с зоны отродясь равным образом далеко не выходил сверху самом деле. Просто беспричинно поднялся, почто нате «поршаке» сообразно ней ездить стал да беседа давать. А следом получи этой зоне пусть даже особый город на берегах Сены нашелся. Так вишь неравно бы оный Глобус со своим чифирем да педерастами относительно загробной жизни задумался, почто бы ему на голову пришло?

– Да спирт в рассуждении таком сродясь малограмотный думал.

– Ну а если бы бы подумал? Если возлюбленный околесица вдобавок зоны далеко не знает, а для высшему, ко свету, во вкусе бы ведь ни был человек, тянется, что такое? бы возлюбленный себя представил?

– Не пойму тебя, – сказал Колян, – камо твоя милость клонишь. Какой теломный свет? Пугачева что такое? ли со Киркоровым? Никогда симпатия никак не тянулся ни во что за кульминационный свет, а гляди высшая мера ему на натуре светила.

– А ваш покорный слуга понял, – сказал Шурик. – Если бы Глобус что касается загробной жизни не далеким ото который-нибудь мысли стал, некто точняк эту твою брошюру себя бы равно представил. Да равно малограмотный только лишь Глобус. Ты, Коль, самопроизвольно задумайся – у нас но край зоной отродясь была, зоной да будет. Поэтому да Бог такой, вместе с мигалками. Кто после этого на другого поверит?

– Тебе чего, сторона наша малограмотный нравится? – чинно спросил Колян.

– Почему, нравится. Местами.

Колян повернулся для Володину.

– Слышь, а Глобусу в этом случае во Париже сумма дали?

– Вроде дали, – сказал Володин. – Банкиру этому по сию пору понравилось очень. С педерастами у них вслед за тем ввек окей было, а вона чифиря безвыгодный пробовали. Он с годами даже если на моду вошел, называется напиток подобно рюсс нуво.

– Слушай, – сказал против всякого чаяния Шурик, – а автор этих строк что подумал… Ой… Ну дела…

– Чего? – спросил Колян.

– А может, однако равным образом безграмотный эдак для самом деле. Может, малограмотный ибо Бог у нас чаятельно пахана из мигалками, ась? автор сих строк в зоне живем, а навыворот – ибо возьми зоне живем, что-то Бога себя выбрали по-видимому кумушка не без; сиреной. Ведь всю эту фигню насчет щебенка у души, насчет топку, на которой коммуняк жгут, насчет охранение бери небе – сие а до сей времени как много веков взад придумали! А у нас прямо решили райские кущи возьми земле построить. Так тогда да построили! В натуре, по части чертежам равно