Чапаев да несерьёзность

Викта Пелевин

Чапаев да Пустота

Глядя бери лошадиные морды равно лица людей,

для необъятный активный поток, расшевеленный

моей подобру равно мчащийся во никуда за багровой

закатной степи, моя особа не раз думаю:

идеже Я на этом потоке?

Чингиз Хан

Имя действительного автора этой рукописи, созданной во первой половине двадцатых годов на одном с монастырей Внутренней Монголии, по мнению многим причинам невыгодный может фигурировать названо, равно симпатия печатается лещадь фамилией подготовившего ее ко публикации редактора. Из оригинала исключены описания ряда магических процедур, а в свою очередь значительные в области объему записки повествователя в рассуждении его жизни во дореволюционном Петербурге (т.н. «Петербургский Период»). Данное автором жанровое дефиниция – «особый взмыв свободной мысли» – опущено; его следует, согласно всей видимости, понимать в качестве кого шутку.

История, рассказываемая автором, интересна вроде психологичный дневник, обладающий неподалёку несомненных художественных достоинств, да ни во коей мере безграмотный претендует сверху как бы большее, хоть бы при случае составитель равно берется судить предметы, которые, получи выше- взгляд, далеко не нуждаются ни во каких обсуждениях. Некоторая лихорадочность повествования объясняется тем, сколько целью написания сего текста было малограмотный основание «литературного произведения», а фиксирование механических циклов сознания вместе с целью окончательного излечения через эдак называемой внутренней жизни. Кроме того, во двух иначе трех местах доксограф пытается верней лично установить получай рассудок читателя, нежели приказать его разобрать обычный изваянный изо слов фантом; ко сожалению, каста загадка усердствовать проста, дай тебе такие попытки могли увенчаться успехом. Специалисты в области литературе, вероятно, увидят во нашем повествовании общей сложности всего лишь обычный продукция модного во последние годы критического солипсизма, однако подлинная многоценность сего документа заключается во том, сколько дьявол является первой на вселенский культуре попыткой отбить художественными средствами незапамятный монгольский сказание по части Вечном Невозвращении.

Теперь как например порядком слов касательно главном действующем лице книги. Редактор сего текста единою прочел ми пятистишие поэта Пушкина:

И надутый год, во каковой пало столько

Отважных, добрых да прекрасных жертв,

Едва оставил видеопамять насчёт себя

В некоторый безыскусственный пастушьей песне,

Унылой равно приятной.

В переводе бери монгольский оборот «отважная жертва» важно странно. Но тогда малограмотный поле окунаться во эту тему – наша сестра только лишь хотели сказать, почто последние три строки сего стихотворения во полной мере могут состоять отнесены для истории Василия Чапаева.

Что знают в ту же минуту об этом человеке? Насколько я можем судить, во народной памяти его отражение приобрел подобно как мифологические черты, да во русском фольклоре Чапаев является чем-то видать знаменитого Ходжи Насреддина. Он смелый бесконечного количества анекдотов, основанных для известном фильме тридцатых годов. В этом фильме Чапаев представлен красным кавалерийским командиром, каковой сражается от белыми, ведет длинные задушевные пересуды со своим адъютантом Петькой равно пулеметчицей Анкой да на конце тонет, пытаясь переехать реку Яик нет слов эпоха атаки белых. Но для жизни реального Чапаева сие отнюдь не имеет никакого отношения, а коли равным образом имеет, в таком случае подлинные материал неузнаваемо искажены домыслами равно недомолвками.

Вся сия неразбериха связана из книгой «Чапаев», которая была в ранний раз напечатана одним с парижских издательств в французском языке на 0923 году равно со странной поспешностью переиздана во России. Не станем издерживать времени сверху доказательства ее неаутентичности. Любой соизволяющий вне труда обнаружит на ней массу неувязок да противоречий, несомненно равным образом самопроизвольно ее сердце – лучшее бумага того, сколько либреттист (или авторы) отнюдь не имели никакого взаимоотношения для событиям, которые тщатся описать. Заметим кстати, который хоть властелин Середа равным образом встречался не без; историческим Чапаевым согласно меньшей мере дважды, дьявол коврижки безграмотный был в состоянии бытовать создателем этой книги сообразно причинам, которые будут видны изо нашего повествования. Невероятно, так приписываемый ему телекс многие предварительно этих пор воспринимают хоть сколько-нибудь ли отнюдь не наравне документальный.

За сим существующим сделано побольше полувека подлогом попросту изведать кампания богато финансируемых равно оченно активных сил, которые заинтересованы во том, дабы что правда по отношению Чапаеве была на правах допускается длиннее скрыта через народов Евразии. Но непосредственно звезда обнаружения настоящей рукописи, наравне нам кажется, хватит отчетливо говорит по части новом балансе сил держи континенте.

И последнее. Мы изменили слово оригинального текста (он озаглавлен «Василий Чапаев») вот поэтому и есть умереть и безвыгодный встать уклонение путаницы вместе с распространенной подделкой. Название «Чапаев равным образом Пустота» выбрано вроде преимущественно простое да несуггестивное, пускай бы вычитчик предлагал двум других варианта – «Сад расходящихся Петек» да «Черный бублик».

Посвящаем созданную сим текстом заслугу благу всех живых существ.

Ом деньги падме хум.

Урган Джамбон Тулку VII,

Председатель Буддийского Фронта

Полного равным образом Окончательного Освобождения

(ПОО (б))

0

Тверской аллея был с таким же, как бы равно двушник лета назад, когда-никогда мы окончательный в один из дней его видел – опять двадцать пять был февраль, сугробы равным образом мгла, странным образом проникавшая аж на денной свет. На скамейках сидели те а неподвижные старухи; вверху, по-над черной сеткой ветвей, серело так но небо, похожее получай ветхий, до самого владенья висящий перед тяжестью спящего Бога матрац.

Была, впрочем, равным образом разница. Этой в зимнее время сообразно аллеям мела какая-то абсолютно степная метель, да попадись ми встречь дружка волков, мы полностью безвыгодный удивился бы. Бронзовый кукушкин казался с грехом пополам печальней, нежели как правило – оттого, наверно, ась? получи грудь у него висел червленый покрышка из надписью: «Да здравствует первая круглая дата Революции». Но никакого желания ехидничать сообразно поводу того, сколько поживать предлагалось годовщине, а мятеж была написана помощью «ять», у меня безграмотный было – после последнее сезон ваш покорный слуга имел бессчетно возможностей приметить чертовский лик, кто прятался после всеми этими короткими нелепицами получи красном.

Уже начинало темнеть. Страстной лавра был кой-как виден ради снежной мглой. На площади на пороге ним стояли двум грузовика вместе с высокими кузовами, обтянутыми ярко-алой материей; около колыхалась толпа, равным образом долетал глас оратора – автор этих строк почти что ничто отнюдь не разбирал, только квинтэссенция был ясен по мнению интонации равно пулеметному «р-р» на словах «пролетариат» равным образом «террор». Мимо меня прошли двушник пьяных солдата, вслед за плечами у которых качались винтовки из примкнутыми штыками. Солдаты торопились держи площадь, только одинокий с них, остановив для ми дерзкий взгляд, замедлил нарезка да открыл рот, будто собираясь в некоторой степени сказать; ко счастью – равным образом его, равно моему – следующий дернул его вслед рукав, да они ушли.

Я повернулся равно амором сделай так ниц в соответствии с бульвару, гадая, потому муж обличье вызывает постоянные подозрения у всей этой сволочи. Конечно, одет аз многогрешный был неаппетитно равным образом лубочно – для ми было грязное английское ватерпруф не без; широким хлястиком, военная – разумеется, лишенный чего кокарды – заголовок небось той, сколько носил Санюха Второй, равным образом офицерские сапоги. Но обязанности было, видимо, неграмотный всего лишь во одежде. Вокруг было порядочно людей, выглядящих куда-нибудь побольше нелепо. К примеру, сверху Тверской автор видел целиком безумного господина на золотых очках, который, держа на руках икону, шел для черному безлюдному Кремлю, – а последняя вязальная игла в колеснице безграмотный обращал получай него внимания. Я а неумолчно ловил для себя косые миросозерцание равным образом кажинный однажды вспоминал, что-нибудь у меня несть ни денег, ни документов. Вчера во привокзальном клозете ваш покорнейший слуга нацепил было в душа багровый бант, да снял его приёмом но задним числом того, вроде увидел свое зеркало на треснутом зеркале; вместе с бантом автор выглядел малограмотный лишь только глупо, хотя да вдвойне подозрительно.

Впрочем, возможно, ась? последняя стержень в колеснице держи самом деле далеко не задерживал бери ми взгляда дольше, нежели для других, а виной всему были взвинченные раздраженность да планы ареста. Я неграмотный испытывал страха смерти. Быть может, думал я, симпатия ранее произошла, равно данный бесчувственный бульвар, за которому мы иду, – невыгодный что такое? иное, во вкусе начало таблица теней. Мне, кстати, давненько поуже приходило на голову, сколько русским душам на роду написано рассекать Стикс, в отдельных случаях оный замерзает, да монету получает неграмотный паромщик, а один человек во сером, дающий на время пару коньков (разумеется, та но завещание сущность).

О, на каких подробностях увидел пишущий эти строки против всякого чаяния эту сцену! Граф Толстой на черном трико, во всю ширь взмахивая руками, катил за льду ко далекому горизонту; его движения были медленны да торжественны, хотя двигался симпатия быстро, этак сколько трехглавый пес, мчавшийся ради ним от беззвучным лаем, коврижки безвыгодный был в состоянии его догнать. Унылый ферраллитный немного неземного заката довершал картину. Я понизив голос засмеялся, равно во таковой самый пора чья-то хваталка хлопнула меня по части плечу.

Я шагнул на сторону, отчетливо обернулся, ловя на кармане рукоять нагана, равным образом от изумлением увидел на пороге на лицо Григория поле Эрнена – человека, которого моя особа знал из детских лет. Но Боже мой, во каком виде! Он был не без; головы перед ног на черной коже, нате боку у него болталась ящик вместе с маузером, а на руке был какой-то неуклюжий повивальный саквояж.

– Рад, что-то твоя милость уже станет смеяться, – сказал он.

– Здравствуй, Гриша, – ответил я. – Странно тебя видеть.

– Отчего же?

– Так. Странно.

– Откуда равным образом куда? – молодецки спросил он.

– Из Питера, – ответил я. – А вона много – сие моя особа хотел бы разнюхать сам.

– Тогда ко мне, – сказал задний план Эрнен, – ваш покорнейший слуга здесь рядом, одинокий нет слов всей квартире.

Глядя доброжелатель получай друга, улыбаясь равным образом обмениваясь бессмысленными словами, пишущий сии строки идем ниц за бульвару. За в таком случае время, на срок автор сих строк невыгодный виделись, среда Эрнен отпустил бородку, которая сделала его лик похожим получи и распишись проросшую луковицу; его ланиты обветрились равным образом налились румянцем, что ряд зим последовательно возлюбленный от великоватый пользой в целях здоровья катался для коньках.

Мы учились на одной гимназии, а позже сего виделись редко. Пару раз в год по обещанию автор этих строк встречал его на петербургских литературных салонах – возлюбленный писал стихи, напоминавшие отнюдь не так предавшегося содомии Некрасова, невыгодный в таком случае поверившего Марксу Надсона. Меня немножко раздражала его рука обнюхивать бери людях кокаин да неослабно иносказательно нате приманка отношения на социал-демократических кругах. Впрочем, последнее, клеймящий по мнению его нынешнему виду, было правдой. Было дидактически видать нате человеке, который-нибудь способен был на свое сезон покалякать что до мистическом смысле Святой Троицы, явные знаки обстановка для воинству тьмы – но, разумеется, на подобный перемене малограмотный было околесица неожиданного. Многие декаденты по-видимому Маяковского, учуяв безоговорочно сатанинский тип новой власти, поспешили потребовать ей приманка услуги. Я, кстати, думаю, зачем ими двигал малограмотный осмысленный дьявольщина – про сего они были сверх меры инфантильны, – а эстетический инстинкт: красная звезда волшебно дополняет желтую кофту.

– Как положение на Питере? – спросил обстановка Эрнен.

– А ведь самопроизвольно отнюдь не знаешь, – сказал я.

– Верно, – поскучнев, согласился среда Эрнен. – Знаю.

Мы свернули вместе с бульвара, перешли мостовую да оказались у семиэтажного доходного в домашних условиях неуклонно в противовес гостиницы «Палас» – у дверей гостиницы стояли двушник пулемета, курили матросы равным образом трепалась бери ветру красная мулета получи длинной палке. Фон Эрнен дернул меня после рукав.

– Глянь-ка, – сказал он.

Я повернул голову. На мостовой вопреки подъезда стоял высокий черноголовый чемодан вместе с открытым передним сиденьем равным образом кургузой кабинкой чтобы пассажиров. На переднее сиденье намело чертовски снега.

– Что? – спросил я.

– Мой, – сказал окружение Эрнен. – Служебный.

– А, – сказал я. – Поздравляю.

Мы вошли во подъезд. Лифт никак не работал, равным образом нам пришлось увеличиваться соответственно темной лестнице, не без; которой до этих пор малограмотный успели ограбить ковровую дорожку.

– Чем твоя милость занимаешься? – спросил я.

– О, – сказал тон Эрнен, – круглым счетом мгновенно никак не объяснишь. Работы много, ажно слишком. Одно, другое, третье блюдо – да по сию пору момент стараешься успеть. Сначала там, в дальнейшем здесь. Кто-то а долженствует безвыездно сие делать.

– По культурной части, аюшки? ли?

Он когда-то обтекаемо наклонил голову вбок. Я отнюдь не стал выспрашивать дальше.

Поднявшись бери пятый этаж, автор сих строк подошли ко высокой двери, нате которой как по нотам выделялся светозарный параллелограмм ото сорванной таблички. Дверь открылась, я вошли на темную прихожую, да получи стене неотложно задребезжал телефон. Фон Эрнен снял трубку.

– Да, собрат Бабаясин, – заорал возлюбленный на эбонитовую чашку. – Да, помню… нет, невыгодный присылайте… Товарищ Бабаясин, правда далеко не могу я, как-никак забавно будет… Только помыслить – из матросами, сие но позор… Что? Приказу подчиняюсь, же заявляю радикальный протест… Что?

Он покосился получай меня, и, невыгодный желая огорошить его, моя персона прошел на гостиную.

Пол в дальнейшем был застелен газетами, притом превалирующая изо них было еще века запрещено – видимо, на этой квартире сохранились подшивки. Видны были да прочие останки прежней жизни – держи стене висел обаятельный турецкий ковер, а подо ним стоял мебель на разноцветных эмалевых ромбах – подле взгляде нате него моя персона за единый вздох понял, что такое? тута выжига благополучная кадетская семья. У стены наизворот помещалось большое зеркало. Рядом висело круцификс на стиле модерн, равным образом бери побудь на месте автор этих строк задумался в отношении характере религиозного чувства, которое могло бы ему соответствовать. Значительную деление пространства занимала огромная постель перед желтым балдахином. То, что-то стояло сверху круглом столе на центре комнаты, показалось ми – возможно, ради соседства из распятием – натюрмортом не без; мотивами эзотерического христианства: банка водки, жестяная скамейка через халвы на форме сердца, ведущая на пустоту лесенка изо лежащих товарищ получи друге трех кусков черного хлеба, три граненых стакана да крестообразный консервный нож.

Возле зеркала для полу валялись тюки, лик которых заставил меня покумекать об контрабанде; садило на комнате кисло, портянками да перегаром, да пока что было беда сколько пустых бутылок. Я сел вслед за стол.

Вскоре скрипнула дверь, да вошел окружение Эрнен. Он снял кожанку, оставшись на подчеркнуто солдатской гимнастерке.

– Черт знает что такое? поручают, – сказал он, садясь, – гляди с ЧК звонили.

– Ты равно у них работаешь?

– Избегаю в качестве кого могу.

– Да по образу твоя милость заключая попал во эту компанию?

Фон Эрнен свободно улыбнулся.

– Вот быстро который полегчало легкого. Пять минут поговорил из Горьким по мнению телефону.

– И что, одновременно дали маузер да авто?

– Послушай, – сказал он, – житьё – сие театр. Факт известный. Но смотри по части нежели якобы гораздо реже, сие по части том, зачем на этом театре с головы с утра до ночи согласен новая пьеса. Так во теперь, Петя, пишущий эти строки такое ставлю, такое…

Он поднял грабки по-над головой равным образом потряс ими на воздухе, что звеня монетами на невидимом мешке.

– Дело аж далеко не во самой пьесе, – сказал он. – Если продлить сие сравнение, прежде кто именно нравиться был в состоянии лукнуть изо зала для сцену тухлое яйцо, а немедленно со сцены с головы число палят изо нагана, а могут равно бомбу кинуть. Вот равно задумайся – кем не долго думая отличается как небо через земли быть? Актером тож зрителем?

Это был солидный вопрос.

– Как бы тебе ответить, – сказал моя персона задумчиво. – Этот твой сцена чрезмерно полоз начинается от вешалки. Ею а он, пишущий эти строки полагаю, да кончается. А будущее, – моя особа ткнул пальцем вверх, – всегда в равной степени следовать кинематографом.

Фон Эрнен хихикнул да качнул головой.

– Но твоя милость однако но представь по-над моими словами, – сказал он.

– Обещаю, – ответил я.

Он налил себя водки равно выпил.

– Ух, – сказал он. – Насчет театра. Ты знаешь, который без дальних слов дубань театров? Мадам Малиновская. Вы тогда знакомы?

– Не помню. Какая единаче для черту воспитательница Малиновская.

Фон Эрнен вздохнул. Встав, возлюбленный молчаливо прошелся в соответствии с комнате.

– Петя, – сказал он, садясь в противоречие равно заглядывая ми во глаза, – автор сих строк тута шутим, шутим, а ваш покорнейший слуга однако вижу, сколько твоя милость малограмотный во порядке. Что у тебя стряслось? Мы не без; тобой, конечно, старые друзья, хотя инда невзирая сверху сие ваш покорный слуга был способным бы помочь.

Я решился.

– Признаюсь тебе честно. Ко ми на Петербурге три дня взад приходили.

– Откуда?

– Из твоего театра.

– Как так? – подняв брови, спросил он.

– А ахти просто. Пришли трое вместе с Гороховой, единолично представился каким-то литературным работником, а остальным равным образом рисоваться было малограмотный надо. Поговорили со мной минут сорок, батрак данный на основном, а дальше будто бы – интересная у нас беседа, хотя удлинить ее придется на другом месте. Мне во сие другое поле переться малограмотный хотелось, благодаря этому что такое? возвращаются оттуда, по образу твоя милость знаешь, достаточно редко…

– Но твоя милость но вернулся, – перебил ореол Эрнен.

– Я далеко не вернулся, – сказал я, – ваш покорный слуга тама непритязательно неграмотный пошел. Я, Гриша, убежал через них. Знаешь, по образу на детстве с дворника.

– Но отчего они ко тебе пришли? – спросил ореол Эрнен. – Ты а индивидуальность с политики далекий. Натворил что-нибудь?

– Да сносно автор этих строк отнюдь не натворил. Смешно рассказывать. Я одно буриме напечатал – от их точки зрения, во какой-то неграмотный эдакий газете – беспричинно вона после этого эпифора была, которая им невыгодный понравилась. «Броневик» – «лишь держи миг». Ты себя можешь сие представить?

– А насчёт нежели было стихотворение?

– О, целиком и полностью абстрактное. Там было об потоке времени, тот или иной размывает стену настоящего, равным образом получи ней появляются безвыездно новые равно новые узоры, пай которых я называем прошлым. Память уверяет нас, что такое? устарелый будень подлинно был, да во вкусе знать, безграмотный появилась ли весь сия эйдетизм вместе с первым утренним лучом?

– Не весь понимаю, – сказал поле Эрнен.

– Я тоже, – сказал я, – безграмотный во этом дело. Главное, что такое? моя особа хочу сказать, – больной политики после невыгодный было. То кушать ми таково казалось. А им показалось иначе, они ми сие объяснили. Самое страшное, в чем дело? по прошествии беседы из их консультантом мы воистину понял его логику, понял в такой мере глубоко, что… Это было прежде того страшно, что, если меня вывели получи и распишись улицу, ваш покорный слуга побежал – безвыгодный столько даже если с них, насколько ото сего понимания…

Фон Эрнен поморщился.

– Вся сия инцидент – пустяки собачья, – сказал он. – Они, конечно, идиоты. Но твоя милость равным образом лично хорош. Это твоя милость за сего на Москву приехал?

– Ну а сколько было делать? Я ведь, при случае убегал, отстреливался. Ты-то понимаешь, что такое? мы стрелял во сплетенный собственным страхом призрак, так как-никак для Гороховой сего безграмотный объяснить. То вкушать моя персона аж допускаю, сколько ваш покорный слуга туман бы сие объяснить, так они бы в обязательном порядке спросили: а почему, собственно, ваша сестра до призракам стреляете? Вам что, малограмотный нравятся призраки, которые бродят в области Европе?

Фон Эрнен взглянул сверху меня равным образом погрузился во размышления. Я смотрел возьми его ладони – спирт еле-еле примечательно тер их по отношению скатерть, лже- вытирая выступивший пот, а после глядишь убрал около стол. На его лице отразилось отчаяние, равным образом автор почувствовал, аюшки? наша саммит равно мои притча ставят его на экстремально неприятное положение.

– Это, конечно, хуже, – пробормотал он. – Но хорошо, сколько твоя милость доверяешь мне. Я думаю, пишущий сии строки сие уладим… Уладим, уладим… Сейчас звякну Алексею Максимовичу… Руки получи голову.

Последние стихи ваш покорнейший слуга понял лишь тогда, эпизодически увидел лежащее держи скатерти стволина маузера. Поразительно, так следующее, что-то симпатия сделал, таково сие вынул с нагрудного кармана пенсне да нацепил его в нос.

– Руки бери голову, – повторил он.

– Ты что, – сказал я, поднимая руки, – Гриша?

– Нет, – сказал он.

– Что «нет»?

– Оружие да бумаги сверху стол, видишь что.

– Как но автор этих строк положу их держи стол, – сказал я, – даже если у меня растопырки в голове?

Он взвел клитор своего пистолета.

– Господи, – сказал он, – знал бы ты, как долго единожды моя персона слышал не кто иной эту фразу.

– Ну что-то же, – сказал я. – Револьвер во пальто. Какой твоя милость чудесный подлец. Впрочем, моя персона сие от детства знал. Зачем тебе совершенно это? Орден дадут?

Фон Эрнен улыбнулся.

– В коридор, – сказал он.

Когда наш брат оказались во коридоре, он, в области прежнему держа меня бери прицеле, обшарил карманы мой пальто, вынул с того места маузер равным образом сунул его во карман. В его движениях была какая-то стыдливая суетливость, во вкусе у впервой пришедшего на открытый хижина гимназиста, да пишущий эти строки подумал, что такое? ему, может быть, поперед сего отнюдь не приходилось уделывать гнусность в такой мере банально равно открыто.

– Отопри дверь, – велел он, – равно получи лестницу.

– Позволь манто надеть, – сказал я, усердный думая, могу ли пишущий эти строки выговорить этому возбужденному собственной низостью человеку так например что-нибудь способное поменять рисовавшееся рост событий.

– Нам недалеко, – сказал земля Эрнен, – вследствие бульвар. Хотя, впрочем, надень.

Я двумя руками снял не без; вешалки пальто, хоть сколько-нибудь повернулся, с намерением просунуть руку во рукав, равным образом во нижеперечисленный секунда случайно к самого себя набросил его бери задний план Эрнена – отнюдь не несложно швырнул ватерпруф на его сторону, а не аюшки? иное накинул.

До этих пор безвыгодный пойму, вроде дьявол меня отнюдь не застрелил, однако событие остается фактом: возлюбленный нажал для затяжка всего только эпизодически падал получай настил лещадь тяжестью мой тела, да пуля, пройдя на нескольких сантиметрах с мой бока, ударила вот входную дверь. Пальто накрыло упавшего земля Эрнена из головой, равно ваш покорный слуга схватил его из-за зёв из первых рук насквозь толстую ткань, хотя симпатия около далеко не помешала; коленом ваш покорный слуга успел приплющить ко полу запястье его руки, сжимавшей пистолет, да преддверие тем во вкусе его щипанцы разжались, возлюбленный всадил во стену сызнова порядком пуль. Я только ась? не оглох ото грохота. Кажется, кайфовый пора нашей схватки моя особа ударил его головой во накрытое физиомордия – кайфовый всяком случае, ваш покорный слуга удобоваримо помню спокойный хруст пенсне на промежутке посредь двумя выстрелами.

Когда некто затих, автор целый век безвыгодный решался отпустить его горло. Мои грабли под никак не подчинялись мне; дай тебе реконструировать дыхание, мы нашел дыхательное упражнение. Оно подействовало странным образом – со мной сделалась легкая истерика. Я беспричинно увидел эту сцену со стороны: некоторый сидит держи трупе лишь в чем дело? задушенного приятеля равным образом прилежно дышит сообразно описанному на «Изиде» методу хатха-йога Рамачараки. Я поднялся держи ноги, да тутовник держи меня обрушилось уяснение того, что-нибудь ваш покорнейший слуга токмо что-нибудь совершил убийство.

Конечно, наравне равно все в равной степени кто отнюдь не перед конца доверяющий властям человек, моя персона беспрестанно носил со собою револьвер, а двоечка дня обратно со спокойной совестью пустил его на ход. Но туточки было другое, шелковица была какая-то наказание достоевщина – бесплодная квартира, труп, уловленный английским пальто, равным образом янус в наступательный мир, для которой уж шли, составлять может, досужие люди… Усилием воли ваш покорный слуга прогнал сии мысли – весь достоевщина, разумеется, была далеко не во этом трупе равно далеко не во этой двери вместе с жаканный пробоиной, а кайфовый ми самом, во моем сознании, пораженном метастазами чужого покаяния.

Приоткрыв янус в лестницу, пишущий эти строки малость секунд прислушивался. Ничего слышно безвыгодный было, равно автор этих строк подумал, ась? изрядно пистолетных выстрелов могли да невыгодный приколдовать для себя внимания.

Мой револьверная машина остался на кармане брюк окружение Эрнена, равно ми всецело безвыгодный желательно выпадать ради ним. Я подобрал да осмотрел его маузер – сие была отличная машина, да решительно новая. Заставив себя перетрясти его куртку, моя особа обнаружил пачку «Иры», запасную обойму с целью маузера равно констатирование сверху прозвище сотрудника ЧК Григория Фанерного. Да, подумал я, да. А однако сызнова во детстве дозволяется было понять.

Присев в корточки, автор открыл замки его акушерского саквояжа. Внутри лежала канцелярская папусенька из незаполненными ордерами нате арест, до этих пор двум обоймы, жестяная банка, полная кокаина, какие-то медицинские кусачки архи неприятного вида (их ваш покорный слуга враз швырнул во угол), да крупитчатая баган денег, во которой вместе с одной стороны были радужные думские сотни, а от остальной – доллары. Все сие было ужас кстати. Чтобы капелька подступить на себя по прошествии пережитого потрясения, моя персона зарядил ноздри изрядным счетом кокаина. Он бритвой полоснул сообразно мозгам, равно ваш покорнейший слуга одновременно сделался спокоен. Я безвыгодный любил кокаин – возлюбленный делал меня усердствовать сентиментальным, – хотя в тот же миг ми нужно было души подоспеть на себя.

Подхватив задний план Эрнена около руки, автор этих строк поволок его в соответствии с коридору, пинком открыл портун одной изо комнат равным образом собирался уж притащить его туда, так образец во дверях. Несмотря нате петрушка да запустение, тогда уже видны были подгребки прежней, озаренной довоенным светом жизни. Это была бывшая детская – у стены стояли двум маленькие кровати от легкими бамбуковыми ограждениями, а в стене углем были нарисованы выезженная равным образом усатое ряшка (отчего-то автор этих строк подумал в отношении декабристах). На полу лежал румяный растяжимый ласт-бол – увидев его, мы моментально закрыл янус равным образом потащил тон Эрнена дальше. Соседняя горница поразила меня своей траурной простотой: во ее центре стоял черноголовый рояль вместе с открытой крышкой, возле – вращающийся стул, равным образом пуще невыгодный было ничего.

К этому моменту мной овладело новое состояние. Оставив среда Эрнена полусидеть во углу (все миг транспортировки мы тщательно следил, дай тебе его харя далеко не показалось по причине серой мануфактура пальто), автор этих строк сел после рояль. Поразительно, подумал я, собеседник Фанерный равным образом рядом, равным образом нет. Кто знает, какие превращения претерпевает в тот же миг его душа? Мне вспомнилось его стихотворение, возраст три обратно напечатанное на «Новом Сатириконе», – с годами во вкусе бы пересказывалась газетная пункт об разгоне стоит на повестке дня Думы, а акростихом выходило «мене текел фарес». Ведь жил, думал, прикидывал. Как странно.

Я повернулся для роялю да стал тихомолком натренькивать изо Моцарта, свою любимую фугу фа минор, завсегда заставлявшую меня жалеть, который у меня пропал тех четырех рук, которые грезились великому сумасброду. Охватившая меня минорное настроение невыгодный имела связи ко эксцессу вместе с ореол Эрненом; пред моими глазами встали бамбуковые кроватки с соседней комнаты, да получай одну секунду представилось чужое детство, чей-то бессорный зрение получай закатное небо, чей-то невыразимо умилительный мир, унесшийся на небытие. Но играл моя персона непродолжительно – рояль был расстроен, а мне, вероятно, приходится было спешить. Но куда?

Пора было помыслить по части том, что сопроводить вечер. Я вернулся во катакомба равным образом вместе с сомнением поглядел бери кожанку дворянин Эрнена, хотя нисколько вяще безграмотный оставалось. Несмотря получай небезопасность некоторых своих литературных опытов, пишущий эти строки совершенно а был нехорошо декадентом, чтоб прикрыть лысинку пальто, еще ставшее саваном да для тому но простреленное сверху спине. Сняв куртку не без; вешалки равно подобрав саквояж, автор этих строк трогай во комнату, идеже было зеркало.

Кожанка пришлась ми по ноге – ты да я от покойником были чуть было не одного роста. Когда ваш покорнейший слуга перетянул ее ремнем не без; болтающейся кобурой да посмотрел возьми свое отражение, ваш покорнейший слуга увидел совсем нормального большевика. Полагаю, зачем осматривание лежавших у стены тюков был в силах вслед мало-мальски минут изготовить меня богатым человеком, так победила брезгливость. Тщательно перезарядив пистолет, автор этих строк проверил, мелочёвка ли дьявол выскакивает изо кобуры, остался доволен, равно уж собирался истощиться изо комнаты, когда-когда с коридора послышались голоса. Я понял, который безвыездно сие период входная дверца оставалась открытой.

Я кинулся ко балкону. Он выходил получай Тверской бульвар, равным образом почти ним было метров двадцать холодной темной пустоты, во которой крутились снежинки. В пятне света через фонаря был виден тачка земля Эрнена, нате переднем сиденье которого сидел туманно откудова взявшийся личность во большевистском шлеме. Я решил, почто микроклимат Эрнен успел вытребовать по части телефону чекистов. Перелезть для цокольный люстра было невозможно, равно моя персона кинулся обратно во комнату. В портун поуже барабанили. Ну что-то но – когда-нибудь совершенно сие должен было кончиться. Я навел получай дверца маузер равным образом крикнул:

– Прошу!

Дверь открылась, равным образом на комнату ввалились двум увешанных бутылочными бомбами матроса на бушлатах равным образом развратнейше расклешенных штанах. Водан с них, не без; усами, был поуже на годах, а следующий был молод, так из дряблым равным образом анемичным лицом. Никакого внимания получи бульдог на моей руке они никак не обратили.

– Ты Фанерный? – спросил тот, аюшки? был постарше да вместе с усами.

– Я.

– Держи, – сказал ласкар да протянул ми сложенную пополам бумажку.

Я спрятал маузер во кобуру равным образом развернул бумажку:

«Тов. Фанерный! Немедленно поезжайте во музыкальную табакерку вести нашу линию. Для содействия посылаю Жербунова да Барболина. Товарищи опытные. Бабаясин».

Под текстом была неразборчивая печать. Пока автор этих строк думал, что-то ми говорить, они сели из-за стол.

– Шофер внизу – ваш? – спросил я.

– Наш, – сказал усатый. – А машину твою возьмем. Тебя в качестве кого звать?

– Петр, – сказал я, да с грехом пополам безграмотный прикусил язык.

– Я Жербунов, – сказал старый равно усатый.

– Барболин, – представился молодой. Голос у него был любовный равным образом почитай женский.

Я сел после столик вопреки них. Жербунов налил три стакана водки, подвинул единовластно ко ми равным образом поднял в меня глаза. Я понял, который симпатия неизвестно почему ждет.

– Ну что, – сказал я, берясь следовать родной стакан, – на правах говорится, после победу интернациональный революции!

Мой ломтик малограмотный вызвал у них энтузиазма.

– За победу оно конечно, – сказал Барболин, – а марафет?

– Какой марафет? – спросил я.

– Ты дурочку неграмотный валяй, – нетерпимо сказал Жербунов, – нам Бабаясин говорил, зачем тебе теперича жестянку выдали.

– Ах, эдак ваша сестра оборона кокаин говорите, – догадался пишущий эти строки да полез на саквояж из-за банкой. – А ведь чай «марафет», товарищи, термин многозначное. Может, ваш брат эфиру хотите, как бы Вильям Джеймс.

– Кто такой? – спросил Барболин, беря жестянку во свою широкую равным образом грубую ладонь.

– Английский товарищ.

Жербунов осторожно хмыкнул, а у Барболина возьми лице держи час отобразилось одно с тех чувств, которые круглым счетом любили внушать русские художники девятнадцатого века, образуя народные типы, – почто вишь очищать приблизительно большенный равным образом таинственный мир, равным образом столько во нем непонятного равным образом влекущего, равным образом далеко не в таком случае сколько глубоко надеешься когда-нибудь тама попасть, а нетрудно позывает когда пофантазировать касательно несбыточном.

Напряжение сняло в духе рукой. Жербунов открыл банку, взял со скатерти нож, зачерпнул им чудовищное контингент порошка да аллегро размешал его во водке. То а ес равно Барболин – вначале со своим стаканом, а впоследствии не без; моим.

– Вот сейчас равно ради мировую революцию невыгодный стыдно, – сказал он.

Видимо, получи моем лице отразилось сомнение, поелику зачем Жербунов ухмыльнулся равно сказал:

– Это, браток, со «Авроры» пошло, ото истоков. Называется «балтийский чай».

Они подняли стаканы, одним духом выпили их содержимое, равным образом ми нуль безвыгодный оставалось, помимо наравне стать результатом их примеру. Почти одновременно но пасть у меня онемело. Я закурил папиросу, затянулся, хотя целиком и полностью невыгодный почувствовал вкуса дыма. Около минуты наш брат сидели молча.

– Идти надо, – сказал внезапно Жербунов равным образом встал с подачи стола. – милость Божия замерзнет.

В каком-то оцепенении моя персона спрятал банку с монпасье во саквояж, встал да чтоб мы тебя больше не видел ради ними. Задержавшись во коридоре, пишущий эти строки попытался обнаружить свою шапку, малограмотный туман равно нацепил фуражку среда Эрнена. Мы вышли изо квартиры равно безмолвно шагом марш наверх по части полутемной лестнице.

Я глядишь заметил, зачем получай душе у меня несложно равным образом флегматически равным образом нежели тогда мы иду, тем делается тише да легче. Я отнюдь не думал что до будущем – из меня было достанет того, что-нибудь ми далеко не угрожает непосредственная опасность, и, минуя объединение темным лестничным клеткам, моя персона любовался удивительной прелести снежинками, крутившимися ради стеклом. Если вдуматься, автор этих строк да сам по себе был чем-то небось этакий снежинки, да заверть судьбы нес меня неизвестно куда вперед, вослед из-за двумя другими снежинками на черных бушлатах, топавшими объединение лестнице впереди. Кстати, невзирая для охватившую меня эйфорию, моя персона никак не потерял талант целомудренно принимать настоящее равно ес одно интересное наблюдение. Еще во Петрограде меня интересовало, каким образом сверху матросах держатся их тяжелые, утыканные патронами сбруи. На клетке третьего этажа, идеже горела незамужняя лампа, автор этих строк разглядел получи спине Жербунова сколько-нибудь крючков, которыми, что-то вроде бюстгальтера, были соединены пулеметные ленты. Мне приёмом представилась, в духе Жербунов со Барболиным, собираясь держи очередное убийство, ровно двум девушки на купальне помогают кореш другу справится от этой сложной до некоторой степени туалета. Это показалось ми сызнова одним доказательством женственной природы всех революций. Я сразу понял есть такие с новых настроений Сашуля Блока; видимо, с мои горла вырвался какой-то возглас, благодаря чего зачем Барболин обернулся.

– А твоя милость никак не хотел, дура, – сказал он, сверкнув золотым зубом.

Мы вышли для улицу. Барболин вещь сказал солдату, сидевшему получай открытом переднем сиденье машины, открыл дверь, равно наш брат влезли внутрь. Машина зараз тронулась. Сквозь скругленное в соответствии с краям переднее стекольце кабинки была видна заснеженная поддержка равным образом остроконечный войлочный шлем; казалось, который нашим экипажем правит ибсеновский тролль. Я подумал, который устройство мотор экстремально неудобна да ко тому но унизительна чтобы шофера, некоторый спокон века открыт непогоде – но, может быть, сие было организовано специально, чтоб нет слов период поездки пассажиры могли веселиться никак не только лишь видами во окне, однако да классовым неравенством.

Я повернулся ко боковому стеклу. Улица была пуста, а нисходящий получай мостовую белые мухи – безумно красив. Его освещали редкие фонари; на свете одного с них для стене на хазе мелькнуло размашистое надпись «LENINE EST MERDE».

Когда колесо затормозил, моя особа сейчас маленечко пришел во себя. Мы вылезли возьми неизвестной улице, рядышком вничью безграмотный примечательной подворотни, пизда которой стояли ровня автомобилей равным образом небольшую толику лихачей; на известном расстоянии пишущий эти строки заметил устрашающего вида автоброневик со снежной шапкой получи пулеметной башне, же далеко не успел его разбирать – матросы за единый вздох нырнули на подворотню. Пройдя невыразимо жмущий двор, я оказались пизда дверью, по-над которой торчал отяжелевший выступ из завитками равным образом амурами во купеческом духе. К козырьку была прикреплена небольшая вывеска:

МУЗЫКАЛЬНАЯ ТАБАКЕРКА

литературное ресторан

Несколько соседних из дверью окон, вплоть затянутых розовыми занавесками, светились; по поводу них доносился заунывно-красивый гром неясного инструмента.

Жербунов дернул плита для себя. За ней открылся непродолжительный коридор, покрытый тяжелыми шубами да шинелями; во его конце был тугой бескровный занавес. Навстречу нам поднялся не без; табурета сродный для преступника персона на красной косоворотке.

– Граждане матросы, – начал он, – у нас…

Барболин цирковым движением крутанул кругом плеча винтовку да ударил его прикладом на народ живота. Бедняга сполз объединение стене сверху пол; сверху его недобром лице проступили потрепанность равным образом отвращение. Жербунов отдернул занавес, равно я вошли во полутемный зал.

Чувствуя головокружительный приливчик энергии, моя персона огляделся в области сторонам. Место напоминало обычный, не без; претензией держи шик, траттория средней руки. За небольшими круглыми столиками, на густых клубах дыма сидела пестрая публика. Кажется, черт знает кто курил опиум. На нас безвыгодный обратили внимания, равным образом да мы со тобой сели вслед за бессодержательный стол около с входа.

Зал кончался свежо освещенной эстрадой, идеже держи черном бархатном табурете, закинув ногу из-за ногу, сидел сбритый барин вот фраке. Одна изо его ног была боса. Смычок во его правой руке скользил в соответствии с тупой стороне длинной пилы, одну ручку которой спирт прижимал ногой для полу, а другую сжимал во левом кулаке, заставляя пилу кривиться равно дрожать. Когда ему потребно было подавить вибрации сверкающего полотна, возлюбленный бери повремени прижимал для нему босую стопу; возле со ним получи и распишись полу стояла лаковая туфля, изо которой торчал ослепительно пребелый носок. Звук, тот или иной пан извлекал изо своего инструмента, был сполна неземным, чарующим равным образом печальным; он, кажется, играл какую-то простую мелодию, так возлюбленная была безвыгодный важна – всегда занятие было на тембре, на переливах одной на долгий срок замирающей ноты, падавшей из первых рук во сердце.

Портьера у входа колыхнулась, да оттеда высунулся душа на косоворотке. Он щелкнул пальцами бог знает куда на темноту равным образом кивнул получи свой столик, впоследствии повернулся ко нам, отвесил краткосрочный эпигонский книксен равно исчез вслед за портьерой. Тотчас откуда-то вынырнул официант из подносом во одной руке равным образом медным чайником во новый (такие но чайники стояли держи других столах). На подносе помещалось амврозия не без; пирожками, три чайных чашки да крохотный свисток. Половой расставил хуй нами чашки, наполнил их изо чайника да промер во ожидании. Я протянул ему наугад вынутую с саквояжа бумажку – кажется, сие была десятидолларовая банкнота. Сперва мы неграмотный понял, зафигом получи подносе лежит свисток, только тогда вслед одним с соседних столиков раздался молчаливый напевный свист, да копулятивный кинулся получай настоящий звук.

Жербунов отхлебнул изо чашки да раздосадованно хмыкнул. Я равным образом есть хлебок с своей. Это была ханжа, плохая китайская зелёное с гаоляна. Я принялся есть пирожок, полностью отнюдь не чувствуя его вкуса – заморозивший мое гайло кокаин сызнова давал себя знать.

– С нежели пирожки-то? – тепло спросил Барболин. – Говорят, тута гоминидэ пропадают. Как бы безвыгодный оскоромиться.

– А мы ел, – несложно сказал Жербунов. – Как говядина.

Больше далеко не во силах сего выносить, аз многогрешный вынул банку, равно Барболин принялся раскидывать гелиотроп в соответствии с чашкам.

Между тем властелин умереть и невыгодный встать фраке кончил играть, элегантно да аллегро парцелла нос равно туфлю, встал, поклонился, подхватил табурет равно по-под редкие аплодисменты ушел со сцены. Из-за столика поблизости эстрады поднялся благообразный мальчик не без; седоволосый бородкой, окрест горла которого, можно подумать чтоб замаскировать отблеск ото укуса, был обмотан малообразованный шарф. Я из удивлением узнал во нем Леруня Брюсова, постаревшего равным образом высохшего. Он взошел получи и распишись эстраду равным образом обратился ко залу:

– Товарищи! Хоть наша сестра равным образом живем на визуальную эпоху, когда-когда понабранный получи бумаге стихи вытесняется зрительным рядом, или… хмм… – симпатия закатил глаза, нашел паузу, равно итак ясно, почто неотложно некто произнесет сам сообразно себе с своих идиотских каламбуров, – или, ваш покорнейший слуга бы инда сказал, зрительным залом… хмм… принято отнюдь не сдается равным образом ищет ради себя новые формы. То, в чем дело? ваш брат нонче увидите, автор этих строк определил бы что единственный с ярких примеров искусства эгопупистического постреализма. Сейчас предварительно вами достаточно разыграна написанная одним… хмм… одним пострелом… хмм… фунфырик трагедия. Именно круглым счетом ее автор, камерный версификатор Иоанн Павлухин, определил разряд своего произведения. Итак – стопка злополучие «Раскольников равным образом Мармеладов». Прошу.

– Прошу, – эхом повторил Жербунов, равным образом наша сестра выпили.

Брюсов сошел из эстрады равно вернулся следовать родной столик. Двое людей на военной форме вынесли по вине кулис получи и распишись эстраду громоздкую позолоченную лиру бери подставке да табурет. Затем они принесли столик, поставили для него пузатую ликерную бутылку равным образом двум рюмки, прикрепили ко кулисам куски картона со словами «Раскольниковъ» равно «Мармеладовь» (я зараз решил, зачем незлобивый значок получи и распишись конце болтология – безвыгодный ошибка, а какой-то символ), а на центре повесили табличку вместе с непонятным одним словом «йхвй», вписанным на сапфирный пятиугольник. Разместив сии предметы, они исчезли. Из-за кулис вышла дамочка на длинном хитоне, села вслед за лиру да принялась заторможенно перечислять струны. Так как бабка прошептала порядочно минут.

Затем нате сцене появились четверо душа во длинных черных плащах. Каждый с них встал возьми одно коленочка равным образом поднятой черной полой заслонил рожа через зала. Кто-то зааплодировал. На противоположных концах эстрады появились двум фигуры возьми высоких котурнах, на длинных белых хламидах да греческих масках. Они стали неторопливо набегать равным образом остановились, маленько далеко не дойдя побратанец перед друга. У одного с них на увитой розами петле подина мышкой висел топор, равно автор этих строк понял, что такое? сие Раскольников. Собственно, постигнуть позволительно было да минус топора, отчего что-то держи кулисах в противоречие него висела табличка вместе с фамилией. Актер, остановившийся у таблички «Мармеладовь», не торопясь поднял руку равным образом речитативом заговорил:

– Я – Мармеладов. Сказать до секрету,

ми сделано некуда хлеще идти.

Долго ходил автор этих строк до белому свету,

только никак не увидел огней впереди.

Я заключаю за вашему взгляду,

в чем дело? вы невыгодный чужд подавленный народ.

Может быть, выпьем? Налить вам?

– Не надо.

Актер от топором отвечал приближенно а распевно, да басом; заговорив, спирт поднял руку да вытянул ее во сторону Мармеладова, который, бегом налив себя рюмку да опрокинув ее на пройма маски, продолжил:

– Как вас угодно. За вас. Ну этак вот,

ипостась ваш исполнен таинственной славы,

хлебало ваш роскошный со улыбкой молчит,

бледен ваш лобик равным образом ладони кровавы.

А у меня безграмотный осталось причин,

чтоб после лица неподвижною кожей

гордою силою цвела чепуховость

равно выходило получай Бога похоже.

Вы понимаете?

– Думаю, да…

Меня пихнул локтем Жербунов.

– Чего скажешь? – вполголоса спросил он.

– Рано пока, – ответил мы шепотом. – Дальше смотрим.

Жербунов вежливо кивнул. Мармеладов возьми сцене говорил:

– Вот. А минуя сего – знаете сами.

Каждое утро – на правах кровопролитие сверху снегу.

Как топором до затылку. Представить

можете это, муж мальчик?

– Могу.

– В душу бросить взгляд малограмотный имею желанья.

Там темнота, вроде в середке сапога.

Словно бы на узком холодном чулане –

мертвые женщины. Страшно?

– Ага. Что ваша милость хотите? В нежели окончание разговора?

– Прямо эдак сразу?

– Валяйте скорей.

– Может, на первых порах по мнению рюмке ликера?

– Вы надоедливы, в качестве кого брадобрей.

Я ухожу.

– Милый мальчик, неграмотный злитесь.

– Мне надоел свой бессознательный разговор.

Может быть, ваш брат к концу объяснитесь?

Что ваша сестра хотите?

– Продайте топор…

Я тем временем оглядывал зал. За круглыми столиками сидело за трое-четверо человек; аудиотория была самая разношерстая, только хлеще общем было, в качестве кого сие ввек приходится во истории человечества, свинорылых спекулянтов равно на вес золота одетых блядей. За одним столиком со Брюсовым сидел приметно потолстевший из тех пор, вроде автор его окончательный однова видел, Алекс Толстой вместе с большим бантом заместо галстука. Казалось, наросший держи нем ворвань был выкачан с скелетоподобного Брюсова. Вместе они выглядели жутко.

Я перевел лупилки равно заметил вслед одним с столиков странного человека во перехваченной ремнями черной гимнастерке, от закрученными на-гора усами. Он был вслед столиком один, равным образом чем чайника пред ним стояла чекушница шампанского. Я решил, что такое? сие какой-то громадный ленинский начальник; безграмотный знаю, который показалось ми необычным на его волевом спокойном лице, только автор этих строк порядочно секунд безвыгодный был в силах отвлечь через него глаз. Он поймал муж взгляд, равно ваш покорный слуга одновременно но отвернулся для эстраде, идеже продолжался вздорный диалог:

– …Что? Да зачем?

– Это ми в целях работы.

Символ одной изо сторон бытия.

Вы, буде надо, разный украдете.

Краденным правильней, думаю я?

– Так… А мы думаю – что-нибудь вслед намеки?

Вы однако со временем были? За ширмою? Да?

– Знаете, вы, Родион, неглубоки,

как например вместе с топором. Впрочем, отрочество всякий раз

видит равным образом секрет равным образом причину на конечном,

хочет простого – смеяться, любить,

тепло играет со петлею подплечной.

Сколько хотите?

– Позвольте спросить,

вы к чего?

– Я твержу из первой треп –

сила, надежда, Грааль, эгрегор,

вечность, сияние, лунные фазы,

лезвие, юность… Отдайте топор.

– Мне непонятно. Но впрочем, извольте.

– Вот он… Сверкает, равно как жар меж скал…

Сколько вам?

– Сколько хотите.

– Довольно?

– Десять… Пятнадцать… Ну вот, обокрал.

Впрочем, мы чувствую, ремесло безвыгодный на сих

деньгах. Меняется что-то… Уже

рушится что бы… Настигло… И ветр

вяло ветрено на разъятой душе.

Кто вы? Мой Бог, несомненно ваша милость во маске стоите!

Ваши штифты в духе – двум желтых звезды!

Как сие подло! Снимите!

Мармеладов выдержал долгую равным образом страшную паузу.

Снимите!

Мармеладов одним движением сорвал маску, да в так же время из его тела слетел пристегнутый для маске хитон, обнажив одетую на кружевные штаны равно лифчик женщину во серебристом парике от мышиной косичкой.

Боже… Старуха… А рычаги пусты…

Раскольников произнес сии пустозвонство на честном слове слышно равно рухнул держи секс из высоты своих котурнов.

То, что-то началось дальше, заставило меня побледнеть. На сцену выскочили банан скрипача равно неистово заиграли какой-то кочевой стимул (опять Блок, подумал я), а женщина-Мармеладов набросила для упавшего Раскольникова частный хитон, прыгнула ему сверху пектус равным образом принялась пить его, раздражающе виляя кружевным задом.

На подождите ми показалось, зачем происходившее – сумма какого-то чудовищного заговора, да постоянно присутствующие глядят во мою сторону. Я жалко огляделся, заново встретился взглядом вместе с усатым человеком во черной гимнастерке да беспричинно каким-то образом понял, что-нибудь возлюбленный до сей времени знает относительно конец поле Эрнена – верно что такое? там, знает оборона меня значительно побольше серьезные вещи.

В текущий пора пишущий эти строки был недалек ко тому, чтоб повскакивать со стула равно кинуться прочь, да всего только чудовищное работа воли удержало меня для месте. Публика нехотя хлопала; есть такие смеялись равным образом показывали пальцами нате сцену, так относительная было поглощено своими разговорами равно водкой.

Задушив Раскольникова, дама во парике подскочила для краю эстрады равным образом лещадь сумасшедшие звуки двух скрипок принялась выплясывать, задирая голые айда ко потолку да размахивая топором. Четверо на черном, словно вкопанный простоявшие всё-таки действие, подхватили накрытого хитоном Раскольникова равно понесли его вслед за кулисы. У меня мелькнула догадка, в чем дело? сие прецедентный текст изо «Гамлета», идеже на самом конце упоминаются хорошо капитана, которым полагалось бы унести мертвого принца; странно, только каста дума в один момент привела меня на чувство. Я понял, что-то происходившее – невыгодный комплот противу меня (подобного десятая спица несложно никак не успел бы подстроить), а дюжинный тайный вызов. Сразу а решив встретить его, пишущий эти строки повернулся ко ушедшим на себя матросам.

– Ребята, стоп. Это измена.

Барболин поднял в меня ни бе ни ме ни кукареку взгляд.

– Англичанка гадит, – наугад бросил я.

Видимо, сии пустословие имели на него какой-то смысл, благодаря тому что что-нибудь дьявол одновременно потянул не без; плеча винтовку. Я удержал его.

– Не так, товарищ. Погоди.

На сцене посредь тем вновь появился владелец из пилой, сел получай табурет равным образом принялся щепетильно стаскивать туфлю. Открыв саквояж, моя персона вынул рашкуль да таблица чекистского ордера; заунывные звуки пилы подхватили меня, понесли вперед, равно надлежащий экспликация был будь по-вашему при помощи сколько-нибудь минут.

– Чего пишешь-то? – спросил Жербунов. – Арестовать кого хочешь?

– Не, – сказал я, – здесь коли брать, что-то около всех. Мы на иной лад сделаем. Ты, Жербунов, заповедь помнишь? Нам тем безвыгодный менее безвыгодный лишь возобновить надо, а равно свою линию провести, верно?

– Так, – сказал Жербунов.

– Ну вот, – сказал я, – твоя милость от Барболиным ступай вслед за кулисы. А ваш покорный слуга нате сцену не откладывая поднимусь равно линию проведу. А вроде проведу, аларм дам, да ваша милость между тем выходите. Мы им без дальних разговоров покажем музыку революции.

Жербунов постучал пальцем сообразно своей чашке.

– Нет, Жербунов, – сказал автор твердо, – делать далеко не сможешь.

Во взгляде Жербунова мелькнуло самую малость похожее получай обиду.

– Да твоя милость что? – прошептал он. – Не доверяешь? Да я… Я следовать революцию житьё-бытьё отдам!

– Знаю, товарищ, – сказал я, – хотя кокаин потом. Вперед.

Матросы встали да форвард ко сцене. Они ступали разлаписто да крепко, можно представить перед ногами у них был безвыгодный паркет, а кренящаяся шканцы попавшего на штормяга броненосца; во данный секунда автор испытывал ко ним только аюшки? не симпатию. Поднявшись соответственно махало лесенке, они исчезли вслед за кулисами. Я опрокинул во рыло остатки ханжи не без; кокаином, встал да трогай для столику, следовать которым сидели Толстой равным образом Брюсов. На меня смотрели. Господа равно товарищи, думал я, как черепаха топая сообразно вот так клюква раздвинувшемуся залу, настоящее автор этих строк также имел целомудренность шагнуть от свою старуху, только вас малограмотный задушите меня ее выдуманными ладонями. О, сатана бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека! И нечистый дух бы взял русского человека, какой-никакой всего-навсего ее равным образом видит вокруг!

– Добрый вечер, сильный Яковлевич. Отдыхаете?

Брюсов вздрогнул да серия секунд глядел получи и распишись меня, самоочевидно невыгодный узнавая. Потом бери его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка.

– Петя? – спросил он. – Это вы? Сердечно радехонек вам видеть. Присядьте для нам бери минуту.

Я сел следовать туалет равным образом флегматически поздоровался не без; Толстым – я много раз виделись на редакции «Аполлона», однако знакомы были плохо. Толстой был страшно пьян.

– Как вы? – спросил Брюсов. – Что-нибудь новое написали?

– Не накануне сего сейчас, Лера Яковлевич, – сказал я.

– Да, – задумчиво сказал Брюсов, шныряя быстрыми глазами по мнению моей кожанке равно маузеру, – сие так. Это верно. Я смотри тоже… А автор этих строк однако да безвыгодный знал, Петя, который ваш брат с наших. Всегда ценил ваши стихи, особенно коренной ваш сборничек, «Стихи Капитана Лебядкина». Ну и, конечно, «Песни царства „Я“». Но однако равно вбить себя в голову было нельзя… Все у вам какие-то лошади, императоры, небесная империя этот…

– Conspiration, Леруха Яковлевич, – сказал я. – Хоть ответ сие дико…

– Понимаю, – сказал Брюсов, – сейчас понимаю. Хотя всегда, уверяю вас, хоть сколько-нибудь похожее чувствовал. А ваша сестра изменились, Петя. Стали таковский стремительный… тараньки сверкают… Кстати, вам «Двенадцать» Блока успели прочесть?

– Видел, – сказал я.

– И что-нибудь думаете?

– Я безграмотный полностью понимаю символику финала, – сказал я, – зачем прежде красногвардейским патрулем соглашаться Христос? Уж невыгодный хочет ли Блок распять революцию?

– Да-да, – ахнуть неграмотный успеешь сказал Брюсов, – вишь равно ты да я не без; Алешей лишь почто об этом говорили.

Услышав свое имя, Толстой открыл глаза, поднял свою чашку, так возлюбленная была пуста. Нашарив сверху столе свисток, возлюбленный поднес его для губам, же где бы того чтоб свистнуть, ещё уронил голову.

– Я слышал, – сказал я, – почто дьявол поменял конец. Теперь до патрулем будь по-твоему матрос.

Брюсов одну секунду соображал, а позже его зенки вспыхнули.

– Да, – сказал он, – сие вернее. Это точнее. А Помазанник Божий согласен сзади! Он невидим равно по рукам сзади, влача собственный покосившийся тяжесть через снежные вихри!

– Да, – сказал я, – равно на другую сторону.

– Вы полагаете?

– Я уверен, – сказал ваш покорный слуга равно подумал, почто Жербунов из Барболиным уж уснули ради шторой. – Леруша Яковлевич, у меня ко вы просьба. Не могли бы ваш брат объявить, в чем дело? без дальних разговоров со революционными стихами выступит пиит Фанерный?

– Фанерный? – переспросил Брюсов.

– Мой коммунистический псевдоним, – пояснил я.

– Да, да, – закивал Брюсов, – равным образом по образу глубоко! С наслаждением послушаю сам.

– А вона сего неграмотный советую. Вам не чета мгновенно а уйти. Сейчас тогда шквал начнется.

Брюсов побледнел равно кивнул. Больше автор сих строк отнюдь не сказали ни слова; в отдельных случаях пилочка стихла равно штафирка икта свою туфлю, Брюсов встал равно поднялся для эстраду.

– Сегодня, – сказал он, – да мы вместе с тобой сделано говорили в отношении новейшем искусстве. Сейчас эту тему продолжит песнопевец Фанерный (он никак не удержался равным образом закатил глаза) – хмм… прошу безвыгодный путать от тигром бумажным да солдатиком оловянным… хмм… версификатор Фанерный, что выступит со революционными стихами. Прошу!

Он аллегро спустился во зал, смущенно улыбнулся мне, развел руками, подхватил погано сопротивляющегося Толстого равно поволок его ко выходу; на оный пора возлюбленный был похож в отставного учителя, тянущего из-за с лица получай поводке непослушного да глупого волкодава.

Я поднялся для эстраду. На ее краю стоял запущенный шелковистый табурет, почто было архи кстати. Я поставил получай него кирзач равным образом вгляделся на замолкнувший зал. Все лица, которые автор этих строк видел, в духе бы сливались во одно лицо, синхронно заискивающее равным образом наглое, замершее на гримасе подобострастного самодовольства, – равным образом это, лишенный чего всяких сомнений, было рыло старухи-процентщицы, развоплощенной, а как прежде живой. Недалеко ото эстрады сидел Иоанн Павлухин, длинногривый страхолюд не без; моноклем; подле со ним жевала эмпанадос прыщавая толстуха не без; огромными красными бантами во пегих волосах – кажется, сие равным образом была военком театров мадама Малиновская. Как ваш покорный слуга ненавидел их всех на эту долгую секунду!

Я вынул изо кобуры маузер, поднял его по-над головой, откашлялся равным образом во своей прежней манере, вне выражения смотря прежде всего да никоим образом всё невыгодный интонируя, только лишь делая короткие паузы в обществе катернами, прочел стихотворение, которое написал получай чекистском бланке:

Реввоенсонет

Товарищи бойцы! Наша сожаление безмерна.

Злодейски убит собутыльник Фанерный.

И гляди поуже перевелся у нас на ЧК

Старейшего большевика.

Дело было так. Он шел со допроса,

равным образом остановился воспламенить папиросу,

от случая к случаю правый штабист

вынул бульдог равно взял его для прицел.

Товарищи! Раздался раскатистый выпал изо маузера,

равно пулька ужалила товарища Фанерного на лоб.

Он потянул было руку ради пазуху,

покачнулся, закрыл зеницы равно бери землю – хлоп!

Товарищи бойцы! Сплотим ряды, споем что-нибудь хором,

И ответим белой сволочи революционным террором!

С этими словами автор выстрелил на люстру, хотя безграмотный попал.

Но разом а дело ото меня раздался видоизмененный выстрел, балкон лопнула, равно автор этих строк увидел недалеко от с лица передергивающего батопорт Жербунова. Он со колена дал до этот поры мало-мальски выстрелов во зал, идеже еще кричали, падали получи и распишись паркет да прятались ради колоннами, а позже через кулис вышел Барболин. Пошатываясь, дьявол подошел ко краю эстрады, завизжал равным образом швырнул во зало бомбу. В зале полыхнуло белым огнем, очень грохнуло, опрокинулся стол, равным образом на наступившей тишине кто-нибудь удивленно охнул. Возникла неловкая пауза; с тем по малой мере в одно красота время обуять ее, автор серия крат выстрелил на артесонадо да нечаянно вдругорядь увидел странного человека во темной гимнастерке, тот или иной спокойно сидел вслед своим столом, прихлебывал с чашки и, кажется, улыбался. Я почувствовал себя глупо.

Жербунов уже единожды пальнул во зал.

– Прекратить! – крикнул я.

Жербунов пробормотал самую малость слыхать «мал твоя милость ми указывать», хотя всё-таки но закинул винтовку после плечо.

– Уходим, – сказал я, повернулся равным образом сделай так из-за кулисы.

Какие-то люди, стоявшие вслед за ними, около нашем появлении кинулись на отличаются как небо и земля стороны. Мы вместе с Жербуновым прошли по части темному коридору, мало-мальски крата повернули и, открыв янус черного хода, оказались получай улице, идеже ото нас вдругорядь шарахнулись. Мы пошлепали ко автомобилю. Морозный бессорный пятый океан позднее духоты прокуренного зала подействовал в меня во вкусе испарения эфира: закружилась единица равно ожесточенно захотелось спать. Шофер, посыпанный толстым слоем снега, всё-таки эдак а оцепенело сидел получи переднем сиденье. Я открыл проем на кабину равно обернулся.

– А идеже Барболин? – спросил я.

– Сейчас, – ухмыляясь, сказал Жербунов, – занятие одно.

Я залез во автомобиль, откинулся нате сиденье равно в один момент уснул.

Меня разбудил сарафанный визг, да ваш покорный слуга увидел Барболина, каковой в руках нес изо переулка образно отбивающуюся девицу во кружевных штанишках да съехавшем нате край парике из косичкой.

– Подвинься, товарищ, – сказал ми Жербунов, залезая во кабину, – пополнение.

Я подвинулся ко стене. Жербунов наклонился ко ми равным образом сказал не без; неожиданной теплотой во голосе:

– А мы однако тебя первоначально неграмотный понял, Петька. Душу твою невыгодный увидел. А твоя милость молодец. Хорошую говорок сказал.

Я кое-что пробормотал да опять двадцать пять уснул.

Сквозь видение поперед меня доносился дамский смешок равно хруст тормозов, нелюдимый замысловатый Жербунова равным образом змеиное шипение Барболина – кажется, они спорили ради этой несчастной. Потом железка остановился. Я поднял голову да увидел хуй собою расплывающееся равным образом неправдоподобное ряшка Жербунова.

– Спи, Петька, – громозвучно сказало лицо, – автор после этого выйдем. Нам вместе с кумом обменяться словом надо. А тебя Иванка довезет.

Я выглянул во окно. Мы стояли получи и распишись Тверском бульваре, недалече на флэту градоначальника. Медленно падал большой снег. Барболин равным образом дрожащая полуголая барышня были ранее возьми улице. Жербунов пожал ми руку равным образом вылез. Машина тронулась.

Я предисловий драматично ощутил свое одиночество да слабость во этом мерзлом мире, население которого норовят отослать меня получи Гороховую либо ввести в соблазн мою душу чарами темных слов. Завтра утром, подумал я, приходится полноте запустить себя пулю во лоб. Последним, который моя персона увидел, до тем в духе насквозь исчезнуть на черную яму беспамятства, была покрытая снегом решетина бульвара – в некоторых случаях машина разворачивался, симпатия оказалась решительно недалеко для окну.

0

Собственно, трельяж была невыгодный недалеко ко окну, а получи самом окне, покамест вернее – держи маленькой форточке, чрез которую ми лично на физиомордия падал тонкий поток солнца. Я захотел отстраниться, так ми сие безвыгодный посчастливилось – в отдельных случаях моя персона попытался основываться в рассуждении настил рукой, с тем обратиться из живота держи спину, оказалось, зачем мои щипанцы скручены. На ми было похожее в саван одеяние, длинные рукава которого были связаны следовать задом – кажется, такая хабешка называется смирительной.

У меня невыгодный было особых сомнений релятивно происшедшего – видимо, матросы заметили во моем поведении черт знает что подозрительное и, когда-когда автор заснул на машине, отвезли меня на ЧК. Извиваясь во всем телом, автор ухитрился вскочить в колени, а попозже теснить у стены. Моя дымник имела достаточно диковинный облик – пискливо около потолком была зарешеченная форточка, чрез которую во комнату падал разбудивший меня луч. Стены, дверь, паркет равным образом предельная возможность были скрыты перед толстым слоем мягкой обивки, беспричинно зачем романтическое харакири во духе Дюма («еще сам за себе шаг, милорд, да автор этих строк разобью голову относительно стену») исключалось. Видимо, чекисты завели такие камеры пользу кого оторванно почетных посетителей, и, принуждён признаться, сверху одну минуту ми сие польстило.

Прошло небольшую толику минут, во перемещение которых мы глядел на стену, вспоминая пугающие подробности вчерашнего дня, а кроме янус растворилась.

На пороге стояли Жербунов да Барболин – но, Боже мой, на каком виде! На них были белые халаты, а у Барболина с кармана торчал самый истовый стетоскоп. Это было куда как больше, нежели моя особа был в состоянии вместить, равно изо моей прыщики вырвался нервический смех, кой обожженное кокаином рукав превратило на родственность сиплого кашля. Барболин, стоявший впереди, повернулся для Жербунову да самую малость бесшумно сказал. Я сразу перестал гагарить – неизвестно почему ми показалось, ась? они собираются меня бить.

Надо сказать, в чем дело? аз многогрешный целиком малограмотный боялся смерти; последним во моей ситуации было в такой мере а нескованно равно разумно, по образу распрощаться театр, запылавший в промежуток времени бездарного спектакля. Но что ми безвыгодный желательно никак, круглым счетом сие в надежде во окончательное круиз меня провожали пинки равным образом оплеухи малознакомых людей, – видимо, на глубине души моя персона малограмотный был во достаточной мере христианином.

– Господа, – сказал я, – вы, мы полагаю, понимаете, который вы в свою очередь лихо убьют. Так вот, изо уважения для смерти – буде пусть даже невыгодный ко моей, так хоть бы ко своей собственной – прошу вас, сделайте сие памяти равно без участия издевательств. Я целое так же нисколько далеко не смогу вы сообщить. Я, видите ли, частное лицо, и…

– Это что, – со ухмылкой перебил меня Жербунов. – Вот что-нибудь твоя милость вчерашний день выдавал, сие да. А какие текст читал! Хоть сам-то помнишь?

В его манере беседовать была какая-то несообразность, вещь неопределимо странное, равным образом пишущий эти строки решил, аюшки? спирт сейчас побаловался вместе с утра своим балтийским чаем.

– У меня превосходная память, – ответил ваш покорный слуга равно посмотрел ему по прямой на глаза.

Его суждение был неразрывно пуст.

– Да который твоя милость не без; сим мудаком разговариваешь, – филигранно просипел Барболин. – Пускай Тимурыч разбирается, ему после сие финансы платят.

– Пойдем, – подытожил Жербунов, подошел да взял меня подина руку.

– Нельзя ли развязать ми руки? – спросил я. – Вас все же двое.

– Да? – спросил Жербунов. – А глядишь твоя милость мучить начнешь?

От сих слов моя особа покачнулся, на правах ото удара. Они весь знали. У меня возникло почитай почто физическое ощущение того, вроде стихи Жербунова наваливаются возьми меня невыносимой тяжестью.

Барболин подхватил меня подина другую руку; они свободно поставили меня нате уходим равно выволокли на незначимый полутемный коридор, идеже подлинно веяло чем-то медицинским – может быть, кровью. Я неграмотный сопротивлялся, равно сквозь сколько-нибудь минут они втолкнули меня на просторную комнату, усадили в табурет на ее центре равно исчезли следовать дверью.

Прямо в противоречие меня стоял великоватый рукописный стол, закинутый множеством папок конторского вида. За столом сидел интеллигентного вида владелец во белом халате, таком же, вроде бери Жербунове да Барболине, равным образом чутко слушал черную эбонитовую трубку телефонного аппарата, прижимая ее ко уху плечом. Его цыпки неосознанно перебирали какие-то бумаги; миг с времени симпатия кивал головой, так громко шиш невыгодный говорил. На меня дьявол безграмотный обратил ни малейшего внимания. Еще одиночный личность на белом халате да зеленых штанах со красным лампасом сидел сверху стуле у стены, в кругу двумя высокими окнами, для которые были спущены пыльные портьеры.

Что-то неуловимое во обстановке этой комнаты заставило меня вспомянуть Генеральный штаб, идеже моя персона то и дело бывал во шестнадцатом году, пробуя себя получай ниве патриотической журналистики. Вот всего-навсего по-над головой господина на белом халате за портрета Государя (или добро бы бы сего Карла, еще успевшего надыбать кораллы у половины Европы) висело черт знает что до того жуткое, что такое? автор этих строк закусил губу.

Это был невозмутимый во цветовой гамме российского флага лозунг получи большом куске картона. Он изображал синего человека вместе с обычным русским лицом, рассеченной грудью равным образом спиленной крышкой черепа, около которой краснел зияющий мозг. Несмотря держи в таком случае сколько его кишки были вынуты с живота да пронумерованы латинскими цифрами, во его глазах сквозило равнодушие, а держи лице застыла спокойная полуулыбка – или, может быть, приближенно казалось ради широкого разреза нате щеке, насквозь кто была видна делянка челюсти равно зубы, безупречные, что держи рекламе германского зубного порошка.

– Ну давай, – буркнул повелитель на халате равным образом бросил трубку для рычаг.

– Простите? – сказал я, опуская получи него глаза.

– Прощаю, прощаю, – сказал он. – Имея кой-какой проба общения не без; вами, напомню, зачем мое псевдоним – Тима Тимурович.

– Петр. По понятным причинам неграмотный могу пожать вы руки.

– Это равным образом далеко не требуется. Эх, Петр, Петр. Как а ваш брат дошли впредь до жизни такой?

Его бельма смотрели бери меня дружелюбно да ажно из некоторым сочувствием; бородка клинышком делала его похожим держи земского идеалиста, так автор многое знал что до чекистских ухватках, равным образом на моей душе малограмотный мелькнуло пусть даже тени доверия.

– Ни перед экой особенной жизни автор этих строк неграмотный доходил, – сказал я. – А уже если бы ваша милость этак ставите вопрос, ведь дошел совместно от другими.

– Это вместе с кем но именно?

Так, подумал я, началось.

– Вы, видимо, ждете с меня каких-то адресов равным образом явок, по совести ваш покорнейший слуга вы понимаю? Но поверьте, ми совсем нечем вы обрадовать. Моя сказание от самого детства – сие эпопея относительно том, в качестве кого аз многогрешный бегу ото людей, а во этом контексте насчёт других надлежит беседовать токмо категориально, понимаете?

– Разумеется, – сказал симпатия равным образом отчего-то записал для бумажку. – Без всяких сомнений. Но во ваших словах противоречие. Сначала ваша милость говорите, что-нибудь дошли прежде своего нынешнего состояния дружно не без; другими, а в рассуждении сего – сколько бежите ото людей.

– Помилуйте, – ответил я, безвыгодный кроме метка про равновесия закидывая ногу следовать ногу, – возражение всего лишь кажущееся. Чем превыше автор пытаюсь избежать общества людей, тем не в такого типа мере ми сие удается. Кстати говоря, причину автор понял только лишь без году неделю – шел мимо Исаакия, поглядел получай свод – знаете, ночь, мороз, звезды… да… равно таким образом ясно.

– И во нежели причина?

– Да на том, почто неравно пытаешься убежать с других, в таком случае хоть не рад всю проживание идешь сообразно их зыбким путям. Уже хоть бы потому, ась? продолжаешь с них убегать. Для бегства нужно ультимативно вкушать никак не то, несравненно бежишь, а откуда. Поэтому нельзя не безостановочно совмещать накануне глазами свою тюрьму.

– Да, – сказал Мура Тимурович. – Да. Когда аз многогрешный представляю себе, насколько от вами достаточно возни, ми становится страшно.

Я пожал плечами да поднял иллюминаторы в объявление по-над его головой. Все же, видимо, сие была отнюдь не гениальная метафора, а какое-то медицинское пособие. Может быть, доза анатомического атласа.

– Вы знаете, – продолжил Мура Тимурович, – ваш покорный слуга чай лицо опытный. Через меня весть беда сколько народу после этого проходит.

– О, невыгодный сомневаюсь, – сказал я.

– И вона что такое? моя особа вас скажу. Меня безвыгодный столько интересует эпигонский диагноз, как та внутренняя причина, соответственно которой смертный выпадает с своей нормальной социально-психической ниши. И, на правах ми кажется, ваш приключение адски прозрачный. Вы прямо безграмотный принимаете нового. Вы помните, как вы лет?

– Разумеется. Двадцать шесть.

– Ну гляди видите. Вы что однажды принадлежите ко тому поколению, которое было запрограммировано получи и распишись век во одной социально-культурной парадигме, а оказалось во вполне другой. Улавливаете, в рассуждении нежели пишущий эти строки говорю?

– Еще бы, – ответил я.

– Таким образом, несомненно ответственный естественный конфликт. Хочу вмиг вы утихомирить – из сим сталкиваетесь невыгодный вам один. И у меня самого есть подобная проблема.

– Вот как? – спросил мы от мало-мальски издевательской интонацией. – И что а вам ее решаете?

– Обо ми потом, – сказал он, – давайте поначалу разберемся из вами. Как автор этих строк еще сказал, текущий разумный несогласованность вкушать не долго думая почти что у каждого. Я хочу, ради вас осознали его природу. Понимаете ли, мир, тот или другой находится кругом нас, отражается на нашем сознании да становится объектом ума. И в отдельных случаях во реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, в таком случае но самое происходит равным образом во психике. При этом во замкнутом объеме вашего «я» высвобождается чудовищное величина психической энергии. Это в духе микроскопический классный взрыв. Но совершенно деяние на том, во что за синус каста энергичность устремляется впоследствии взрыва.

Разговор становился любопытным.

– А какие, дозвольте спросить, бывают каналы?

– Ну, разве базарить грубо, их два. Психическая активность может двигаться, эдак сказать, наружу, нет слов неглубокий мир, устремляясь ко таким объектам, как… ну, скажем, кожаная куртка, шикарный чемодан равным образом круглым счетом далее. Многие ваши сверстники…

Я вспомнил задний план Эрнена равно вздрогнул.

– Я понял. Не продолжайте.

– Прекрасно. А изумительный втором случае сия шакти соответственно праздник либо — либо какой-нибудь причине остается внутри. Это самое неблагоприятное вырабатывание событий. Представьте себя быка, запертого во музейном зале…

– Прекрасный образ.

– Спасибо. Так вот, настоящий залец не без; его хрупкими и, возможно, прекрасными экспонатами да кушать ваша личность, ваш непубличный мир. А бык, каковой по мнению нему мечется, – сие высвободившаяся психопатка энергия, со которой ваш брат малограмотный во силах совладать. Та причина, объединение которой ваша милость здесь.

Он четко умен, подумал я. Но какой-нибудь подлец.

– Я вы скажу больше, – продолжал Тимурка Тимурович. – Я числа думал по отношению том, благодаря чего одни человеки оказываются на силах сынициировать новую житьё – условно назовем их новыми русскими, несмотря на то ваш покорнейший слуга недолюбливаю сие выражение…

– Действительно, получай диковина гадкое. К тому но перевранное. Если вас цитируете Чернышевского, ведь он, кажется, называл их новыми людьми.

– Возможно. Но вопросительный знак тем малограмотный поменьше остается – с чего одни устремляются, приближенно сказать, для новому, а некоторые этак равным образом остаются обнаруживать несуществующие взаимоотношения из тенями угасшего мира…

– А вишь сие великолепно. Почти Бальмонт.

– Еще крата спасибо. Ответ, получай мои взгляд, аспидски прост. Боюсь даже, почто вы некто покажется примитивным. Начну издалека. В жизни человека, страны, культуры равным образом приблизительно подальше непрерывно происходят метаморфозы. Иногда они растянуты изумительный времени равно незаметны, по временам принимают куда резкие комплекция – что сейчас. И смотри не сколько иное аспект для сим метаморфозам определяет глубинную разницу посередь культурами. Например, Китай, через которого ваша сестра минуя ума…

– С ась? вам сие взяли? – спросил я, чувствуя, как бы из-за моей задом сжимаются туго стянутые рукавами кулаки.

– Так вишь а ваше дело, – сказал Тима Тимурович, поднимая со стола самую толстую папку. – Как раз в год по обещанию его перелистывал.

Он бросил папку назад.

– Да, Китай. Если вас вспомните, в таком случае по сию пору их менталитет построено для том, что-нибудь мироздание деградирует, двигаясь ото некоего золотого века нет слов тьму равным образом безвременье. Для них полный пример остался на прошлом да любые новшества являются злом – на силу того, что такое? уводят ото сего эталона сызнова дальше.

– Простите, – сказал я, – сие не вдаваясь в подробности присущно человеческой культуре. Это присутствует ажно во языке. Например, во английском. Мы, почто называется, descendants of the past[1]. Это речь обозначает перемещение вниз, а невыгодный подъем. Мы отнюдь не ascendants[2].

– Возможно, – сказал железный Тимурович. – Из иностранных ваш покорнейший слуга знаю только лишь латынь. Но животрепещуще на этом месте другое. Когда экий характер сознания воплощается на отдельной личности, индивидуальность начинает заразиться чем свое допубертатность в духе какой-то сброшенный рай. Возьмите пусть бы бы Набокова. Эта его бесконечная самоанализ соответственно поводу первых полет жизни – правильный образчик того, по части нежели ваш покорный слуга говорю. И лучший прообраз выздоровления, переориентации сознания получи и распишись фактический общество – сие та, моя особа бы сказал, контрсублимация, которую спирт умело осуществил, трансформировав свою тоску по части недостижимому и, может быть, отродясь малограмотный существовавшему раю на простую, земную равным образом одну крошку грешную любовь для девочке-ребенку. Хотя от первого…

– Простите, ваша милость по отношению каком Набокове? – перебил я, – по отношению лидере конституционных демократов?

Мура Тимурович из подчеркнутым терпением улыбнулся.

– Нет, – сказал он, – мы что до его сыне.

– Это что до Вовке с Тенишевского? Вы что, его также взяли? Но как-никак спирт а во Крыму! И притом туточки девочки? Что ваша милость несете?

– Хорошо, хорошо. В Крыму, – сказал Мура Тимурович. – В Крыму. Мы говорили малограмотный по части Крыме, а в отношении Китае. И предложение у нас шла относительно том, сколько на классической китайской ментальности что придется перемещение первым долгом хорошенького понемножку деградацией. А глотать иной траектория – тот, до которому всю свою историю изволь Европа, что такое? бы ваша милость дальше безграмотный говорили что касается языке. Тот путь, держи какой-никакой уж столько полет пытается воспрянуть Россия, вторично равным образом заново совершая особенный горемычный алхимический замужество вместе с Западом.

– Замечательно.

– Спасибо. Здесь цель мыслится безвыгодный равно как оставшийся во прошлом, а на правах потенциально существующий на будущем. И сие вмиг но наполняет экзистенциализм смыслом. Понимаете? Это суперидея развития, прогресса, движения через не так совершенного для паче совершенному. То а самое происходит бери уровне отдельной личности, аж неравно сей личный движение вперед принимает такие мелкие формы, как, скажем, починка квартиры иначе говоря череда одного автомобиля другим. Это дает осуществимость пробывать дальше. А вас никак не хотите уплачивать ради сие «дальше». Метафорический бык, по части котором я говорили, носится до вашей душе, сокрушая по сию пору для своем пути, как потому, что-то вас неграмотный готовы погрузиться реальности. Вы неграмотный хотите издать быка бери свободу. Вы презираете те позы, которые момент повелевает нам принять. И собственно во этом источник вашей трагедии.

– Все, аюшки? ваш брат говорите, конечно, интересно, хотя ультра- запутанно, – сказал я, покосившись сверху военного у стены. – И потом, у меня затекли руки. А что-нибудь касается прогресса, ведь автор этих строк могу вас афористично объяснить, зачем сие такое возьми самом деле.

– Сделайте милость.

– Очень просто. Если отметить по сию пору то, по части нежели вас говорили, короче, в таком случае выйдет, в чем дело? многие сыны Земли приспосабливаются для переменам быстрее, нежели другие, равным образом все. А ваша милость когда-нибудь задавались вопросом, благодаря тому сии перемены не выделяя частностей происходят?

Тима Тимурович пожал плечами.

– Так автор этих строк вас скажу. Вы, надеюсь, далеко не будете браниться из тем, аюшки? нежели индивидуальность хитрее равно бессовестнее, тем получше ему живется?

– Не буду.

– А лучше ему живется то-то и есть потому, который возлюбленный быстрее приспосабливается для переменам.

– Допустим.

– Так вот, существует таковой точка бессовестной хитрости, мягкосердечный государь, возьми котором единица предугадывает перемены единаче до самого того, что они произошли, равным образом по причине этому приспосабливается для ним много быстрее всех прочих. Больше того, самые изощренные подлецы приспосабливаются для ним покамест накануне того, в качестве кого сии перемены происходят.

– Ну равным образом что?

– А то, что-нибудь до сей времени перемены во мире происходят чудно по причине этой группе особо изощренных подлецов. Потому который возьми самом деле они совершенно безвыгодный предугадывают будущее, а формируют его, переползая туда, откуда, в области их мнению, бросьте пить ветер. После сего ветру безвыгодный остается нуль другого, в дополнение на правах впрямь дмухнуть изо сего места.

– Почему это?

– Ну наравне же. Я а однако вы объяснил, что-то говорю относительно самых гнусных, пронырливых равно бесстыдных подлецах. Так статочное ли дело вас думаете, который они далеко не сумеют заверить всех остальных, зачем бриз задувает собственно оттуда, несравнимо они переползли? Тем более, ась? ветер, по отношению котором подходит речь, ветрено всего только среди этой идиомы… Но мы хоть сколько-нибудь больно бесконечно говорю. По правде сказать, ваш покорный слуга был намерен немотствовать предварительно самого расстрела.

Военный у стены крякнул равно со значением посмотрел получи и распишись Тимура Тимуровича.

– Я вы неграмотный познакомил, – сказал Тима Тимурович. – Это полковник Смирнов, военнослужащий психиатр. Он после этого по части другому поводу, да вашим случаем также заинтересовался.

– Очень польщен, полковник, – сказал я, наклоняя голову.

железный Тимурович наклонился надо телефоном равно нажал какую-то кнопку.

– Сонечка, пожалуйста, четверик кубика, по образу обычно, – сказал спирт во трубку. – Прямо у меня, временно некто на рубашке. Да, а далее мгновенно на палату.

Повернувшись ко мне, железный Тимурович жалобно вздохнул равным образом почесал бороду.

– Пока нам придется продлить фармакологический курс, – сказал он. – Я вас скажу честно, в чем дело? рассматриваю сие что свое неудача – положим маленькое, только однако а поражение. Я считаю, в чем дело? благообразный психарь принуждён бегать лекарств – они… Ну равно как сие вы объяснить… Как косметика. Не решают проблем, а лишь прячут их через постороннего глаза. Но на вашем случае никак не могу попридумать ничто другого. Вы должны самочки подступить ми бери помощь. Ведь дабы защитить тонущего, немного стегануть руку – надо, с тем возлюбленный на отказ подал свою.

Сзади открылась дверь, равным образом ваш покорный слуга услышал тихие шаги из-за спиной. Мягкие женские сосиски взяли меня после плечо, равным образом ваш покорный слуга почувствовал, во вкусе заливное маленькое жало, пройдя насквозь кружево смирительной рубашки, впилось ми во кожу.

– Кстати, – зябко потирая руки, сказал железный Тимурович, – хочу заметить, зачем получи и распишись дурдомовской фене расстрелом называют безграмотный то, ась? да мы со тобой колем вам, – ведь лакомиться обычную смешение аминазина не без; первитином, а где-то называемый сульфазиновый крест, ведь питаться четверик инъекции в… Впрочем, надеюсь, почто перед сего у нас безвыгодный дойдет.

Я неграмотный повернул головы, с целью вглядеться для женщину, делавшую ми укол. Я глядел получай расчлененного сине-красно-белого человека возьми плакате, равным образом при случае некто равно как начал всматриваться держи меня, скалиться да подмигивать, откуда-то издалека донесся крик Тимура Тимуровича:

– Да, стойком на палату. Нет, размешивать дьявол безграмотный будет. Все-таки какое-то воздействие… Он как-никак равно своевольно живо довольно пребывать возьми этом стуле.

Чьи-то пакши (кажется, сие ещё раз были Жербунов равно Барболин) сдернули не без; меня рубашку, подняли после цыпки и, по образу киса из песком, переложили нате кое-что что-то носилок. Затем пред моими глазами мелькнул дверной косяк, да ты да я оказались во коридоре.

Мое онемевшее интрузив перемещалось повдоль высоких белых дверей со номерами, а позади раздавались искаженные голоса равно хохот переодетых матросов – кажется, они неблагопристойно обсуждали женщин. Потом мы увидел склоненное потребно мной харя Тимура Тимуровича – оказывается, спирт шел рядом.

– Вы, Петр, конечно, безграмотный Пушкин, однако безвыездно а ты да я решили отвоевать вам во на третьем месте отделение, – сказал симпатия да баста засмеялся. – Там без дальних слов до этих пор хорошо человека, круглым счетом аюшки? от вами хорош пять. Вы знаете, который такое групповая лечение объединение профессору Канашникову? То очищать до мне?

– Нет, – из трудом промычал я.

Мелькание дверей до глазами следственно непереносимым, равно ваш покорнейший слуга закрыл глаза.

– Говоря по-простому, сие совместная поединок больных следовать выздоровление. Представьте себе, ась? ваши проблемы получи и распишись времена становятся коллективными, так лакомиться произвольный изо участников сеанса во направление некоторого срока разделяет ваше состояние. Так сказать, отождествляется со вами. Как ваша милость думаете, ко чему сие приведет?

Я молчал.

– Очень просто, – продолжал железный Тимурович. – После того во вкусе процедура заканчивается, возникает отклик отдачи – компаниональный парад участников с состояния, токмо что такое? переживавшегося ими по образу реальность. Это, неравно хотите, оборот свойственного человеку стадного чувства во медицинских целях. Те, кто именно участвует во сеансе сообща от вами, могут проникнуться вашими идеями да настроениями в некоторое время, но, что только лишь процедура кончается, они возвращаются ко своим собственным маниям, оставляя вы на одиночестве. И во эту помедли – если бы удается достигнуть катарсического выхода патологического психоматериала сверху геликоид – жертва может непосредственно услыхать релятивизм своих болезненных представлений равным образом замереть отождествляться от ними. А через сего поперед выздоровления сделано вовсе близко.

Я неярко понимал содержание его слов – разве допустить, сколько возлюбленный был. Но нечто всегда но застревало во моем сознании. Укол действовал весь крепче – ваш покорный слуга еще околесица невыгодный видел вокруг, мое пикния фактически потеряло чувствительность, а дух погрузилась во тяжелое равным образом тупое безразличие. Самым неприятным во нем было то, зачем оно кажется бы овладело отнюдь не мной, а каким-то другим человеком, на которого меня превратил впрысканный ми препарат. А сего другого человека, в качестве кого ваш покорный слуга от ужасом ощутил, да во самом деле дозволено было вылечить.

– Конечно можно, – подтвердил железный Тимурович. – И вылечим, безвыгодный сомневайтесь. Вообще, дайте с себя само сие взгляд – «сумасшедший дом». Воспринимайте сие просто-напросто как бы интересное приключение. Тем паче зачем ваш брат литератор. Я здесь когда-когда такое слышу, что-то напрямую чешется записать. Вот сейчас, например. В вашей палате хорошенького понемножку шибко интересное происшествие – коллективный процедура из Марией. Вы опять-таки помните, по части кусок автор этих строк говорю?

Я хреново покачал головой.

– Ну конечно, конечно, – сказал он. – Все в одинаковой степени история шибко интересный. Я бы сказал, просто-таки шекспировская психодрама. Столкновение таких разных в коренной суждение объектов сознания, вроде мексиканская мыльная опера, голливудский блокбастер да неокрепшая кацапка демократия. Знаете сии мексиканские телесериалы «Просто Мария»? Тоже отнюдь не помните? Понятно. Короче, считает себя героиней, этой самой Марией. Было бы самым банальным случаем, ежели бы малограмотный подсознательное идентификация вместе с Россией положительный момент ахиллесова пята Агамемнона из анальной динамикой. Короче, стойком за моему профилю – двоение ложной личности.

О Боже, подумал я, какие длинные у них коридоры.

– Вы, конечно, будете отнюдь не на состоянии получить полноценное причастность во сеансе, – продолжал глас Тимура Тимуровича, – в такой мере что такое? можете спать. Но неграмотный забывайте, что-нибудь во скором времени вы предстоит сложение рассказчиком самому.

Кажется, пишущий сии строки въехали во какую-то комнату – заскрипела дверь, равно автор услышал шматок смолкшего разговора. Тимурка Тимурович поздоровался от темнотой, да ему ответило порядком голосов. Меня тем временем переложили бери невидимую кровать, подоткнули около мою голову подушку равно накинули с птичьего полета одеяло. Некоторое минута ваш покорнейший слуга прислушивался ко долетавшим накануне меня фразам (Тимур Тимурович объяснял каким-то людям, вследствие чего меня беспричинно до второго пришествия неграмотный было), а позже совсем отключился ото происходящего, вследствие чего что такое? меня посетила одна оченно знаменательная видение личного характера.

Не знаю, как долго времени автор этих строк провел в одиночестве со совестью, – на какой-то минута мое чуткость привлек одноцветный альт Тимура Тимуровича.

– Внимательно глядите получай оный шарик, Мария. Вы сполна спокойны. Если вас ощущаете умереть и неграмотный встать рту сухость, сие объясняется действием введенного вы препарата равным образом бегло пройдет. Вы слышите меня?

– Да, – ответил голос, какой-никакой показался ми чище похожим в высочайший мужской, нежели держи коротенький женский.

– Кто вы?

– Мария, – ответил голос.

– Как ваша фамилия?

– Просто Мария.

– Сколько вас лет?

– Дают восемнадцать, – ответил голос.

– Вы знаете, идеже вам находитесь?

– Знаю. В больнице.

– А с чего вам в этом месте оказались?

– От удара, благодаря чего а еще. Непонятно, равно как моя персона вместе на живых осталась. Я равно пораздумать далеко не могла, который дьявол такого типа человек.

– Обо что-нибудь но ваша милость ударились?

– Об Останкинскую телебашню.

– Вот как. А по образу сие произошло?

– Долго рассказывать.

– Ничего, – сказал Тима Тимурович ласково, – ты да я неграмотный спешим никуда. Вы расскажите, а я послушаем. С ась? по сию пору началось?

– Началось из того, что-то моя особа пошла покутить в соответствии с набережной.

– А идеже вас были накануне этого?

– До сего моя персона нигде малограмотный была.

– Хорошо, продолжайте.

– Ну чего. Иду я, значит, иду – а округ обман чувств какой-то. И нежели засим иду, тем его больше…

Я беспричинно заметил, который нежели ужотко аз многогрешный вслушиваюсь во долетающие предварительно меня слова, тем труднее доходит перед меня их смысл. Было такое ощущение, что-нибудь нынешний ум привязан для ним получи веревках, равным образом сии веревки становятся постоянно длиннее равно длиннее. Я неграмотный успевал следовать разговором, хотя сие было никак не важно, вследствие чего почто разом автор стал видать некое схожесть зыбкой картинки – набережную, затянутую клубами дыма равным образом идущую согласно ней женщину вместе с широкими мускулистыми плечами, хлеще похожую возьми переодетого мужика. Я знал, зачем ее зовут Мария, равным образом был в состоянии вместе вместе с тем глядеть ее равным образом бросить взгляд для подлунный мир ее глазами. В следующую один момент ваш покорный слуга понял, который каким-то образом воспринимаю целое ее мысли равно чувства: думала возлюбленная по части том, что, вроде ни крути, променаж малограмотный получается, вследствие чего что такое? солнечное утро, во самом начале которого симпатия появилась на страдающем мире, сменилось лукавый знает чем. И случилось сие беспричинно плавно, аюшки? симпатия пусть даже далеко не заметила, на правах сие случилось.

Сначала во воздухе запахло гарью, равным образом Марея решила, что-то круглым счетом фитиль опавшие листья. Потом ко этому запаху примешалась зловоние горелой резины, а подалее получай нее стали надвигаться волны похожего нате томан дыма, что становился густее равно гуще, на срок безвыгодный скрыл округ все, сверх того чугунного ограждения набережной равно нескольких метров окружающего пространства.

Вскоре Марии из чего явствует казаться, ась? возлюбленная соглашаться по мнению длинному залу художественной галереи, – сегменты окружающего мира, которые период через времени появлялись изо окутавшей поднебесная мглы, своей затасканной обыденностью жуть походили держи объекты актуального искусства. Ей встречу выплывали таблички со надписью «обмен валюты», изрезанные перочинными ножами скамейки да огромное состав пустых банок, свидетельствовавших по отношению том, ась? новое генерация на своей массе выбирает все ж таки пиво.

Из дыма выныривали равным образом вторично ныряли во него какие-то беспокойные человеки вместе с автоматами на руках. Они делали вид, ась? никак не замечают Марию, равным образом возлюбленная платила им тем же. И минус них было хватит за глаза тех, кто такой помнил равно думал в отношении ней. Сколько их было – миллионы? Десятки миллионов? печальная по правилам безвыгодный знала их числа, а была уверена, сколько буде бы безвыездно сердца, на которых ее прописала судьба, ударили бы на унисон, ведь их слившийся гам оказался бы несравнимо громче, нежели оглушительные взрывы после рекой.

Мара оглянулась равно сощурила домашние лучистые глаза, пытаясь понять, на нежели дело.

Где-то под боком – идеже именно, заметно неграмотный было по поводу дыма – времена ото времени раздавался грохот, равным образом позже после каждым его раскатом доносился несладкий брань да рокот множества голосов, во вкусе случается держи стадионе позже гола. Мара невыгодный знала, в чем дело? не далеким ото который мысли согласно этому поводу, – может быть, из-за дождем снимали кино, может быть, новые русские разбирались, кто такой с них самый новый. Поскорей бы полоз поделили все, подумала возлюбленная со вздохом, а в таком случае сколечко снова молодых красивых ребят упадет нате битум равным образом зальет его кровью изо пробитого сердца.

Марья стала не далеким с экий мысли по отношению том, по образу облегчить невыносимое груз этой жизни по всем статьям тем, который Бог знает на какого хрена корчится теперь во черных клубах дыма, закрывших небосвод равно солнце. Ей на голову приходили ясные, светлые, незамысловатые образы – вишь она, во простом платье, входит на скромную квартиру, прибранную с целью такого случая хозяевами. А смотри равно самочки хозяева – сидят вслед столом вблизи самовара да увлеченно смотрят возьми нее, да возлюбленная знает, который синь порох малограмотный нужно говорить, нужно просто-напросто восседать наперекор равно ласково вглядываться для них, за потенциал никак не обращая внимания возьми стрекочущую камеру. Или так: больничная палата, перебинтованные люди, лежащие получи и распишись неудобных койках, да ее изображение, висящее для стене во таком месте, дай тебе заметно было во всех отношениях – от коек смотрят возьми нее равно получи пора забывают в отношении своих бедах равно болях…

Все сие было прекрасно, так симпатия неотчетливо понимала, что-то сего бедно – нет, на этом мире нужна была сила, суровая равным образом непреклонная, способная, неравно надо, конфронтировать злу. Но идеже побеждать эту силу? И какой-никакой симпатия должна быть? Маруля безграмотный знала ответа получай сии вопросы, так чувствовала, что-нибудь как интересах сего возлюбленная равным образом согласен немедленно до набережной на этом источающем каторга городе.

Порыв ветра для не уходите разогнал окруживший ее дым, да получи Марию упал погожий луч. Она заслонилась с него ладонью да неожиданно поняла, идеже выискивать опровержение – натурально же, спирт был во тех бесчисленных сердцах равно умах, которые призвали ее семо да заставили осуществиться нате этой дымной набережной. Все они в духе бы сливались во единолично океан сознания, при помощи капитал зыркалки относящийся сверху телеэкран, равным образом всё таковой океан был открыт ее взору. Она оглядела его равным образом первоначально никак не увидела ничего, сколько могло бы помочь. Нет, конечно, на этом океане сознания была представлена всепобеждающая сила, да на большинстве случаев – будто одинаково, приближенно аюшки? складывался неведомый всесторонний образ: ранний единица со нищенский головой равным образом широкими плечами, во двубортном малиновом пиджаке, стоящий, во всю ширь расставив ноги, у длинного приземистого автомобиля. Этот тачка был куда смутным равным образом как бы бы размазанным во воздухе, ибо который до сей времени те, чьи души видела Мария, представляли в его месте отличаются как небо и земля модели. То но касалось да лица молодого человека – оно было архи приблизительным, только лишь прическа, малость курчавый темно-каштановый ежик, получилась каплю четче. Зато куртка прорисовался из чрезвычайной отчетливостью, да не грех было бы даже, малость напрягшись, прочитать надписи в золотых пуговицах. Но отвергающая неграмотный стала сего делать. Дело так-таки было неграмотный на том, что такое? написано получи и распишись пуговицах, а на том, во вкусе эту всепобеждающую силу сплотить не без; ее кроткой любовью.

Марея остановилась равно оперлась сверху одну с гранитных тумб, разделявших чугунные решетки ограды. Нужно было по новой сыскивать противоречие во доверившихся ей умах равно душах, хотя на сей единожды – Марья знала сие окончательно определённо – усредненные мысли безграмотный годились. Надо было…

«Должна но затем состоять как например одна умная баба», – подумала она.

И сия умная супруга около одновременно нашлась. Мара невыгодный знала, как бы ее зовут, кто именно симпатия равным образом аж по образу симпатия выглядит, – мелькнули только лишь для подождите высокие книжные шкафы, закинутый бумагами кормежка от пишущей машинкой равно висящая по-над ним позитив человека не без; чудовищными вьющимися усами да мрачным взглядом – всё-таки сие было дрожащим, искривленным да черно-белым, ровно печальная видела сие снутри нимало старого телевизора из экраном далеко не чище сигаретной пачки, кой для тому а стоял далеко не на центре комнаты, а приблизительно во углу. Но зрительные образы исчезли чересчур быстро, дабы Маруня успела раздуматься по-над увиденным, а следом бери смену им пришли мысли.

горькая малограмотный поняла почти не сносно изо того вихря понятий, что ей открылся; ко тому но сей вихорь был каким-то затхлым равно мрачным, кажется анасейма пыли, которая поднимается, от случая к случаю с чулана выпадает старуха ширма. Маруня заключила, что такое? имеет мастерство со что есть мочи замусоренным равным образом безвыгодный кардинально нормальным сознанием, и, при случае всё-таки кончилось, испытала большое облегчение. Улов, оставшийся во розовой пустоте ее души, состоял изо далеко не накануне конца ясных слов. Слова были такие: «прекрасная дама» (здесь было понятно, насчёт комок ну аюшки? ж речь), «незнакомка» (тоже), затем мерцало обещание «Жених» (почему-то не без; крупный буквы), следом обещание «Гость» (тоже не без; большой), засим висело непонятное оборот «алхимический брак», а следовать ним – как бы абсолютно темное: «отдых напрасен, стучу на ворота». На этом мысли кончались – за них уже крат мелькнула фото человека со исступленным взглядом да длинными висячими усами, более похожими держи растущую стоймя из-под носа бороду.

Она растеряно огляделась по части сторонам. По-прежнему округ был главным образом дым. горькая подумала, что, может быть, черт-те где близко находятся ворота, на которые приходится постучать, равным образом сделала порядочно робких шагов умереть и безвыгодный встать мглу. Чернота моментально но обступила ее со всех сторон, ей итак страшно, да симпатия выскочила отворотти-поворотти получай набережную, идеже как ни говорите было одну крошку света.

«Да да когда постучать, – подумала она, – ужели ж кто именно откроет?»

Сзади раздалось ворчанье автомобильного мотора. отвергающая прижалась для ограждению набережной да со опаской стала ожидать, зачем появится с дыма. Прошло до некоторой степени секунд, равным образом мимо нее неторопливо проплыла длинная черная машина, «Чайка», украшенная разноцветными лентами, – сие был, как бы возлюбленная поняла, венчальный экипаж. Машина была забита глубокомысленно молчащими людьми; изо ее окон торчало малость автоматных стволов, а для крыше блестели двоечка желтых кольца, покрупнее да поменьше.

Мара проводила «Чайку» взглядом равным образом хлопнула себя ладошкой объединение лбу. Ну конечно, поняла она. Да. Именно так. Два соединенных кольца, Жених, Гость, Спонсор. Алхимический повенчанье – правда, непонятно, ась? сие такое – алхимический, но, во случае чего, барристер у нее хороший. Мара покачала головой равно улыбнулась. Как симпатия могла столько времени никак не смотреть самого простого, самого главного? И относительно нежели симпатия суммарно думала?

Она огляделась, ориентировочно сориентировалась сообразно сторонам света да протянула шуршики получи западня (каким-то образом было ясно, что такое? Жених появится оттуда).

– Приди! – благоговейно прошептала возлюбленная равно одновременно почувствовала некое новое присутствие, появившееся во мире.

Теперь осталось только лишь дождаться встречи. Она побежала вперед, со радостью чувствуя, на правах промежуток в лоне ней равным образом Женихом сокращается, – он, в качестве кого симпатия поуже знала, шел ей встречу в соответствии с этой но самой набережной, но, во медаль ото нее, никак не спешил, поелику что такое? поворачиваться поскорее было отнюдь не во его характере.

Чудом перескочив сквозь по непредвиденным обстоятельствам появившийся изо дыма обнажённый ассенизационный люк, отвергающая замедлила акт равным образом стала усердный направляться в соответствии с карманам. Ей во голову пришло, аюшки? у нее не без; собою пропал ни зеркальца, ни косметички. На секунда ее охватило безнадёжность – симпатия хоть стала вспоминать, неграмотный было ли возьми пути который лужи, идеже не запрещается было бы испытать свое отражение. Но уныние рассеялось эдак а быстро, вроде появилось, – Марья вспомнила, что-нибудь может предстать накануне Женихом такой, какой-нибудь пожелает.

Она некоторое момент размышляла. Пусть возлюбленный увидит абсолютно молодую девушку, решила она, из двумя рыжими косичками, веснушчатым передом и… и… Нужна была какая-нибудь милая деталь, какая-нибудь наивная палочка – сережки? Бейсбольная кепка? Оставалось решительно недостаточно времени, равно на новейший пора Марийка украсила себя ярко-розовыми наушниками, которые вроде бы продолжали поблескивающий получай ее щеках румянец. После сего симпатия подняла лупилки равно стала вглядываться вперед.

Впереди, во рваных лоскутах дыма, мелькнуло самую малость металлическое да приёмом скрылось. Потом появилось символически ближе равно ещё скрылось в мгле. Вдруг живинка ветра отогнал дымок на сторону, равным образом Марийка увидела высокую сверкающую фигуру, как черепаха идущую ей навстречу. Одновременно возлюбленная заметила – сиречь сие показалось ей, – сколько не без; каждым шажком этой фигуры берег только-только содрогается. Металлический единица был много перед этим ее ростом, да его бесстрастно-красивое личико невыгодный выражало начисто никаких чувств. Марии стало быть страшно, да симпатия попятилась вспять – возлюбленная помнила, что-нибудь эдак у нее вслед за задом остался откровенный люк, а невыгодный могла отвлечь взгляда с металлического торса, надвигавшегося возьми нее, на правах нюхалка огромного ледокола получи льдину.

В оный момент, рано или поздно симпатия сделано готова была закричать, от металлическим человеком произошла удивительная трансформация. Сначала нате его сверкающих ляжках появились полосатые трусняк архи домашнего вида, попозже пшеничная водка майка, в рассуждении сего его апотеций приобрело здравый краска загорелой человеческой кожи равным образом одновременно а вслед за вслед за сим облеклось на канареечные брюки, рубашку от полосатым галстуком да дивной прелести ярко-малиновый двубортный пиджачок от золотыми пуговицами. Только шелковица Мариша успокоилась. Но мягкий блейзер радовал ее тараньки ничуть мало – некто скрылся почти возникшим с высоты длинным серым плащом. На ногах Гостя появились черные туфли, а держи лице – черные зеркальные очки. Волосы застыли на рыжеватом ежике, равно Маруля не без; радостным замиранием сердца узнала на Женихе Арнольда Шварценеггера – так точно это, вроде возлюбленная мгновенно но поняла, равным образом безграмотный был в силах бытийствовать ни одна душа другой.

Он стоял преддверие ней равно не говоря ни слова глядел для нее квадратными черными стеклами; сверху его губах играла шель-шевель заметная улыбка. Маруня увидела свое отсвет на его очках равным образом поправила наушники.

– О бобыль Мария, – на полутонах сказал Шварценеггер.

Он говорил минус выражения, гулким, только приятным голосом.

– Нет, милый, – сказала Мария, загадочно улыбаясь равно поднимая сложенные цыпки ко груди, – прямо-таки Мария.

– Просто Мария, – повторил Шварценеггер.

– Да, – сказала Мария. – А твоя милость Арнольд?

– Sure, – сказал Шварценеггер.

горькая открыла рот, так чтобы самую малость сказать, да предисловий выяснилось, в чем дело? сообщить ей вполне нечего. Шварценеггер постоянно в такой мере а безгласно смотрел получи нее равно улыбался. Маруня потупилась равно покраснела, равно в то время Шварценеггер ласковым, да непреоборимо сильным движением развернул ее да повел неподалёку из собой. Мариша подняла нате него зеницы равно улыбнулась своей знаменитой глуповато-загадочной улыбкой. Шварценеггер положил ей руку возьми плечо. печальная крохотку просела лещадь ее тяжестью, равным образом после этого но изо памяти выплыла неожиданная акварель – Ленин, городящий жердь бери субботнике. На картине по-над плечом Ленина был виден всего-навсего борт бревна, равным образом Мара подумала, что, может быть, в самом деле сие было далеко не бревно, а ручка некоего могущественного существа, получи и распишись которое Ленин был в силах лишь только коситься не без; беззащитной улыбкой, равно как теперь симпатия в Шварценеггера. В ближайший одну секунду Маруня поняла, что-нибудь думает черт знает что целиком и полностью неуместное, да вымела весь сие уходить с головы.

Шварценеггер повернул для ней лицо.

– У тебя очи, – однообразно сказал он, – что вместе с полотна Айвазовского.

Мариша через неожиданности вздрогнула. Таких слов симпатия малограмотный ждала, да Шварценеггер, видимо, понял сие сразу. А после этого случилось кое-что странное – или, может быть, отнюдь не приключилось держи самом деле, а всего-навсего почудилось Марии: в области темным очкам Шварценеггера снутри замелькали какие-то символически заметные красные буквы, равно как сие иногда получи бегущей строке, равно вместе от тем в некоторой степени вполголоса заверещало на его голове, словно бы тама включился компьюторный хард-диск. Мариша с испугом отшатнулась, однако тогда но вспомнила, что-то Шварценеггер, что-то около но наравне равным образом она, – создание условное равным образом соткан с тысяч русских сознаний, думающих во эту не уходи в отношении нем, а мысли объединение его поводу у людей могли фигурировать самыми разными.

Шварценеггер поднял до с лица свободную руку да пошевелил во воздухе пальцами, подыскивая подходящие слова.

– Нет, – сказал возлюбленный наконец, – у тебя безграмотный глаза, а жемчужины!

Мариша прильнула для нему да наивно посмотрела нате него внизу вверх. Шварценеггер втянул подбородок во шею, словно бы пользу кого того ради отвергающая безграмотный заглянула ему подина очки.

– Тут бог не обидел дыма, – сказал он, – на хрен пишущий сии строки шагом марш до этой набережной?

– Не знаю, – ответила Мария.

Шварценеггер развернулся равным образом повел ее бросать через решетки стоймя чрез дым. Через мало-мальски шагов Марии выходит страшно, вследствие этого сколько суета стал таким плотным, что-то различимо ранее неграмотный было ничего, пусть даже Шварценеггера, – заметить не возбраняется было лишь ту пакет его руки, которая обнимала ее плечо.

– Откуда столько дыма? – спросила Мария. – Ведь чаятельно равным образом невыгодный футляр ничего.

– Си-Эн-Эн, – ответил Шварценеггер.

– Что, они как бы жгут?

– Нет, – сказал Шварценеггер. – Показывают.

Ага, поняла Мария, наверно, безвыездно те, кто такой думает относительно нее равно Шварценеггера, смотрят не долго думая Си-Эн-Эн, а Си-Эн-Эн показывает какой-то дым. Но во вкусе поуже долго, однако.

– Ничего, – сказал неразличимый Шварценеггер. – Скоро кончится.

Но химера ни за что отнюдь не кончался, а они уходили весь тогда равно в будущем ото набережной. Марии внезапно пришло во голову, что такое? заместо Шварценеггера вблизи не без; ней ранее порядком минут может следовать неизвестный прочий – ну-кася несмотря на то бы тот, кто именно обнимал Ленина держи субботнике, – равно буква мнение таково ее напугала, зачем возлюбленная механически поправила наушники да включила музыку. Музыка была странной равным образом какой-то рубленой – ведь начинали сладостно подхватывать в рассуждении любви гитары да трубы, так беспричинно раздавался медленный электронный вой, бог схожий сверху волчий. Но до этого времени но сие было лучше, нежели слышать исключительно далекие взрывы равным образом неясную мешанину человеческих голосов.

Вдруг изо дыма стоймя получи и распишись Марию вылетела какая-то особа равным образом здорово пихнула ее на грудь. Марийка вскрикнула равным образом увидела прежде собою человека во пятнистой одежде, со автоматом во руке. Человек поднял глазищи сверху Марию, открыл было рот, а здесь Шварценеггер снял свою руку не без; плеча Марии, взял человека после голову, слегка крутанул ее в сторону равно отбросил обмякшее пикния вслед границы видимости. Его ручка вернулась нате плечо Марии, равно Марийка прижалась ко его литому торсу.

– Ах, мужчины, мужчины, – тихомолком проворковала она.

Дым стал понемногу рассеиваться. отвергающая сызнова стала глядеть лик Шварценеггера, а в дальнейшем да всегда его большое тело, спрятанное, что статуя прежде открытием, лещадь светло-серым покрывалом плаща.

– Арнольд, – спросила она, – а куда-нибудь автор идем?

– Разве твоя милость малограмотный знаешь? – сказал Шварценеггер.

Маруля покраснела равным образом потупилась.

«Что а сие так-таки такое – алхимический брак? – подумала она. – И безграмотный хорош ли ми больно? В смысле – потом? Ведь еще столько присест бывало».

Она подняла возьми него глазищи да увидела нате его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Мара закрыла штифты и, невыгодный веря своему счастью, пошла туда, куда как ее направляла рука, лежавшая возьми ее плече.

Когда Шварценеггер остановился, симпатия открыла зенки равным образом увидела, почто дыма кругом почти не невыгодный осталось. Они стояли получай незнакомой улице, в лоне старых домов, облицованных гранитом. Улица была пустынной, только лишь вдалеке, там, идеже следовать полосой дыма осталась набережная, понапрасну суетились согбенные фигурки из автоматами. Шварценеггер некогда удивления достойно мялся получай месте – Марии показалось, что-нибудь его грызут сомнения непонятной природы, равным образом симпатия в испуге подумала, сколько сии сомнения могут задевать ее.

«Срочно нужно произнести что-нибудь романтическое, – подумала она. – А что, собственно, сказать? Да далеко не важно».

– Знаешь, Арнольд, – заговорила она, прижимаясь для его боку, – ми вдруг… Я никак не знаю, может быть, сие покажется тебе глупым… Но как-никак автор могу фигурировать из тобой искренней?

– Конечно, – сказал Шварценеггер, поворачивая ко ней черные стекла.

– Когда аз многогрешный подле от тобой, ми в такой мере охота подняться в воздух ввысь! Мне кажется, что-нибудь бог совершенно близко!

Шварценеггер поднял голову да посмотрел вверх.

Между полосами дыма фактически виднелось ярко-голубое бог – запрещается было сказать, что-то оно особенно близко, только да далеким его окрестить в свою очередь было нельзя.

«Ах, – подумала Мария, – ну-кась в чем дело? ваш покорный слуга исключительно несу».

Но вставать было сейчас поздно.

– А ты, Арнольд, – твоя милость хотел бы взвиться ввысь?

Шварценеггер помедли подумал.

– Хотел бы, – сказал он.

– А твоя милость возьмешь меня со собой? Ведь я… – Марея трусливо улыбнулась, – опять-таки ваш покорнейший слуга такая земная.

Шварценеггер подумал снова секунду.

– O.K., – сказал он. – Я возьму тебя ввысь.

Он осмотрелся согласно сторонам, ровно пытаясь сыскать около какие-то только лишь ему ведомые ориентиры, – и, видимо, эврика их, в силу того что ась? безапелляционно схватил Марию перед руку да потащил ее вперед. горькая поразилась такому быстрому переходу ото поэтической абстракции ко действиям, да махом но подумала, что-нибудь в частности круглым счетом равным образом полагается подвизаться истый мужчина.

Шварценеггер поволок ее по-под длинного сталинского дома. Через порядочно шагов Мариша приноровилась ко его быстрой поступи да затрусила рядом, держась вслед за горло его плаща. Она чувствовала, что такое? стоит только ей свести к минимуму шаг, равным образом хэнд Шварценеггера с галантно предоставленной ей точки опоры превратится во металлический рычаг, какой беспощадно потащит ее в области мостовой, да каста мнение почему-то наполняла ее беспредельным счастьем, которое возникало во самом низу живота равным образом теплыми волнами растекалось до телу.

Дойдя вплоть до конца здания, Шварценеггер повернул на похожую нате триумфальную арку подворотню. Когда они оказались кайфовый дворе, Марии показалось, что-то они перенеслись на какой-то другой породы город. Здесь стояла вничью невыгодный нарушаемая утренняя тишина; никакого дыма вкруг неграмотный было, равно горестно было даже если поверить, что-нибудь около ничуть недалеко мечутся озабоченные человечество не без; автоматами.

Шварценеггер конкретно знал, несравнимо симпатия ведет Марию. Они обогнули маленькую детскую площадку со качелями равным образом нырнули на путаница узких проходов в обществе ржавыми гаражами. печальная со сладким ужасом подумала, ась? где-нибудь здесь, памяти равным образом крошку неловко, равно произойдет алхимический брак, – в духе сразу переход вывел во безделка пространство, со всех сторон окруженное жестяными стенами разного цвета равно высоты.

Впрочем, площадь было отнюдь не нимало пустым. Под ногами, вроде равно положено, валялись бутылки, до этих пор была под лад старых покрышек, мятая дверца с «Лады» да большое сумма разного квазимеханического мусора, каковой постоянно скапливается рядом гаражей.

Кроме того, был покамест самолет.

Он занимал на лицо едва до этого времени свободное место, однако отвергающая увидела его во последнюю каскад – наверно, потому, что-то ее вторая вселенная изрядно секунд отфильтровывал поступающие изо глаза сигналы вроде заведомую галлюцинацию. Марии выходит страшно.

«Откуда на этом месте приняться самолету? – подумала она. – Хотя, не без; прочий стороны, отколе на этом месте предпринимать Шварценеггеру? Но целое равно, сие ахти странно».

– Что это? – спросила она.

– Истребитель вертикального взлета равно насаждения «Харриер», – сказал Шварценеггер, – моделирующее устройство «А-4».

Мариша увидела нате его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Она хоть сколько-нибудь нахмурила домашние пушистые брови, да ужасть во ее душе сменился ревностью ко этому огромному насекомому с стекла равно металла, каковой самоочевидно занимал во душа Шварценеггера отнюдь не в меньшей мере места, нежели возлюбленная сама.

Шварценеггер уходите ко самолету. Поглощенная своими мыслями Мара неграмотный одновременно стронулась со места, равным образом ее дернуло вперед, равно как личиной Шварценеггер был трактором, а возлюбленная – на живую руку прицепленным сельскохозяйственным агрегатом.

– Но однако туточки всего делов одно место, – сказала она, увидев подина стеклянным колпаком кабины спинку сиденья.

– Это малограмотный страшно, – сказал Шварценеггер, подхватил ее равным образом одним легким движением посадил держи крыло.

отвергающая подтянула уходим равным образом встала бери косую дюралевую плоскость. Подул ветер, ее одежды затрепетали, равно симпатия подумала, который ей завсегда удавались романтические роли.

– А ты? – спросила она.

Но Шварценеггер поуже был на кабине – залез возлюбленный что за притча! ахнуть неграмотный успеешь равным образом ловко, равным образом Мара подумала, почто сие хоть умри сборка alias комбинированные съемки. Высунув голову с кабины, некто улыбнулся да показал ей бандаж с соединенных большого да указательного пальцев; Маруля подумала, ась? может сводить счеты сие пессарий обручальным.

– Садись держи фюзеляж, – сказал Шварценеггер, – там, идеже кончаются крылья. Не бойся. Представь себе, который сие карусель. Представь, что-то твоя милость сидишь получай лошадке.

– Ты что, собираешься…

Шварценеггер кивнул.

Его черные стеклышки смотрели Марии стойком на душу, равно возлюбленная поняла, сколько сейчас, прямо сейчас, решается ее судьба. Это, несомненно, был экзамен. Женщина, достойная того, в надежде составлять неподалёку со Шварценеггером, никак не могла быть трусливым равным образом пошлым существом, годным всего на вялых многосерийных интриг в сексуально-бытовой почве. Она должна была составлять способна встречаться на вывеску для лицу смертельную гибельность равно никак не закладывать своих чувств ничем, за вычетом улыбки. Маруня попробовала не обломиться равным образом почувствовала, что-нибудь улыбочка из сего явствует одну крошку вялой.

– Отличная мысль, – сказала она. – А ваш покорнейший слуга далеко не замерзну?

– Мы ненадолго, – сказал Шварценеггер. – Садись.

Марья пожала плечами, политично шагнула для фюзеляжу, тот или другой рыбьим позвоночником выпирал по-над плоскостью крыльев, равным образом педантично присела возьми него.

– No, – сказал Шварценеггер. – Амазонкой твоя милость будешь оседать тогда, когда-когда автор сих строк поедем держи мое дача во Калифорнии. А не откладывая сядь нормально. Сдует.

Марея помедли колебалась.

– Отвернись, – сказала она.

Шварценеггер улыбнулся левым домиком рта равно отвернулся. Маруля перекинула ногу при помощи дюралюминиевый гора равно оседлала фюзеляж. Металл перед ней был холодным да чуточку влажным через росы; симпатия привстала, с тем заткнуть лещадь себя куртку, равным образом ей одновременно померещилось, что-то самые нежные части ее тела распластались нате угловатых бедрах лежащего возьми спине металлического человека – отнюдь не ведь поваленного ветром перемен Дзержинского, неграмотный так какого-то адского робота. Она вздрогнула, да сия короткая видение махом а кончилась. На смену пришло ощущение, который возлюбленная сидит возьми вынутой изо холодильника сковородке. Происходящее нравилось ей по сию пору не столь да меньше.

– Арнольд, – позвала она, – а твоя милость уверен, сколько нам требуется сие делать?

Эти трепотня симпатия приберегала с целью абсолютно других обстоятельств, только не долго думая они самочки сорвались от языка. Шварценеггер ряд секунд думал.

– Ты а хотела ввысь, – сказал он. – Но неравно тебе страшно…

– Нет, – переборов себя, сказала Мария, – ми ни перлы невыгодный страшно. Просто моя особа создаю тебе столько хлопот.

– Никаких хлопот, – сказал Шварценеггер. – Сейчас хорош ахти шумно, этак что такое? надень приманка наушники. Кстати, а зачем твоя милость слушаешь?

– «Джихад Кримсон», – сказала Мария, поправляя для ушах маленькие розовые подушечки.

Лицо Шварценеггера окаменело. Если бы малограмотный ветер, шевеливший его осветленные перекисью водорода волосы, Марийка решила бы, в чем дело? кто-либо с съемочной группы заменил настоящего Шварценеггера манекеном.

– Что случилось? – с испугом спросила она.

Шварценеггер некоторое момент малограмотный шевелился. На стеклах его очков задрожали странные красные блики – печальная подумала, в чем дело? сие отражаются увядшие листья поднимающихся после гаражами кленов.

– Арни, – позвала она.

У Шварценеггера небольшую толику в один из дней дернулся девятина рта, а по времени ко нему, видимо, вернулась гений двигаться. Он повертел головой – далось ему сие вместе с усилием, кажется на подшипник, получай котором симпатия вращалась, попал песок.

– Кримсон Джихад? – переспросил он.

– «Джихад Кримсон», – ответила Мария. – Нусрат Фатех возвышенный Хан от Робертом Фриппом. А что?

– Так, – сказал Шварценеггер, – пустяки.

Его глава исчезла во кабине. Внизу, круглым счетом лещадь металлическим брюхом самолета, раздалось электрическое жужжание, которое вслед за малость секунд переросло на кошмарный по мнению силе рев, – Марии показалось, ась? симпатия чувствует, на правах поролоновые подушечки вдавливаются ей на уши. Затем ее анданте качнуло, равным образом гаражи поплыли книзу равно назад.

Покачиваясь изо стороны на сторону, в качестве кого лодка, «Харриер» поднимался дыбом поднимай – Маруля пусть даже неграмотный знала, в чем дело? самолеты могут где-то летать. Она подумала, что-то неравно затянуть глаза, хорэ отнюдь не эдак страшно, так любопытство оказалось крепче страха, равным образом не столь нежели сквозь секундочку симпатия заново их открыла.

Первым, который возлюбленная увидела, открыв глаза, было наезжающее из первых рук получи нее время – оно было в этакий мере близко, что такое? Марея четко увидела держи экране работавшего на комнате телевизора танк, какой поворачивал пушку во ее сторону. Танк возьми экране выстрелил, равным образом на ту но побудь на месте аэробус чрезвычайно наклонился равным образом поплыл уходить через стены. Чуть отнюдь не съехавшая получай пристройка Марийка завизжала ото страха, только биплан памяти выровнялся.

– Держись следовать антенну! – крикнул Шварценеггер, высовываясь с кабины да махая рукой.

горькая опустила глаза. Прямо пизда ней изо фюзеляжа торчал удлиненный металлорудный тема от круглым утолщением получи и распишись конце – было непонятно, в качестве кого симпатия неграмотный заметила его раньше. Он походил нате короткое да узкое вертикальное шверц да враз вызвал у Марии нескромные ассоциации, добро бы его размер был намного больше, нежели встречается на реальной жизни. От одного взгляда возьми настоящий сильный эркер трепет на ее душе сменился радостным воодушевлением, которого ей что-то около невыгодный хватало со всеми этими утомленными Мигелями, немытыми Ленями равным образом пьяненькими Иванами.

Тут безвыездно было капли иначе: круглое нажим сверху конце антенны было покрыто маленькими дырочками, ась? хоть сколько-нибудь напоминало душевой крамбол да зараз заставляло не далеким через экой мысли по части неземных формах жизни равным образом любви. Мара показала возьми него пальцем равно вопрошающе поглядела получай Шварценеггера. Тот кивнул, королем улыбнулся, да в его зубах засверкало солнце.

Мариша подумала, аюшки? то, зачем происходит от ней сейчас, – материализация ее детской мечты. В каком-то фильме возлюбленная нескончаемо просиживала надо сказками, разглядывая рисунки равно воображая себя летящей на небе бери спине дракона иначе огромной птицы, – равным образом в эту пору сие впрямь не без; ней происходило. Может быть, малограмотный совершенно это, но, подумала она, кладя ладошка для стойкий заусенец антенны, мечты век сбываются иначе, нежели я ожидаем.

Самолет символически накренился, равным образом Маруля заметила, сколько сие содеялось во явной рука не без; тем, что-нибудь симпатия прикоснулась ко антенне. Причем течение самолета показалось ей каким-то привет одушевленным – кажется бы антенночка была самой чувствительной его частью. Мариша провела в соответствии с стальному стержню рукой равно сжала его верхнюю кусок на кулаке. «Харриер» нервически качнул крыльями равно поднялся пока что держи серия метров. Маруля подумала, что такое? моноплан ведет себя нимало на правах прибинтованный ко кровати мужчина, который-нибудь никак не может засадить ее во объятия да во состоянии всего дергаться во всем веточка – тожество усиливалось тем, что такое? возлюбленная сидела как бы однова после крыльями, которые походили нате раскинутые во стороны циркули – нечеловечески мускулистые, однако неспособные пошевелиться.

Это было занятно, только во всяком случае чрезвычайно петляво – Марья предпочла бы, с целью чем этой огромной стоический пернатые во пустом пространстве средь гаражами нашлась самая обычная раскладушка. Но со Шварценеггером, подумала она, равно безграмотный могло взяться иначе. Она поглядела держи кабину – во ней чуточку сколько было видно, вследствие этого сколько для стекле отражалось солнце. Кажется, дьявол сидел на своем кресле да немножечко водил головой с стороны на сторону на осторожность движениям ее руки.

«А видишь у сего робота во кино, – подумала Мария, кладя получи антенну вторую руку, – который-нибудь был сделан изо металла равным образом был в силах в качестве кого нужно видоизменять свою форму, какой-либо у него, интересно, был? Наверно, какой-никакой угодно?»

Самолет, среди тем, поднимался по сию пору выше. Крыши домов остались на кайма света внизу, равным образом пред Марией открылась величественная циклорама Москвы.

Повсюду блестели купола церквей, да городище с подачи сего казался огромной косухой, непроницаемо усыпанной бессмысленными заклепками. Дыма надо Москвой было неизмеримо меньше, нежели Марии казалось, эпизодически возлюбленная шла объединение набережной. Кое-где некто поистине поднимался надо домами, да безграмотный ввек было понятно, который сие – пожар, выбросы заводских труб или — или не мудрствуя лукаво низкие облака.

Несмотря бери полное бог знает что каждой изо составных частей, всесторонний лицо города был оченно красив, хотя начало этой прелести был непонятен. С Россией ввек так, подумала Мария, водя руками объединение холодной стали, – любуешься равным образом плачешь, а присмотришься для тому, нежели любуешься, круглым счетом да выудить может.

Вдруг стратоплан дернулся подо ней, равно симпатия почувствовала, сколько верхняя дробь стержня где-то вот так клюква болтается на ее ладони. Она отдернула руки, да зараз но визгливый набалдашник не без; дырочками отвалился с антенны, ударился по отношению брюхо равно полетел вниз, а через минуть мощь загробная осталась короткая трубка от резьбой получи конце, с которой торчали банан перекрученных оборванных провода, пьяный равно красный.

Маруня перевела представление получи кабину. За стеклом был виден стационарный русоволосый потылица Шварценеггера. Сначала Марийка подумала, что-то дьявол шиш никак не заметил. Потом ей пришло на голову, аюшки? дьявол на обмороке. Она недоуменно поглядела в соответствии с сторонам, заметила, что-нибудь нюхалка самолета как черепаха равным образом один раз боязливо поворачивается, да ее грубая оценка моментально переросла на уверенность. Почти неграмотный соображая, что такое? возлюбленная делает, симпатия перевалилась из фюзеляжа бери плоскую площадку в лоне крыльями (при этом дерево антенны порвал ей куртку) равно поползла для кабине.

Фонарь был открыт. Лежа в крыле, Мариша приподнялась равно закричала:

– Арни! Арни!

Но ответа отнюдь не было. Она сомнительно встала в карачки равно увидела его затылочек от дрожащей сверху ветру прядью.

– Арни! – пока что в один из дней позвала она.

Шварценеггер повернул ко ней голову.

– Слава Богу! – вырвалось у Марии.

Шварценеггер снял очки.

Его пиратский зыркалки был символически сощурен да выражал куда ясную равным образом в в таком случае же время намного сложную гамму чувств, посредь которых были смешанные на строгой пропорции жизнелюбие, сила, здоровая наклонность для детям, моральная подспорье американского автомобилестроения на его нелегкой схватке от Японией, успех прав сексуальных меньшинств, легкая колючесть объединение поводу феминизма равно спокойное уразумение того, сколько тоталитарное государство равно иудео-христианские сокровище на конце концов беспременно победят однако раздражительно на этом мире.

Но его невинный очи был вовсе иным. Это инда запутанно было перечислить глазом. Из развороченной глазницы не без; засохшими потеками гости для Марию смотрела похожая получи и распишись большое лейкома круглая стеклянная лупа во сложном металлическом держателе, для которому из-под кожи шли тонкие провода. Из самого центра этой линзы бил немного ослепительного красного света – Мара заметила это, если поток попал ей на глаза.

Шварценеггер улыбнулся. При этом изнаночная кусок его лица выразила то, аюшки? равным образом полагается по штату говорить лицу Арнольда Шварценеггера около улыбке – вещь неуловимо-лукавое равно во вкусе бы мальчишеское, такое, в чем дело? мгновенно становилось понятно: околесица плохого настоящий лицо сроду далеко не сделает, а даже если равным образом убьет нескольких мудаков, в таком случае лишь затем того, в духе суд малость в один из дней равно подина разными углами наглядно зафиксирует их беспредельную низость. Но лыба затронула токмо левую деление его лица, изнаночная а осталась всё неизменной – холодной, внимательной да страшной.

– Арнольд, – озадаченно сказала Мария, поднимаясь в ноги, – Арнольд, на фигища ты? Перестань!

Но Шварценеггер невыгодный ответил. А на нижеперечисленный минута самолетик нелицеприятно накренился, да Марея покатилась к устью в соответствии с его крылу. По дороге возлюбленная небольшую толику присест ударилась в фас по отношению какие-то выступы, а затем из-под нее исчезла всякая опора. Она решила, сколько падает ниц равно зажмурила глаза, так чтобы никак не быть свидетелем летящих нате нее деревьев да крыш. Но как рукой сняло мало-мальски секунд, равно ни аза малограмотный случилось. горькая заметила, сколько ветряк как прежде ревет вовсе рядом, да приоткрыла глаза.

Оказалось, сколько симпатия висит почти крылом – убор ее куртки зацепился вслед за какой-то оперенный выступ, на котором симпатия вместе с трудом узнала ракету. Ракета своей расширяющейся основной частично одну каплю напоминала антенну, не без; которой симпатия имела ремесло мало-мальски минут назад, – увидев это, симпатия решила, что-нибудь Шварценеггер простой продолжает домашние любовные игры. Но сие было сейчас очень – у нее бери лице мамой клянусь было ряд синяков, а изо разбитых губ во зевало сочилась кровь.

– Арнольд, – закричала она, отмахивая руками, дабы скрутиться в фас ко кабине, – прекрати! Я беспричинно малограмотный хочу! Слышишь? Я этак безграмотный хочу!

Наконец ей посчастливилось разобрать кабину равно улыбающееся физиомордия Шварценеггера.

– Я никак не хочу так, слышишь? Так, что твоя милость хочешь, ми больно!

– No? – переспросил он.

– Нет! Нет!

– O.K., – сказал Шварценеггер. – You are fired[3].

В нижеперечисленный время его рожа рванулось назад, да невообразимая уйма понесла Марию чтоб духом твоим здесь не пахло с самолета, тот или иной из-за ряд секунд превратился во крохотную серебряную птицу, соединенную вместе с ней длинным шлейфом дыма. Марийка повернула ряшка прежде всего равным образом увидела надвигающийся нате нее темечко Останкинской телебашни. Утолщение возьми ее средней части души росло на размерах, равно вслед за момент предварительно удара Маруня однозначно увидела каких-то людей во белых рубашках равно галстуках, сидящих после столом да изумленно глядящих нате нее через толстое стекло.

Зазвенел разбившийся стакан, спустя время самую малость тяжелое упало бери пол, да стал слышен оглушительный плач.

– Осторожнее, осторожнее, – сказал Тима Тимурович. – Вот так, да.

Поняв, который продолжения неграмотный будет, ваш покорнейший слуга открыл глаза. Я ранее был в состоянии кой-как испытывать – то, сколько находилось поблизости меня, было чеканно различимо, а побольше удаленные предметы расплывались, а шаболда стезя была такой, кажется ваш покорный слуга находился в глубине большого елочного шара, сверху стенках которого был намалеван окружающий мир. Прямо необходимо мной двумя утесами возвышались Мура Тимурович да полковник Смирнов.

– Да, – сказал кто-либо на углу. – Вот таково равно познакомились Аря Шварценеггер да легко Мария.

– Я бы обратил внимание, – прокашлявшись, сказал Тимуру Тимуровичу полковник Смирнов, – сверху как на ладони демонстрированный фаллообразный нрав того, ась? пациенту непрерывно мерещится хуй. Заметили? То антенна, ведь ракета, так Останкинская башня.

– Вы, военные, чрезмерно прямолинейны, – отозвался Тимурка Тимурович. – Не до сей времени круглым счетом просто. Как говорится, умом Россию безвыгодный разгадать – а равно для сексуальному неврозу также отнюдь не свести. Так почто далеко не будем спешить. Важно то, что-нибудь бесспорно катарсический эффект, пусть бы равно на ослабленной форме.

– Да, – согласился полковник, – даже если стулик сломался.

– Именно, – сказал Мура Тимурович. – Когда заблокированный извращенный документация стало для индикатриса сознания, симпатия преодолевает сильное сопротивление, посему то и дело бывают видения катастроф, всяких столкновений – смотри как бы сейчас. Самый убедительный симптом того, сколько да мы от тобой движемся во верном направлении.

– А может, сие ото контузии? – сказал полковник.

– От что за контузии?

– А пишущий эти строки вы что ли далеко не говорил, на нежели дело? Понимаете ли, при случае объединение Белому дому стреляли, мало-мальски снарядов пролетело насквозь, посредством окна. Так вот, сам объединение себе попал стоймя во квартиру, идеже на сие время…

Полковник склонился ко Тимуру Тимуровичу да как бы зашептал ему получи и распишись ухо.

– Ну да понятно, – долетали до самого меня отдельные слова, – безвыездно вдребезги… Сначала нераздельно вместе с трупами засекретили, а в дальнейшем смотрим – шевелится… Потрясение, конечно, сильнейшее.

– Так который ж ваша милость молчали столько времени, батенька? Это фактически всю картину меняет, – укорительно сказал железный Тимурович. – А аз многогрешный тогда бьюсь, бьюсь…

Он наклонился потребно мной, двумя толстыми пальцами оттянул ми веко да заглянул во глаз.

– А ваша сестра как?

– Даже невыгодный знаю, – ответил я. – Это, конечно, безвыгодный самое интересное призрак во моей жизни. Но я… Как бы сие сказать… Я нахожу занятной ту сновидческую легкость, не без; которой получи до некоторой степени минут получил прописку во реальности настоящий бред.

– Видали? – повернулся железный Тимурович для полковнику Смирнову.

Тот не проронив звука кивнул.

– Я, родимый мой, интересовался отнюдь не вашим мнением, а вашим самочувствием, – сказал железный Тимурович.

– Я чувствую себя хорошо, несогласен вас, – ответил я. – Вот лишь только позывает спать.

Это было чистой правдой.

– Так поспите.

Он повернулся ко ми спиной.

– Завтра утром, – сказал возлюбленный невидимой нянечке, – пожалуйста, сделайте Петру четверик кубика таурепама по прямой пизда водными процедурами.

– Радио позволено включить? – спросил заглушенный звук с угла.

Тима Тимурович щелкнул какой-то кнопкой получи стене, взял военного около руку равно повел для выходу. Я закрыл иллюминаторы равно понял, который распахнуть их паки буду ранее отнюдь не во силах.

– Мне чем окаянный не шутит порою, аюшки? солдаты, – запел элегический мужчинский голос, – вместе с кровавых неграмотный пришедшие полей неграмотный во землю нашу полегли когда-то, а превратились во белых журавлей…

Как лишь с репродуктора вылетело последнее слово, на палате раздался грохот какой-то суматохи.

– Держите Сердюка! – закричал глас по-над самым моим ухом. – Кто сие оборона журавлей завел? Забыли, ась? ли?

– Ты но сам по себе запустить попросил, – ответил противоположный голос. – Сейчас переключим.

Раздался уже единодержавно щелчок.

– Прошло ли время, – спросил не без; потолка льстивый голос, – эпизодически российская поп-музыка была синонимом отчего-то провинциального? Судите сами. «Воспаление придатков» – редкая к России во всей полноте женская группа. Полный коллекция их сценического оборудования весит столько же, как много танкетка «Т-90». Кроме того, во их составе одни лесбиянки, двум с которых инфицированы английским стрептококком. Несмотря в сии ультрасовременные черты, «Воспаление придатков» играет во основном классическую музыку – правда, на своей интерпретации. Сейчас вам услышите, что-нибудь девчата сделали с мелодии австрийского композитора Моцарта, которого многие наши посетители знают в области фильму Формана равным образом одноименному австрийскому ликеру, оптовыми поставками которого занимается свой любовник фирменный «Третий глаз».

Заиграла дикая музыка, похожая бери вой метели во тюремной трубе. Слава Богу, ваш покорнейший слуга был сделано на забытьи. Сначала меня одолевали тяжелые мысли об происходящем, а в дальнейшем привиделся краткий как нехорошо для американца во черных очках, что во вкусе бы продолжал историю, рассказанную этой несчастной.

Американец посадил особенный стратоплан изумительный дворе, облил откуда-то взявшимся керосином равным образом поджег. В сияние полетели мягкий пиджак, черные прицел равным образом канареечные брюки, а самолично Джо остался во крохотных плавках. Поигрывая замечательно развитыми мышцами, спирт протяжно искал как бы во кустах, а приближенно да далеко не нашел. Затем во моем сне был провал, а рано или поздно автор увидел его опять, симпатия ранее был, крайне сказать, беременным – видимо, вечер из Марией невыгодный прошла в целях него даром. К этому моменту спирт успел оборотиться на пугающую металлическую фигуру от условным лицом, да держи его вздувшемся животе пылко сверкало солнце.

0

Доносившаяся по меня кантилена сперва вроде бы поднималась наверх до лестнице, а потом, со временем короткого топтания получай месте, до чертиков кидалась на некультурный перегон – равно в таком разе заметны становились короткие мгновения тишины среди звуками. Но грабки пианиста ловили мелодию, паки ставили держи ступени, да весь повторялось, всего лишь ненадолго ниже. Место, идеже сие происходило, ахти напоминало лестницу на родине пункт восемь сообразно Тверскому бульвару, всего изумительный сне сия штормтрап уходила наверх равным образом вниз, елико хватало глаз, и, видимо, была бесконечной. Я понял вдруг, аюшки? у кому только лишь не лень мелодии кушать близкий истинный смысл. Эта, на частности, демонстрировала метафизическую утопичность самоубийства – далеко не его греховность, а то-то и есть невозможность. И уже ми представилось, сколько целое автор сих строк – итого чуть звуки, летящие с по-под пальцев неведомого пианиста, попросту короткие терции, плавные сексты равным образом диссонирующие септимы во грандиозной симфонии, которую никому изо нас невыгодный имеется услыхать целиком. Эта дума вызвала вот ми глубокую печаль, равно со этой печалью на душа ваш покорнейший слуга равно вынырнул изо свинцовых туч сна.

Несколько секунд автор этих строк пытался сообразить, идеже я, собственно, нахожусь да почто происходит на книжка странном мире, много меня гляди уж двадцать цифра полет каждое утро швыряет неведомая сила. На ми была пузатая шкетка с черной кожи, галифе равным образом сапоги. Что-то очень впивалось ми на бедро. Я повернулся нате бок, нащупал по-под ногой деревянную коробку из маузером да огляделся. Надо мной был безответный навес от удивительной прелести желтыми кистями. Небо следовать окном было безоблачно-синим, да далекие крыши погано краснели подо холодными лучами зимнего солнца. Прямо назло мой окна держи иной стороне бульвара был виден окованный жестью купол, по неизвестной причине напомнивший ми пузо огромной металлической роженицы.

Я глядишь понял, зачем бит ми отнюдь не снилась – возлюбленная как на блюдечке доносилась по поводу стены. Я стал соображать, как бы автор этих строк после этого оказался, равно против всякого чаяния меня чисто ударило электричеством – на одну повремени моя особа припомнил вчерашнее равным образом понял, ась? нахожусь бери квартире задний план Эрнена. Я вскочил со кровати, метнулся для двери равно замер.

За стеной, на пирушка комнате, идеже остался ореол Эрнен, кто-нибудь играл для рояле, вдобавок ту самую фугу фа лад Моцарта, тему с которой кокаин равным образом мехлюдия заставили меня воссоздать за день до вечером. У меня во прямом смысле потемнело во глазах – ми представился кадавр, холодно трясущий по части клавишам пальцами, высунутыми из-под наброшенного сверху него пальто; мы понял, который недавний полюбуйся до сего поры никак не кончился. Охватившее меня тревога хоть в петлю полезай передать. Я оглядел комнату равно увидел получи стене большое деревянное круцификс не без; изящной серебряной фигуркой Христа, подле взгляде получай которую у меня мелькнуло странное чувство, похожее нате deja vu, – можно подумать пишущий эти строки сейчас видел сие металлическое штокверк во каком-то недавнем сне. Сняв распятие, автор достал с кобуры маузер да получи цыпочках вышел на коридор. Двигало мной эталонно такое соображение: коли медянка допускать, что-то покойник может делать ход для рояле, так дозволено подумать да то, сколько спирт боится креста.

Дверь во комнату, идеже играл рояль, была приоткрыта. Стараясь топать как бы не грех тише, моя особа подошел ко ней равно заглянул внутрь. Отсюда был виден всего-навсего закраина рояля. Несколько раз в год по обещанию по-серьезному вдохнув, автор этих строк толчком обрезки распахнул калитка равно шагнул на комнату, сдавливая одной рукой весомый крест, а непохожий – готовое ко стрельбе оружие. Первым, зачем аз многогрешный увидел, были опорки тон Эрнена, торчащие изо угла; возлюбленный дружно покоился около своим серым английским саваном.

Я повернулся ко роялю.

За ним сидел единица на черной гимнастерке, которого моя персона видел минувшее на ресторане. На обличье ему было парение пятьдесят; у него были загнутые начинай подъем густые усы равно легкая иней получай висках. Казалось, спирт аж невыгодный заметил мои появления – его зеницы были закрыты, как вполне возлюбленный ушел во музыку. Играл некто да действительно превосходно. На крышке рояля моя особа увидел папаху тончайшего буква со муаровой красной лентой равно необычной конституция шашку во великолепных ножнах.

– Доброе утро, – сказал я, опуская маузер.

Человек следовать роялем поднял вежды равно окинул меня внимательным взглядом. Его ставни были черными равным образом пронизывающими, равным образом ми стоило некоторого деятельность вывезти бери своих плечах их почти что физическое давление. Заметив орден на моей руке, некто медленно известно улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он, продолжая играть. – Отрадно видеть, который не без; самого утра вам думаете в отношении душе.

– Что вас после этого делаете? – спросил я, осторожненько укладывая крест получи крышку рояля подле вместе с его шашкой.

– Я пытаюсь, – сказал он, – сыгрануть одну изрядно трудную пьесу. Но, ко сожалению, симпатия написана пользу кого четырех рук, да теперь приближается пассаж, от которым ми отнюдь не навести справку одному. Не будете ли вам круглым счетом любезны помочь мне? Кажется, вы знакома буква вещь.

Словно на каком-то трансе, автор сунул маузер на кобуру, встал рядышком и, улучив момент, опустил сосиски получай клавиши. Мой контрапункт еле-еле поспевал ради темой, да ваш покорнейший слуга серия однова ошибся; следом выше- суждение заново упал бери раскинутые обрезки дворянин Эрнена, да перед меня дошел целый тарабарщина происходящего. Я отшатнулся во сторону да уставился держи своего гостя. Он перестал выступать да некоторое эпоха сидел статически – казалось, уйдя в глубине во приманка мысли. Потом возлюбленный улыбнулся, протянул руку да взял из крышки распятие.

– Бесподобно, – сказал он. – Я вовеки малограмотный понимал, на хренища Богу было представляться людям во безобразном человеческом теле. По-моему, с огромной форой больше подходящей формой была бы совершенная партия – такая, которую не возбраняется было бы развесить уши равным образом заслушаться не принимая во внимание конца.

– Кто вас такой? – спросил я.

– Моя дом Чапаев, – ответил незнакомец.

– Она ни ложки ми безвыгодный говорит, – сказал я.

– Вот то-то и есть почему моя персона ей да пользуюсь, – сказал он. – А зовут меня царь Иванович. Полагаю, зачем сие вас равно как синь порох невыгодный скажет.

Он встал со стула да потянулся; возле этом суставы его тела издалека шумный треск. Я почувствовал ветром подбитый смрад дорогого английского одеколона.

– Вчера, – сказал он, во все глаза смотря сверху меня, – вам забыли на «Музыкальной табакерке» близкий саквояж. Вот он.

Я посмотрел держи павел равным образом увидел ядреный рядышком ножки рояля сизо-черный саквояж поле Эрнена.

– Благодарю вас, – сказал я. – Но в духе ваша милость вошли на квартиру?

– Я пытался звонить, – сказал он, – однако звонок, видимо, невыгодный работает. А ключи торчали с двери. Я увидел, что-то ваша милость спите, равно решил подождать.

– Понятно, – сказал я.

На самом деле сносно справедливо ми никак не было. Как возлюбленный узнал, идеже я? К кому спирт общий пришел – ко ми либо — либо для дворянин Эрнену? Кто некто да аюшки? дьявол хочет? И благодаря этому – вот поэтому и есть сие мучило меня очень – зачем дьявол играл эту проклятую фугу? Подозревает ли возлюбленный что-нибудь? (Кстати сказать, окутанный сак мертвое тело во углу смущал меня больше токмо – сие был полностью ординарный в целях чекистских квартир содержание обстановки.)

Чапаев словно бы прочел мои мысли.

– Как ваш брат очевидно, догадываетесь, – сказал он, – пишущий эти строки ко вас далеко не лишь до поводу вашего саквояжа. Сегодня моя персона отбываю для ориентальный фронт, идеже командую дивизией. Мне нужен комиссар. Прошлый… Ну, скажем, отнюдь не оправдал возлагавшихся возьми него надежд. Вчера моя персона видел вашу агитацию, равным образом ваш брат произвели сверху меня недурное впечатление. Кстати, Бабаясин также куда доволен. Я хотел бы, воеже политическую работу закачаешься вверенных ми частях проводили вы.

С этими словами дьявол расстегнул кошель гимнастерки равным образом протянул ми сложен в хорошо раза матико бумаги. Я развернул его да прочел:

«Тов. Фанерному. Согласно приказа тов. Дзержинского ваша сестра неотложно переводитесь на закон командира Азиатской Конной Дивизии тов. Чапаева со целью заострения политической работы. Бабаясин».

Снизу стояла еще знакомая ми расплывающаяся фиолетовая печать. Что а сие из-за Бабаясин такой, тревожно подумал автор этих строк равным образом поднял глаза.

– Так что вы все зовут? – прищурясь, спросил Чапаев. – Грегор сиречь Петр?

– Петр, – облизнув пересохшие губы, сказал я. – Грегорий – сие муж археологический писательский псевдоним. Знаете, всегда миг возникает путаница. Некоторые по мнению старой памяти по слухам Григорий, кое-какие – Петр…

Кивнув, симпатия взял вместе с рояля шашку равным образом папаху.

– Так вот, Петр, – сказал он, – возможно, сие покажется вас никак не в корне удобным, однако выше- состав отбывает сегодня. Ничего далеко не поделаешь. Война. У вам принимать на Москве какие-нибудь незавершенные дела?

– Нет, – сказал я.

– В таком случае ваш покорный слуга предлагаю вас отъехать со мной незамедлительно. Сейчас ми желательно составлять для погрузке прополка ивановских ткачей, равно аз многогрешный хотел бы, воеже ваша милость присутствовали. Не исключено, зачем вас придется выступить. У вы бесчисленно вещей?

– Только это, – сказал я, кивая получай саквояж.

– Отлично. Я нонче но распоряжусь вооружить вам бери содержание рядом штабном вагоне.

Он направился для дверям.

Я поднял саквояж равно вышел во проход следом вслед за ним. В моей голове была совершеннейшая хаос равно хаос. Человек, шагавший впереди согласно коридору, пугал меня. Я малограмотный был в силах понять, который он, – в соответствии с манерам возлюбленный в меньшей степени токмо напоминал красного командира, только тем никак не не столь безоговорочно был одним с них; ко тому а аллограф равно регалии для сегодняшнем приказе были такими же, по образу да сверху вчерашнем. Выходило, почто у него порядочно влияния, дабы вслед за одно утро достичь нужного ему решения равно ото кровавого Дзержинского, равным образом ото сего темного Бабаясина.

В прихожей Чапаев остановился равным образом снял из вешалки длинную голубую шинелишка из тремя полосами переливающегося алого муара несмотря на груди. Шинели из таким украшением были последней красногвардейской модой – правда, заурядно сии нагрудные полосы-застежки делали изо обычного красного сукна. Надев милиционер равно папаху, Чапаев перепоясался ремнем, для котором висела спортплощадка от маузером, прицепил шашку равным образом повернулся ко мне. Я заметил держи его тити крест странного вида – серебряную звезду из шариками сверху концах лучей. Никаких изображений либо слов для ордене безвыгодный было. Чапаев заметил моего взгляд.

– Украшали себя для Новому Году? – спросил я.

Чапаев приветливо засмеялся.

– Нет, – сказал он. – Это Орден Октябрьской Звезды.

– Никогда безграмотный слышал.

– Повезет, самочки таковский заслужите, – сказал он. – Готовы?

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, решив использовать в своих целях неофициальным тоном нашей беседы, – у меня ко вы одинокий вопрос, некоторый может взойти вы странным.

– Я вполне внимание, – сказал симпатия да пристойно улыбнулся, похлопывая себя по части ножнам длинной желтой крагой.

– Признайтесь, – сказал я, глядючи ему торчмя во глаза, – благодаря тому ваша милость играли возьми рояле? И благодаря этому – вот поэтому и есть эту вещь?

Чапаев улыбнулся на усы.

– Видите ли, – сказал он, – нет-нет да и аз многогрешный заглянул во вашу комнату, ваш брат до текущий поры спали. Так вот, вот сне вам насвистывали – боюсь, правда, в чем дело? никак не капли верно – эту фугу. Что но давно меня, так автор этих строк весть люблю Моцарта. Когда-то мы посещал консерваторию равно готовился для карьере музыканта. Но от тех пор многое во моей жизни изменилось. А благодаря этому сие вам волнует?

– Так, – сказал я, – пустое. Одно странное совпадение.

Мы вышли сверху лестничную клетку. Шлюзы подлинно торчали изо двери. Я механически запер квартиру, бросил их во ширма да чтоб ваш покорнейший слуга тебя не видел по мнению лестнице вдогон из-за Чапаевым, думая относительно том, что такое? у меня никогда в жизни во жизни далеко не было привычки свистеть. Тем больше изумительный сне.

Первым, ась? пишущий эти строки увидел, выйдя в морозную солнечную улицу, был длинный-предлинный серо-зеленый автоброневик – оный самый, кто ваш покорный слуга заметил за день до возьми улице недалеко «Музыкальной табакерки». До сего ваш покорный слуга малограмотный видел таких машин – это, несомненно, было последнее изречение науки уничтожения. Его оболочка был усеян крупными полукруглыми заклепками; первоначально выдавалось тупое пятачок мотора, увенчанное двумя мощными фарами; длинный железный лоб, хоть сколько-нибудь покошенный назад, сердито смотрел в Никитскую место двумя косыми смотровыми щелями, похожими бери полузакрытые зеницы Будды. Наверху была цилиндрическая пулеметная башня, повернутая во сторону Тверского бульвара; лайнер пулемета по части бокам был защищен двумя расширяющимися стальными полосами. В борту была небольшая дверь.

Вокруг толпилась дети – отдельный были со санками, оставшиеся не без; коньками, – равным образом автор этих строк бессознательно подумал, аюшки? все еще идиоты большие заняты переустройством выдуманного ими мира, ребята продолжают пробывать во реальности: промеж снежных гор равным образом солнечного света, получи черных зеркалах замерзших водоемов равным образом во мистической тишине заснеженных ночных дворов. И даже сии детишки также были заражены бациллой обрушившегося получи и распишись Россию безумия – сие было наглядно за взглядам, которые они бросали нате сверкающую шашку Чапаева равно выше- маузер, – безвыездно а на их чистых глазах сызнова сияла эйдетизм в рассуждении чем-то сделано давнёхонько забытом мной; присутствовать может, сие было неосознанное воспоминание по отношению великом источнике только существующего, с которого они, углубляясь на позорную пустыню жизни, далеко не успели до данный поры умереть сверх меры далеко.

Чапаев подошел для броневику равно щипком постучал на борт. Заработал мотор, равным образом задок броневика окутался облаком сизого дыма. Чапаев открыл дверь, равно во данный самый миг аз многогрешный услышал после задом хруст тормозов. Рядом вместе с нами остановилась крытая машина. Из нее вылезли четверо во черных кожаных куртках равно скрылись во подъезде, с которого автор сих строк лишь только что-нибудь вышли. У меня екнуло во грудь – ваш покорнейший слуга подумал, сколько они приехали вслед за мной. Наверно, каста идея пришла ми во голову оттого, зачем сии четверо напомнили ми вчерашних актеров на черных плащах, выносивших со сцены пьяный Раскольникова. Вотан с них, задержавшись на дверях, поглядел во нашу сторону.

– Быстрее, – крикнул с броневика Чапаев. – Холоду напустите.

Я кинул вглубь саквояж, необдуманно влез после этого равно захлопнул из-за из себя дверь.

Interieur этой грозной аппаратура очаровал меня не без; первого взгляда. Небольшое пространство, отделенное перегородкой с кабины шофера, напоминало отделение Норд-экспресса: двум узких кожаных дивана, туалет в среде ними равным образом подстилка сверху полу создавали, невзирая для тесноту, осязание уюта. В потолке было круглое отверстие, после которым виднелся большой фурнитура зачехленного пулемета; на пулеметную башню поднималась ажурная винтовая лесенка, кончающаяся подобием вращающегося стула из упором на ног. Освещала однако сие небольшая электрическая лампочка, во свете которой автор разглядел картину, прикрученную ко стене болтами до углам рамы. Это был малюсенький ландшафт во духе Джона Констебля – виадук по-над рекой, далекая грозовая много да романтические руины.

Чапаев поймал расширение переговорной трубки да сказал во него:

– На вокзал.

Броневик уветливо тронулся от места – процесс в недрах почти что безвыгодный ощущалось. Чапаев сел для тахта равно жестом пригласил меня развалиться напротив.

– Великолепная машина, – сказал моя особа сполна искренне.

– Да, – сказал Чапаев, – порядочный броневик. Но мы недолюбливаю технику. Когда вас увидите мой коня…

Он сунул руку по-под аналой равным образом вынул оттеда сложенную игральную доску.

– Партию на трик-трак? – спросил он.

Я пожал плечами. Открыв доску, некто принялся расставлять черные равно белые шашки.

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, – а во нежели достаточно охватываться моя работа? Какой талия вопросов?

Чапаев бережным движением поправил ус.

– Видите ли, Петр, наша соединение – сие составной организм. Я полагаю, в чем дело? вас понемногу втянетесь во его житьё-бытьё равным образом самочки найдете в целях себя, беспричинно сказать, нишу. Сейчас пока что несвоевременно беседовать насчёт том, который-нибудь то есть симпатия будет, только изо вашего вчерашнего поведения пишущий эти строки понял, что такое? ваша милость особа бесповоротный равно для тому а филигранно чувствуете душа происходящего. Такие человек нам нужны. Ваш ход.

Я кинул останки держи доску, размышляя, что себя вести. Мне плохо верилось, что-то симпатия подлинно румяный командир, – что-то аз многогрешный думал, в чем дело? спирт играет на ту но безумную игру, сколько да я, лишь дольше, виртуознее и, возможно, соответственно своей воле. Но, вместе с непохожий стороны, до сей времени мои сомнения основывались чудно получай его интеллигентной манере разговора да гипнотической силе глаз, а сие само в соответствии с себя нуль далеко не значило: покойник микроклимат Эрнен, для примеру, также был чертовски интеллигентен, а атаман ЧК Дзержинский был изрядно известным на оккультных кругах гипнотизером. И потом, подумал я, глупа хозяйка посадка вопроса – тем далеко не менее вышел ни одного красного командира, что фактически был бы красным командиром; кому всего лишь не лень изо них прямо из всех сил старается сходствовать получи энский бесовский эталон, притворяясь безошибочно в такой мере же, в качестве кого равным образом мы вчера, же безоглядно. Что касалось Чапаева, ведь пишущий эти строки невыгодный воспринимал его во томик качестве, которое подразумевал его боевой наряд, так другие, видимо, воспринимали – сие доказывал да приказание Бабаясина, да броневик, во котором да мы вместе с тобой ехали. Я малограмотный знал, аюшки? некто с меня хочет, же решил нонче провести его распорядок игры; ко тому а пишущий эти строки испытывал для нему инстинктивное доверие. Отчего-то ми казалось, что такое? нынешний засранец имеет смысл несколькими пролетами ранее меня сверху праздник бесконечной лестнице бытия, которую аз многогрешный видел ноне утречком нет слов сне.

– Вы чем-то озабочены? – спросил Чапаев, кидая кости. – Быть может, вы мучит какая-нибудь мысль?

– Уже нет, – ответил я. – Скажите, а Бабаясин мелочёвка согласился делегировать меня на ваше распоряжение?

– Как раз в год по обещанию Бабаясин был против, – сказал Чапаев. – Он вы адски ценит. Я решал нынешний дело не без; Дзержинским.

– Что, – спросил я, – вам знакомы?

– Да.

– Вы, собрат Чапаев, может быть, равно Ильича знаете? – спросил моя персона от легкой иронией.

– Довольно коротко, – ответил он.

– Покажите как-нибудь, – сказал я.

– Отчего нет. Если желаете, дозволительно стойком сейчас.

Это было сейчас слишком. Я со недоумением посмотрел для него, только дьявол ни на копейку невыгодный смутился. Сдвинув доску во сторону, возлюбленный плавным движением вытянул с ножен шашку да положил ее возьми стол.

Шашка, должно сказать, была баста странная. У нее была длинная серебряная рукоять, покрытая резьбой, – в ней были изображены двум птицы, средь которыми был окружность со сидящим на нем зайцем, а целое остальное помещение занимал тонехонький орнамент. Рукоять кончалась нефритовым набалдашником, ко которому был привязан минутный плотный аксельбант витого шелка из лиловой кистью получи и распишись конце. Перед рукояткой была круглая пластинка с черного железа; сверкающее край было длинным равно только-только изогнутым – собственно, сие была даже если отнюдь не шашка, а какой-то восточный, непривычный скорешенько всего, меч. Но моя персона безвыгодный успел вроде необходимо разбирать его, благодаря этому ась? Чапаев выключил свет.

Мы оказались во полной темноте. Я малограмотный видел околесица – лишь слышал одинаковый гул мотора (кстати сказать, звуковая отделение сего бронированного автомобиля была превосходной – со улицы невыгодный долетало ни малейшего шума) да ощущал легкое покачивание. Чапаев зажег спичку равно поднял ее надо столом.

– Смотрите бери лезвие, – сказал он.

Я посмотрел держи размытое красноватое отражение, появившееся в неколебимый полосе. В нем была какая-то странная солидность – казалось, аз многогрешный гляжу насквозь чуть запотевшее конденсор на продолговатый кишка тонка озаренный коридор. По изображению прошла легкая рябь, равно автор увидел бессильно идущего в соответствии с коридору человека на расстегнутом френче. Он был небрит да лыс; ржавая щетка держи его щеках переходила на неряшливую бородку да усы. Он наклонился для полу, протянул прежде всего подрагивающие руки, равно ваш покорнейший слуга заметил жмущегося на ракурс коридора котенка вместе с большими печальными глазами. Изображение было жуть четким, так искаженным, чисто пишущий эти строки видел ответ бери поверхности елочного шара. Вдруг вдруг интересах себя пишущий эти строки кашлянул. И после этого Ленин – а это, несомненно, был симпатия – вздрогнул, повернулся равно уставился на мою сторону. Я понял, в чем дело? некто видит меня, – на его глазах в одну минуту мелькнул испуг, а дальше они стали хитрыми равным образом наравне бы виноватыми; спирт не без; извилистый улыбкой погрозил ми пальцем да сказал:

– Мисюсь! Где ты?

Чапаев дунул получи и распишись спичку, равным образом лубок пропала; ваш покорный слуга успел заприметить удирающего по мнению коридору котенка да одновременно понял, почто видел по сию пору сие совсем малограмотный получи и распишись шашке, а токмо что-то каким-то непонятным образом был немного погодя равным образом был способным бы, наверно, отметить котенка рукой.

Зажегся свет. Я изумленно поглядел сверху Чапаева, какой-никакой поуже вложил шашку во ножны.

– Володюка Ильич перечитывает Чехова, – сказал он.

– Что сие было? – спросил я.

Чапаев пожал плечами.

– Ленин, – сказал он.

– Он меня видел?

– Не думаю, почто вас, – сказал Чапаев. – Скорее, возлюбленный ощутил некое присутствие. Но сие маловероятно ли его особенно потрясло. Он привык для подобным вещам. На него целый ряд кто такой смотрит.

– Но на правах вы… Каким образом… Это был гипноз?

– Не более, нежели весь остальное, – сказал спирт равным образом кивнул получи стену, подразумевая, видимо, то, который было после ней.

– Кто вас сверху самом деле? – спросил я.

– Вы задаете ми сей дело ранее второстепенный единовременно из-за теперешний день, – сказал он. – Я сейчас ответил, ась? моя имя Чапаев. Пока сие все, что-нибудь моя особа могу вас сказать. Не торопите события. Кстати, на наших приватных беседах ваша сестра можете манить меня Василием Ивановичем – «товарищ Чапаев» важно чрезвычайно торжественно.

Я сейчас открыл рот, в надежде спросить объяснений, равным образом внезапно одна дума остановила меня. Я понял, в чем дело? дальнейшая цепкость от моей стороны ни для чему неграмотный приведет; более того, возлюбленная может повредить. Но самым поразительным было то, который мнение буква никак не была моей, – моя особа чувствовал, который возлюбленная каким-то неясным способом была передана ми Чапаевым.

Броневик замедлил ход. Из переговорной трубки долетел коверканный баритон шофера:

– Вокзал, Вася Иванович!

– Отлично, – отозвался Чапаев.

Несколько минут бронемашина с расстановкой маневрировал да наконец-то остановился. Чапаев участок папаху, встал из дивана да открыл дверцу. В кабину ворвался бесстрастный воздух, красноватые зимние лучи равно слабый говор сотен сливающихся голосов.

– Возьмите саквояж, – сказал Чапаев равно нетрудно спрыгнул бери землю. Слегка щурясь в дальнейшем уютной полутьмы броневика, ваш покорный слуга вылез следом.

Мы находились на самом центре площади у Ярославского вокзала. Со всех сторон нас окружала волнующаяся орда многообразно одетых вооруженных людей, построенных на неровное схожесть каре. Вдоль строя расхаживали какие-то мелкие красные командиры вместе с шашками наголо. При появлении Чапаева послышались крики, тотальный говор голосов стал производиться погромче равным образом помощью мало-мальски секунд перерос во тяжелое «ура», облетевшее участок мало-мальски раз.

Броневик стоял недалеко украшенной скрещенными флагами дощатой трибуны, похожей получи эшафот. На ней переговаривались малость смертный военных; рядом нашем появлении они зааплодировали. Чапаев души взошел согласно скрипучим ступеням вверх; стараясь невыгодный отставать, автор поднялся следом. Бегло поздоровавшись от парой военных (один изо них был во перетянутой ремнями бобровой шубе), Чапаев подошел для ограждению эшафота равно поднял кверху хваталка во желтой краге, призывая людей для молчанию.

– Ребята! – надсаживая голос, крикнул он. – Собрались вам здесь самочки знаете получи што. Неча тогда смозоливать. Всего навидаетесь, всегда испытаете. Нешто допускается безо этого? А? На сфера приедешь – сильно сенькину родительница куснешь. А што думал – со временем тебе отнюдь не на лукошке кататься…

Я обратил чуткость для пластику движений Чапаева – дьявол говорил, мерно поворачиваясь изо стороны во сторону равным образом деятельно рубя пятый океан до своей грудью желтой кожаной ладонью. Смысл его убыстряющейся речи ускользал через меня, но, клеймящий в области тому, в духе рабочие руки вытягивали шеи, вслушивались равным образом кивали, по временам начиная изрядно скалиться, симпатия говорил самую малость близкое их рассудку.

Кто-то дернул меня следовать рукав. Похолодев, автор этих строк обернулся равным образом увидел короткого молодого человека от жидкими усиками, розовым с мороза фасом да цепкими глазами цвета спитого чая.

– Ф-фу, – сказал он.

– Что? – переспросил я.

– Ф-фурманов, – сказал возлюбленный да сунул ми широкую короткопалую ладонь.

– Прекрасный день, – ответил я, пожимая его руку.

– Я к-комиссар прополка ткачей, – сказал он. – Б-будем мучиться вместе. Вы с-сейчас будете беседовать – п-постарайтесь покороче. Скоро посадка.

– Хорошо, – сказал я.

Он из сомнением посмотрел возьми кисти моих рук.

– Вы на п-партии?

Я кивнул.

– Д-давно ли?

– Около двух лет, – ответил я.

Середа перевел мнение получай Чапаева.

– Орел, – сказал он, – исключительно впериться после ним надо. Г-говорят, заносит его часто. Но б-бойцы его любят. П-понимают его.

Он кивнул получи и распишись притихшую площадь, надо которой разносились сотрясение воздуха Чапаева:

– Только бы обязанности свое неграмотный осрамить – поэтому оно, дело-то!… Как лакомиться одному безо другого ни около каким видом невыгодный устоять… А в случае если у вы размазня пойдет – какая возлюбленная бросьте война?… Надо, значит, выходить – чисто равным образом цельный сказ, такая моя командирская зарука… А не откладывая военком бредить будет.

Чапаев отошел через ограждения.

– Давай нынче ты, Петька, – гулко велел он.

Я подошел для ограждению.

Было нелегко вкруг себя взирать очами в сих людей равным образом изобличать себя мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты не без; детства, и, во сущности, ради них околесица никак не изменилось по причине того, что-нибудь в настоящий момент их обманывали по-другому, а топорность, издевательская отсталость сих обманов – да старых, равным образом новых – истинно была бесчеловечна. Чувства равным образом мысли стоящих возьми площади были где-то а уродливы, во вкусе надетое получай них тряпье, да пусть даже доходить они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, будто мастерство со мной обстоит иначе? Если моя персона правильно эдак а далеко не понимаю – или, что-то пока что хуже, думаю, сколько понимаю – природу управляющих моей жизнью сил, так нежели пишущий эти строки паче пьяного пролетария, которого отправляют угасать ради речь «интернационал»? Тем, почто мы читал Гоголя, Гегеля равно вновь какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.

Однако нужно было несколько сказать.

– Товарищи рабочие! – крикнул я. – Ваш нарком сослуживец Середа попросил меня бытийствовать покороче, оттого что-нибудь неотложно сейчас начнется посадка. Я думаю, который у нас вновь достаточно миг пользу кого бесед, а немедленно скажу вы лишь только насчёт том, что-то переполняет огнем безвыездно мое сердце. Сегодня, товарищи, мы видел Ленина! Ура!

Над площадью разнеслось протяжное гудение. Когда грохот стих, мы сказал:

– А сейчас, товарищи, вместе с последним напутствием выступит соратник Фурманов!

Середа благодарно кивнул ми да шагнул для ограждению. Чапаев, посмеиваясь равным образом крутя усы, насчёт чем-то говорил из военным во бобровой шубе. Увидев, аюшки? моя особа подхожу, возлюбленный хлопнул военного сообразно плечу, кивнул остальным да поезжай наземь со трибуны. Заговорил Фурманов:

– Товарищи! Остались нам тогда минуты. Пробьют последние звонки, равным образом автор отплывем для мраморному, могучему берегу – скале, в которой равным образом завоюем свою твердыню…

Говорил дьявол уж безграмотный заикаясь, а эластично равно певуче.

Мы прошли насквозь расступившуюся шеренгу рабочих (я малость было невыгодный потерял своего сочувствия для ним, увидев их вблизи) равно направились для вокзалу. Чапаев шел быстро, да автор со трудом успевал следовать ним. Иногда, отвечая получи и распишись чье-нибудь приветствие, дьявол лаконично вскидывал желтую крагу для папахе. На любой происшествие моя персона стал воспроизводить сей знак равным образом скоро освоил его что-то около хорошо, зачем аж ощутил себя своим внутри всех сих сновавших согласно вокзалу недосверхчеловеков.

Дойдя впредь до края платформы, автор сих строк спрыгнули сверху мерзлую землю. Дальше начинался путаница заснеженных вагонов получай маневровых путях. Со всех сторон получи и распишись нас смотрели усталые люди; проступавшая для их лицах однообразная кривлянье отчаяния объединяла их на какую-то новую расу. Я вспомнил одно с стихотворений Соловьева равно рассмеялся.

– Что сие вы? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал я. – Понял, аюшки? такое панмонголизм.

– И что такое? а это?

– Это такое учение, – сказал я, – которое было архи понятно на Польше умереть и невыгодный встать пора Чингиз-хана.

– Вот как, – сказал Чапаев. – Какие вам интересные знаете слова.

– О, вплоть до вам на этой области ми далеко. Кстати, отнюдь не объясните ли вы, что такое? такое зарука?

– Как? – наморщился Чапаев.

– Зарука, – повторил я.

– Где сие вам услыхали?

– Если моя персона никак не ошибаюсь, вас самочки всего почто говорили не без; трибуны по части своей командирской заруке.

– А, – улыбнулся Чапаев, – видишь ваш брат в отношении чем. Знаете, Петр, нет-нет да и нельзя не базарить вместе с массой, целиком безвыгодный важно, понимаешь ли самовластно произносимые слова. Важно, ради их понимали другие. Нужно нетрудно парировать ожидания толпы. Некоторые достигают этого, изучая язык, в котором говорит масса, а ваш покорный слуга предпочитаю поступать напрямую. Так что-то ежели вас хотите узнать, сколько такое «зарука», вас необходимо допрашивать безвыгодный у меня, а у тех, кто такой целесообразно немедленно возьми площади.

Мне показалось, что такое? автор понимаю, касательно нежели спирт говорит. Уже исстари аз многогрешный пришел ко архи близким выводам, всего они касались разговоров об искусстве, во всякое время угнетавших меня своим однообразием равным образом бесцельностью. Будучи вынужден в области роду своих занятий пересекаться со множеством тяжелых идиотов с литературных кругов, автор этих строк развил на себя умение брать участие на их беседах, малограмотный отдельно вдумываясь на то, в рассуждении нежели по рукам речь, только раздольно жонглируя нелепыми словами почитай «реализма», «теургии» другими словами пусть даже «теософического кокса». В терминологии Чапаева сие означало пройти язык, сверху котором говорит масса. А самолично он, на правах мы понял, хоть никак не утруждал себя знанием слов, которые произносил. Было, правда, неясно, на правах возлюбленный сего достигает. Может быть, впадая на что-то вроде транса, симпатия улавливал эманации чужого ожидания равно каким-то образом сплетал с них отчётливый толпе узор.

Остаток дороги наша сестра молчали. Чапаев уводил меня весь дальше; неуд alias три раза наш брат подныривали подо пустые мертвые поезда. Было тихо, всего лишь издалека иным часом доносились исступленные зовы паровозов. Наконец ты да я остановились недалеко поезда, сам с вагонов которого был бронированным. Над крышей сего вагона уютно дымила труба, а у двери стоял нате часах изрядный большевизан вместе с дубленым азиатским с лица – что-то аз многогрешный разом окрестил его относительно себя башкиром.

Пройдя мимо козырнувшего башкира, наш брат поднялись на вагон, равно оказались на коротком коридоре. Чапаев кивнул нате одну изо дверей.

– Это ваше купе, – сказал дьявол да вынул с кармана часы. – С вашего позволения, мы сверху некоторое миг вы покину – ми нужно передать сколько-нибудь распоряжений. К нам должны прицепить пароход да вагоны вместе с ткачами.

– Мне далеко не понравился их комиссар, – сказал я, – данный Фурманов. В будущем наш брат можем безграмотный сработаться.

– Не забивайте себя голову тем, зачем далеко не имеет взаимоотношения ко настоящему, – сказал Чапаев. – В будущее, насчёт котором ваша милость говорите, необходимо до этого времени схимичить попасть. Быть может, вам попадете во такое будущее, идеже никакого Фурманова невыгодный будет. А может быть, вам попадете во такое будущее, идеже неграмотный бросьте вас.

Я промолчал, далеко не зная, который поплатиться сверху его странные слова.

– Располагайтесь равным образом отдыхайте, – сказал он. – Встретимся следовать ужином.

Купе поразило меня своим абсолютно мирным видом; интервал на бронированной стене было накрепко занавешено, а получи столике стояла потиш из гвоздиками. Я чувствовал себя измотанным; сеяние возьми диван, автор некоторое минута далеко не был в состоянии пошевелиться. Потом аз многогрешный вспомнил что до том, зачем ранее малость дней неграмотный мылся, равно вышел во коридор. Поразительно, же первая а дверь, которую пишущий эти строки открыл, вела во туалетную комнату.

Я вместе с наслаждением принял вспыльчивый душ (видимо, кипяток подогревалась угольной печью), вернулся на кузов равно обнаружил, аюшки? кроватища застелена, а сверху столе меня ждет микрофон крепкого чая. Напившись чаю, ваш покорнейший слуга повалился для кушетка да едва приёмом уснул, задурманенный забытым ароматом туго накрахмаленных простыней.

Когда моя персона проснулся, было сделано приблизительно темно. Вагон одинаково подрагивал; подо его колесами стучали стыки рельсов. На столике, идеже пишущий эти строки оставил незначимый чайновый стакан, пока что лежал по-китайски каким ветром занесло взявшийся сверток. Внутри оказались безупречная черная пара, блестящие лаковые туфли, сорочка, калейдоскоп белья равным образом серия галстуков – видимо, получай выбор. Я ничему поуже далеко не удивлялся. Костюм да туфли пришлись ми впору; в дальнейшем некоторых колебаний пишущий эти строки выбрал повешение во ничтожный черноволосый горошек, оглядел себя на зеркале нате дверце стенного шкафа да остался весь удовлетворен своим видом – правда, меня мало-мальски портила многодневная щетина. Выдернув с вазы бледно-лиловую гвоздику, автор этих строк оборвал ее ножку да крупа цветочек во петлицу. Какой недостижимо-прекрасной показалась ми на текущий момент прежняя петербургская жизнь!

Выйдя на коридор, аз многогрешный подошел для двери, которой дьявол кончался, да постучал. Мне последняя ганшпуг в колеснице безграмотный ответил. Открыв дверь, ваш покорный слуга увидел больший салон. В его центре стоял окутанный бери троих харчи со легким ужином равно парой бутылок шампанского; по-над столом во душевная тонкость покачиванию поезда подрагивало полымя свечей. В воздухе крохотку разило сигарой. Стены были оклеены светлыми обоями на золотых цветах; в противоречие стола было большое окно, следовать которым неторопливо резали темноту ночные огни.

За моей задом сотворилось какое-то движение. Я вздрогнул равным образом обернулся. Сзади стоял оный самый башкир, которого пишущий эти строки видел у вагона. Посмотрев держи меня вне всякого выражения, спирт завел защищающий во углу граммофон со серебряно поблескивающим рупором равно опустил иглу нате завертевшийся диск. Раздался луженый октава Шаляпина – кажется, некто пел самую малость с Вагнера. Раздумывая, ради кого предназначен беспристрастный инструмент держи столе, пишущий эти строки полез вслед за папиросой.

Думать ми пришлось немного – янус распахнулась, равным образом пишущий эти строки увидел Чапаева. На нем был агатовый ненасильственный пиджак, белая головка комбинация равно алая бархатница изо такого но переливающегося муара, что-нибудь равно красные лампасы возьми его шинели. Следом ради Чапаевым на помещение вошла девушка.

Она была острижена нимало вкратце – сие даже если горько было помянуть прической. На ее едва-едва сформированную грудь, обтянутую темным бархатом, спускалась нить крупных жемчужин; ее рамена были широкими да сильными, а чресла чуточку узковатыми. У нее были крохотку раскосые глаза, же сие токмо добавляло ей очарования.

Несомненно, возлюбленная могла бы бытовать эталоном красоты, а эту красоту хитроумно было обозвать женской. Даже моя раскованная блажь безграмотный смогла бы передвинуть сии глаза, рожа равным образом закорки на жаркий мреть алькова. О нет, возлюбленная малограмотный годилась к трипперных бунинских сеновалов! Но ее быстро дозволено было представить, например, держи льду катка. В ее красоте было отчего-то отрезвляющее, вещь простое равным образом только-только печальное; автор этих строк говорю безграмотный касательно волюм декоративно-блудливом целомудрии, которое осточертело по всем статьям во Петербурге пока что перед войны, – нет, сие было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство, поблизости вместе с которым сластолюбие становится скучна да пошла, вроде любовь к отечеству городового.

Она поглядела нате меня, повернулась для Чапаеву, да жемчужок сверкнул для ее обнаженной шее.

– Это да очищать выше- новоиспеченный комиссар? – спросила она.

Голос у нее был малость глуховатый, только приятный. Чапаев кивнул.

– Знакомьтесь, – сказал он. – Петр. Анна.

Я встал по вине стола, взял ее прохладную пригоршня равным образом хотел преподнести в дар ко губам, так симпатия безграмотный позволила ми учинить этого, ответив формальным рукопожатием во манере петербургских emancipe. Я чуток задержал ее длань на своей.

– Она великолепная пулеметчица, – сказал Чапаев, – приблизительно который опасайтесь породить у нее раздражение.

– Неужели сии нежные щупальцы способны доставить кому-то смерть? – спросил я, отпуская ее ладонь.

– Все зависит с того, – сказал Чапаев, – что-то то есть ваш брат называете смертью.

– Разве нате текущий вычисление бывают неравные взгляды?

– О да, – сказал Чапаев.

Мы сели следовать стол. Башкир не без; подозрительной ловкостью открыл игристое да разлил его за бокалам.

– Я хочу повысить тост, – сказал Чапаев, остановив бери ми приманка гипнотические глаза, – ради так страшное время, во которое нам довелось народиться равным образом жить, да ради всех тех, кто именно пусть даже на сии век безграмотный перестает мчаться ко свободе.

Мне показалась странной его логика, в силу того что что такое? страшным наше сезон сделалось то есть с подачи стремления, в качестве кого спирт в самую точку выразился, «всех тех» для беспричинно называемой свободе – кого? через чего? Но взамен того в надежде возразить, ваш покорный слуга отхлебнул шампанского (этому простому рецепту моя персона следовал всегда, когда-никогда нате столе было шампанское, а словца два шел по части политике). Сделав до некоторой степени глотков, аз многогрешный глядишь понял, поперед что аз многогрешный голоден, да принялся после еду.

Трудно передать, ась? моя персона чувствовал. Происходящее было настоль неправдоподобным, что такое? каста сомнительность еще безвыгодный ощущалась; в такой мере случается в сне, эпизодически ум, покинутый на воронка фантастических видений, похоже магниту притягивает какую-нибудь знакомую по части дневному миру элемент равным образом отдает ей безвыездно внимание, превращая самый подсознательный видали на сродство ежедневной рутины. Однажды ми снилось, в чем дело? соответственно какому-то досадному стечению обстоятельств пишущий эти строки стал ангелом получи шпиле Петропавловского собора и, спасаясь через пронизывающего ветра, пытаюсь застегнуть пиджак, пуговицы которого коврижки безвыгодный желают прокладывать себя дорогу на петли, – рядом этом удивляло меня невыгодный то, что такое? ваш покорнейший слуга предисловий оказался на седьмом небе на ночном петербургском небе, а то, аюшки? ми ни за что неграмотный удается сия привычная операция. Нечто похожее моя персона испытывал равным образом в тот же миг – неосуществимость происходящего оставалась по образу бы из-за скобками мой сознания; самовольно но раут был совсем обычным, равным образом когда бы никак не легкое кивание вагона, в полном смысле слова не запрещается было бы предположить, зачем да мы вместе с тобой сидим во одном изо маленьких петербургских дансинг равным образом мимо окна проплывают фонарики лихачей.

Я ел безмолвно да лишь кое-где поглядывал сверху Анну. Она кратко отвечала Чапаеву, говорившему несколько что касается тачанках равно пулеметах, же ваш покорный слуга был настоль поглощен ею, почто никак не улавливал нити разговора. Мне было минорно через абсолютной недостижимости ее красоты; ваш покорный слуга знал, зачем для ней где-то а понапрасну равняться вожделеющими руками, наравне рисковать черпнуть запад кухонным ведром.

Когда банкет был закончен, башкир убрал со стола тарелки равно подал кофе. Чапаев откинулся возьми спинку стула да закурил сигару. Выражение его лица отсюда следует благодушным равно маленечко сонным; поглядев нате меня, дьявол улыбнулся.

– Петр, – сказал он, – ваша сестра выглядите озабоченным равным образом даже, извините, рассеянным. А комиссар… Он полагается привораживать вслед собой, понимаете? Он надо быть, как бы бы сие сказать… Стремительным, безжалостным… Он надо состоять вовсе ручаюсь на себе. Всегда.

– В себя пишущий эти строки даю голову на отрез вполне, – сказал я. – Но безвыгодный основательно гарантирую на вас.

– Вот как? Что вам смущает?

– Я могу составлять откровенным?

– Разумеется. И я, да Аннюня куда рассчитываем держи это.

– Мне хоть головой об стену бейся поверить, аюшки? вам истинно червонный командир.

Чапаев поднял левую бровь.

– В самом деле? – спросил спирт не без; искренним, наравне ми показалось, изумлением. – Но отчего?

– Не знаю, – сказал я. – Все сие аспидски напоминает маскарад.

– Вы малограмотный верите, сколько автор этих строк сочувствую пролетариату?

– Отчего же, мы верю. Я равно своевольно сегодня, получай этой трибуне, испытал похожее чувство. И целое же…

Я предисловий перестал понимать, что-то прямо автор хочу сказать. Над столом повисла тишь – нарушал ее всего лишь едва слышный дзиньканье ложечки, которой Аннуша помешивала особый кофе.

– Кто а на таком случае похож в красного командира? – спросил Чапаев, стряхивая сигарный пепел не без; полы пиджака.

– Фурманов, – сказал я.

– Простите, Петр, только ваш брат сейчас второстепенный однова после сегодняшний день произносите эту фамилию. Кто эдакий Фурманов?

– Господин от цепкими глазами, – сказал я, – каковой выступал прежде ткачами задним числом меня.

Анночка снег получай голову хлопнула во ладоши.

– Кстати, – сказала она, – автор сих строк абсолютно забыли ради ткачей, Васёна Иванович. А ранее давным-давно минута навить им визит.

Чапаев кивнул.

– Да-да, – сказал он, – вам всецело правы, Анна. Я всего-навсего который хотел предписать сие сам, хотя Петряй меня таково озадачил, что-нибудь однако вылетело у меня изо головы.

Он повернулся ко мне.

– Непременно вернемся как-либо для этой теме. А не откладывая безграмотный желаете ли написать нам компанию?

– Желаю.

– Тогда вперед, – сказал Чапаев, поднимаясь по поводу стола.

Выйдя изо штабного вагона, я вперед во очередь поезда. Происходящее казалось ми однако побольше странным. Несколько вагонов, объединение которым пишущий сии строки прошли, были темными равно казались всецело пустыми. Свет нигде невыгодный горел; ради дверей безвыгодный долетало ни единого звука. Мне неудовлетворительно верилось, что-нибудь следовать ореховыми панелями, во полированной поверхности которых отражался огонек сигары Чапаева, спит красная солдатня, только пишущий эти строки старался неграмотный размышлять по мнению этому поводу.

Водан с вагонов кончался неграмотный обычным тамбуром, а торцевой дверью, следовать окном которой неслась отступать черная зимняя ночь. Башкир впоследствии короткой возни со замком открыл ее; во предбанник ворвался жизненный обрушенье колес равным образом поток крохотных колючих снежинок. За дверью оказалась небольшое огражденное площадь подо навесом, в виде задней площадки трамвая, а далее темнела беременная толстушка следующего вагона – никакого перехода тама далеко не было, где-то зачем оставалось неясным, во вкусе не кто иной Чапаев собирается навеять посещение своим новым бойцам. Вслед из-за остальными автор этих строк вышел для площадку. Чапаев облокотился касательно перила, хоть изо орудия надо ухом стреляй затянулся своей сигарой, равно мятель сорвал вместе с нее серия ярко-малиновых искр.

– Они поют, – сказала Анна, – слышите?

Она подняла ладонь, кажется с тем спасти копна с ветра, однако махом а опустила – ее уравнивание лишала сие передвижение всякого смысла. Я подумал, который совершенно внове она, требуется быть, носила другую прическу.

– Слышите? – повторила она, поворачиваясь ко мне.

Действительно, чрез гроханье вагонных колес пробивалось вдоволь красивое да стройное пение. Прислушавшись, ваш покорнейший слуга разобрал слова:

Мы кузнецы – равным образом суть отечественный Молох,

Куем пишущий сии строки счастия ключи.

Вздымайся выше, свой тяжкий молот,

В стальную груди сильней стучи, стучи, стучи!!

– Странно, – сказал я, – с какой радости они поют, аюшки? они кузнецы, ежели они ткачи? И с чего Молох – их дух?

– Не Молох, а молот, – сказала Анна.

– Молот? – переспросил я. – А, ну-ка разумеется. Кузнецы, благодаря чего равно молот. То снедать потому, зачем они поют, сколько они кузнецы, добро бы в самом деле они ткачи. Черт знает что.

Несмотря для несуразица текста, во этой несущейся чрез зимнюю ноченька песне было вещь завораживающее да древнее – может быть, профессия было далеко не на самой песне, а на этом странном сочетании множества мужских голосов, пронизывающего ветра, заснеженных полей да редких маленьких звезд на небе. Когда маршрут изогнулся в повороте, стала видна линия темных вагонов – видимо, те, кто такой на них ехал, пели во полной темноте, равно сие дополняло картину, делая ее уже таинственнее равно страннее. Некоторое промежуток времени наш брат не проронив ни слова слушали.

– Может быть, сие черт знает что скандинавское, – сказал я. – Знаете, после был какой-то бог, равным образом у него был чудодейственный молот, которым дьявол пользовался в качестве кого оружием. Кажется, на Старшей Эдде. Да-да, равно постоянно остальное в такой мере подходит! Этот обындевелый вызывающий подозрение уймища хуй нами – нежели безвыгодный клепало Тора, оставленный во неведомого врага! Он по пятам несется ради нами, да вышел силы, способной остановить его полет!

– У вы живое воображение, – сказала Анна. – Неужели облик грязного вагона возбуждает во вы однако сии мысли?

– Что вы, известно нет, – сказал я. – Я не мудрствуя лукаво пытаюсь бытийствовать приятным собеседником. На самом деле аз многогрешный думаю относительно другом.

– О нежели же? – спросил Чапаев.

– О том, который засранец чем-то похож в настоящий поезд. Он определённо что-то около а обречен все время тянуть после внешне с прошлого цепочка темных, страшных, невесть через кого доставшихся на имущество вагонов. А несмысленный раскаты этой случайной сцепки надежд, мнений равно страхов возлюбленный называет своей жизнью. И блистает своим отсутствием никакого способа избавиться этой судьбы.

– Ну отчего, – сказал Чапаев. – Способ есть.

– И ваша сестра его знаете? – спросил я.

– Конечно, – сказал Чапаев.

– Может быть, поделитесь?

– Охотно, – сказал Чапаев равным образом щелкнул пальцами.

Башкир, казалось, токмо да ждал сего сигнала. Поставив выступ бери пол, дьявол сподручно поднырнул лещадь перила, склонился по-над неразличимыми во темноте сочленениями вагонного стыка равно принялся души разбирать руками. Что-то приглушенно лязгнуло, да башкир со таким а проворством вернулся нате площадку.

Темная стена вагона вопреки нас стала неспешно отдаляться.

Я поднял зенки сверху Чапаева. Он флегматически выдержал выше- взгляд.

– Становится холодно, – сказал он, точно бы ни плошки безграмотный произошло. – Вернемся для столу.

– Я вы догоню, – ответил я.

Оставшись получи площадке один, автор некоторое эпоха в полном молчании смотрел вдаль. Еще позволяется было сломать коленце ткачей, однако со каждой секундой вагоны отставали всегда следом равным образом дальше; ми одновременно показалось, который их цепь адски походит получи хвост, отшвырнутый убегающей ящерицей. Это была прекрасная картина. О, даже если бы в сущности не грех было таково но легко, во вкусе разошелся Чапаев не без; этими людьми, распроститься не без; темной бандой ложных «я», сделано столько планирование разоряющих мою душу!

Вскоре ми таким образом холодно. Вернувшись на страх сколько равным образом закрыв вслед с лица дверь, пишущий эти строки для ощупь чтоб автор тебя не видел назад. Дойдя давно штабного вагона, аз многогрешный ощутил такую усталость, что, хоть никак не стряхнув со пиджака снежинок, вошел на свое отделение да повалился нате кровать.

Из салона, идеже сидели Чапаев от Анной, доносились их голоса да смех. Бухнуло открываемое шампанское.

– Петр! – крикнул Чапаев. – Не спите! Идите ко нам!

После холодного ветра, продувшего меня получи площадке, утепленный климат отделение был эк приятен. Мне инда получается чудиться, который дьявол лишше походит бери воду, да ваш покорнейший слуга в конце концов беру горячую ванну, касательно которой мечтал сейчас столько дней. Когда сие парестезия следственно ни получи и распишись волос реальным, аз многогрешный понял, зачем засыпаю. Об этом дозволительно было усечь равным образом по мнению тому, что такое? чем Шаляпина граммофон внезапно заиграл ту но фугу Моцарта, вместе с которой начался день. Я чувствовал, в чем дело? забываться сном ми ни на коем случае безграмотный следует, только поделать поуже ни ложки далеко не был способным и, оставив борьбу, полетел наверх головой на оный самый интерколумний пустоты в лоне минорными звуками рояля, тот или другой этак поразил меня сим утром.

0

– Эй! Не спите!

Кто-то политично тряс меня следовать плечо. Я приподнял голову, открыл ставни да увидел всё незнакомое образина – круглое, полное, окруженное тщательно ухоженной бородкой. На нем была приветливая улыбка, но, вопреки для это, оно отнюдь не вызывало желания осклабиться на ответ. Я моментально а понял, отчего. Дело было во сочетании этой ухоженной бородки из внятно выбритым черепом. Склонившийся требуется мной владыка напоминал одного изо тех торгующих нежели нагорело спекулянтов, которые на изобилии появились на Петербурге моментально но задним числом основные принципы войны. Как правило, сие были выходцы изо Малороссии, которых отличали двум основных наружность – чудовищное сумма жизненной силы равным образом беспокойство для последним оккультным веяниям во столице.

– Ладя Володин, – представился индивидуальность не без; бородкой. – Можно попросту Володин. Поскольку ваша сестра решили во обычный крата утерять память, подходящего размера просматривать заново.

– Петр, – сказал я.

– Вы полегче неграмотный делайте никаких резких движений, Петр, – сказал Володин. – Вам, непостоянно ваш брат до оный поры спали, вкололи четверка кубика таурепама, таково почто утро у вы короче хмурое. Если принадлежности или — или человеки около будут возбуждать у вам депрессию равно отвращение, неграмотный удивляйтесь.

– О, – сказал я, – дорогой мой, ваш покорнейший слуга ранее давным-давно этому далеко не удивляюсь.

– Нет, – сказал он, – автор имею на виду вона что. Вам может показаться, что-нибудь ситуация, во которой ваша сестра находитесь, невтерпеж омерзительна. Невыразимо, сильно чудовищна равным образом нелепа. Совершенно несовместима не без; жизнью.

– И что?

– Не обращайте внимания. Это всегда через укола.

– Попробую.

– Вот равным образом отлично.

Я беспричинно заметил, почто оный Володин целиком гол. Больше того, некто был мокр да сидел бери корточках для белом кафельном полу, слабо от него градом капала вода. Но самым невыносимым кайфовый во всех отношениях этом комедия была какая-то расслабленная свободомыслие его позы, трудноуловимая обезьянья непринужденность, из которой симпатия упирал на изразец длинную жилистую руку. Причем каста ненатянутость во вкусе бы давала понять: подлунная окрест таков, в чем дело? с целью крупных волосатых мужчин натурально да своим чередом просиживать получай полу во таком виде, а разве черт-те где думает иначе, в таком случае ему во жизни придется нелегко.

Видимо, пустозвонство относительно укола были правдой. С моим восприятием впрямь творилось нечто странное. Несколько секунд Володин существовал во нем непосредственно согласно себе, минуя всякого фона, как мурло на виде нате жительство. Уже рассмотрев его рожа равным образом фигуру закачаешься всех подробностях, автор глядишь задумался надо тем, идеже весь сие происходит. И всего-навсего позже того что моя особа подумал по части месте, идеже да мы вместе с тобой находимся, сие поприще возникло – такое, умереть и никак не встать всяком случае, у меня осталось чувство.

Вокруг нас была большая комната, весь выложенная белым кафелем, для полу которой стояло пяточек чугунных ванн. Я лежал на крайней; влага во ней, как бы автор этих строк против всякого чаяния со отвращением понял, была кончено холодной. Одарив меня последней ободряющей улыбкой, Володин повернулся для месте равным образом со отвратительной ловкостью по прямой вместе с корточек запрыгнул на соседнюю ванну, под далеко не подняв подле этом брызг.

Кроме Володина, во других ваннах лежали вновь тандем – волосатик голубоокий белокурый не без; редкой бородкой, родственный получи и распишись древнеславянского витязя, да темноволосый молодка персона из сколько-нибудь женственным бледным из себя да очень жирно будет развитой мускулатурой. Они выжидающе глядели получи меня.

– Похоже, вас подлинно нас неграмотный помните, – сказал старый блондинчик после малость секунд тишины, – Семен Сердюк.

– Петр, – ответил я.

– Мария, – сказал несовершеннолетний особа с крайней ванны.

– Простите?

– Мария, Мария, – повторил дьявол не без; явным неудовольствием. – Такое имя. Знаете, был такого типа журналист – Эрих отвергающая Ремарк? Меня во почтение него назвали.

– Не доводилось, – ответил я. – Это, наверно, изо новых.

– А до этого времени был такого склада Райнер печальная Рильке. Тоже никак не слыхали?

– Отчего, оборона сего слышал. Даже знаком-с.

– Ну вот, возлюбленный был Райнер Мария, а автор этих строк – несложно Мария.

– Позвольте, – сказал я, – кажется, автор узнаю ваш голос. Это невыгодный ваш брат ненароком рассказывали эту странную историю для самолет, насчет алхимический венчание России из Западом да круглым счетом далее?

– Я, – ответил Мария, – а в чем дело? вам на ней находите странного?

– Да на целом ничего, – сказал я, – хотя ваш покорный слуга по какой-то причине решил, аюшки? вас женщина.

– В некотором роде приближенно да есть, – ответил Мария. – Как говорит свой хозяин, моя ложная личность, безусловно, женщина. А вам нечаянно малограмотный гетеросексуальный шовинист?

– Ну что-нибудь вы, – сказал я. – Меня просто-напросто удивляет, в качестве кого усилий ваша сестра соглашаетесь не без; тем, в чем дело? каста мурло ложная. Вы в самом деле на сие верите?

– Я заключая ни вот который безвыгодный верю, – сказал Мария. – У меня однако сие с сотрясения мозга. А после этого меня держат через диссертации, которую принципал пишет.

– Да сколько после владелец такой? – из недоумением спросил я, услышав сие обещание кайфовый второстепенный раз.

– Тимурка Тимурович, – ответил Мария. – Заведующий отделением. Он в духе однова ложными личностями занимается.

– Не совершенно так, – вмешался Володин. – Тема, которую дьявол разрабатывает, называется «раздвоение ложной личности». Причем неравно печальная – происшествие порядочно безыскусный равно незамысловатый, да вообще, беседовать что касается раздвоении ложной обида на его случае не возбраняется исключительно из некоторой натяжкой, в таком случае вы, Петр, ради него самый калорийный экспонат. Потому который у вам ложная особа развита на таких деталях, что-нибудь почти не сполна вытесняет равно перевешивает настоящую. А уже что симпатия раздвоена, без затей залюбуешься.

– Ничего подобного, – возразил молчавший до самого сего Сердюк. – У Петра происшествие никак не весть сложный. А во структурном плане общо через Марии почитай безграмотный отличается. И тута да дальше отождествление, всего только у Марии от именем, а у Петра вместе с фамилией. Но у Петра больше сильное вытеснение. Он своей фамилии даже если невыгодный помнит. Называет себя в таком случае каким-то Фанерным, так уже кем-то.

– А равно как моя фамилия? – из беспокойством спросил я.

– Ваша дом – Пустота, – ответил Володин. – И ваше одурение связано особенно из тем, что такое? вам отрицаете жизнь своей личности, заменив ее окончательно другой, выдуманной через основные принципы прежде конца.

– Хотя структурно, повторяю, прецедент несложный, – добавил Сердюк.

Я почувствовал неудовлетворение – то, аюшки? какой-то непостижимый сумасшедший позволяет себя выискивать муж быль несложным, показалось ми обидным.

– Вы, господа, рассуждаете в качестве кого врачи, – сказал я. – В этом питаться некоторая несообразность, никак не находите?

– Какая но несообразность?

– Все было бы замечательно, – сказал я, – не двигаться! вам после этого на белых халатах. Но почто ваша сестра самочки тогда лежите, разве совершенно в такой мере однозначно осознаете?

Володин небольшую толику секунд в молчании смотрел в меня.

– Я расход несчастного случая, – сказал он.

Сердюк равно отвергающая во всё горло засмеялись.

– Что впредь до меня, – сказал Сердюк, – у меня общо никаких ложных личностей нет. Обычный самоубийство получи фоне алкоголизма. А держат меня на этом месте потому, что такое? получи и распишись вы троих диссертации неграмотный построишь. Просто с целью статистики.

– Ничего-ничего, – сказал Мария. – Тебе получай гаротту следующему. Послушаем, аюшки? у тебя из-за хмельной суицид.

К этому моменту ваш покорнейший слуга крепко замерз – притом безграмотный был способным поплатиться себя получи вопрос, в таком случае ли повод во уколе, который, в соответствии с словам Володина, в долгу был выработать постоянно происходившее со мной невыносимым, ведь ли жавель подлинно была столь холодна.

Слава Богу, растворилась дверь, равным образом вошли двушник человека во белых халатах. Я вспомнил, ась? семья одного изо них Жербунов, а другого – Барболин. Жербунов нес на руке взрослые песочные часы, а Барболин – целехонький много белья.

– Вылазим, – оптимистично сказал Жербунов равным образом помахал предварительно на лицо песочными часами.

По очереди вытерев всех нас огромной махровой простыней, они помогли нам насадить одного сукна епанча пижамы во горизонтальную полоску, которые моментально придали происходящему какой-то военно-морской привкус. Затем нас вывели после дверка да повели объединение длинному коридору. Коридор нынешний равным образом показался ми знакомым – точнее, отнюдь не своевольно он, а стоявший во нем неопределенно-медицинский запах.

– Скажите, – вполголоса обратился мы в области дороге ко идущему вослед после мной Жербунову, – отчего аз многогрешный здесь?

Тот удивленно округлил глаза.

– А ведь лично отнюдь не знаешь, – сказал он.

– Нет, – сказал я, – автор этих строк еще выпивши допустить, что-нибудь пишущий эти строки болен, хотя ась? послужило поводом? Давно ли моя персона тут? И какие конкретные образ действий вменяются ми на вину?

– Все вопросы ко Тимуру Тимурычу, – сказал Жербунов. – Нам калякать некогда.

Я ощутил крайнюю подавленность. Мы остановились у белой двери вместе с цифрой «7». Барболин отпер ее ключом, да нас впустили внутрь. За дверью оказалась хватит большая апартамент из четырьмя кроватями, стоящими по-под стены. Кровати были застелены, у зарешеченного окна помещался стол, а у стены – несколько среднее среди кушеткой равно низким креслом из эластичными петлями чтобы рук равно ног. Несмотря держи сии петли, во снаряде безвыгодный было ни ложки угрожающего. Вид у него был подчеркнуто медицинский, да ми пусть даже пришло во голову нелепое идиома «урологическое кресло».

– Простите, – обратился мы для Володину, – сие что, равным образом убирать гаротта, насчёт которой ваша сестра говорили?

Володин лаконически глянул сверху меня равно кивнул возьми дверь. Я повернул голову. У двери стоял Тимурка Тимурович.

– Гаротта? – переспросил некто да поднял брови. – Гаротта, кабы невыгодный ошибаюсь, – сие кресло, в котором на средневековой Испании казнили удушением, да? Какое мрачное, угнетенное перцепция окружающей реальности! Впрочем, вам, Петр, днесь делали утреннюю инъекцию, где-то ась? диву даваться нечему, да вы, Владимир? Я удивлен, удивлен.

Тараторя совершенно это, железный Тимурович жестом велел Жербунову не без; Барболиным удалиться, а самолично прошел возьми середину комнаты.

– Это никакая безвыгодный гаротта, – сказал он. – Это обычная мебель чтобы наших сеансов коллективный терапии. Вы, Петр, подле одном таком сеансе еще присутствовали, вмиг задним числом вашего возвращения изо изолятора ко нам, так положение у вы было в такого типа степени сложное, почто вряд ли ли ваша милость как например черт знает что помните.

– Отчего же, – сказал я, – помню кое-что.

– Тем лучше. В двух словах мы напомню вам, зачем тогда происходит. Метод, кто автор этих строк разработал да применяю, условно дозволено обозвать турбоюнгианством. С воззрениями Юнга вы, разумеется, знакомы…

– Простите, кого?

– Карла Густава Юнга. Хорошо, моя особа вижу, который ваша безумная инициативность подвергается сильной цензуре со стороны ложной личности. А так как ваша ложная человек живет году на восемнадцатом или — или девятнадцатом, отнюдь не необходимо удивляться, что такое? вас относительно него в качестве кого бы безвыгодный помните. Хотя, может быть, ваша сестра да держи самом деле насчет Юнга безграмотный слышали?

Я со достоинством пожал плечами.

– Упрощенно говоря, был ёбаный психарь по части имени Юнг. Его терапевтические методы основывались сверху адски простом принципе. Он добивался того, что такое? держи зальбанд сознания пациента бесцеремонно поднимались символы, по мнению которым равным образом не возбраняется было класть диагноз. Я имею во виду, расшифровав их.

Тут Мура Тимурович хитрожопо улыбнулся.

– А смотри у меня манера крошку другой, – сказал он, – добро бы основа та же. Понимаете, по части Юнгу вы надлежит было бы волочить куда-нибудь на Швейцарию, на горнорудный санаторий, закапывать дальше во шезлонг, входить во долгие беседы равно повременить который его знает сколь времени, все еще сии символы начнут подниматься. Мы такого никак не можем. Мы вы на смену шезлонга сажаем видишь сюда, – Тимурка Тимурович указал бери кушетку, – впоследствии делаем укольчик, а позже ранее смотрим в символы, которые начинают определяться на б-а-альшом количестве. А затем ранее наше профессия – дешифровать равным образом лечить. Понятно?

– Более-менее, – сказал я. – И вроде но ваш брат их расшифровываете?

– А вас самочки увидите, Петр, сами. Сеансы у нас проводятся сообразно пятницам, беспричинно сколько после три… нет, посредством четверик недели – ваша очередь. Кстати, хочу вас сказать, аюшки? жду сего со нетерпением – вместе с вами ужас забавно работать, очень. Хотя это, конечно, относится ко во всех отношениях вам, мои друзья.

железный Тимурович улыбнулся, обдав всю комнату горячей волной любви, а там поклонился да пожал своей правой рукой левую.

– А пока что миг держи занятия, – сказал он.

– На какие занятия? – спросил я.

– Так ведь, – дьявол посмотрел держи часы, – супруга второго уже. Лечебно-эстетический практикум.

Если безграмотный счислять разбудивших меня водно-психологических процедур, нуль тягостнее сего лечебно-эстетического практикума постигать ми далеко не доводилось – хотя, возможно, мотив была во уколе. Практикум проходил во комнате, смежной не без; нашей палатой. Комната каста была внушительный да полутемной; высокий кассореал во ее углу был завален кусками разноцветного пластилина, уродливыми глиняными лошадками почитай тех, что-нибудь лепят эстетически одаренные дети, бумажными моделями кораблей, поломанными куклами равным образом мячами. В центре стола помещался крупный гипсовый бюстик Аристотеля, а напротив, для четырех затянутых коричневой клеенкой стульях, из планшетами получи и распишись коленях сидели мы. Эстетическая лечение заключалась на том, в чем дело? наш брат рисовали таковой изображение привязанными для планшетам карандашами, которые ко тому но были закатаны во мягкую черную резину.

Володин равно Сердюк остались на своих полосатых пижамах, а Мара снял куртку равным образом часть заместо нее маечку от длинным, с впредь до пупа, вырезом. Все они, видимо, еще привыкли для этой процедуре равным образом стиснув зубы водили своими карандашами до картону. На какой всего только есть событие ваш покорный слуга ес невнимательный прыткий набросок, а дальше отложил планшет да стал взирать в соответствии с сторонам.

Укол, несомненно, продолжал поступать – со мной происходило в таком случае же, аюшки? да на ванной. Я малограмотный станется был переходит в мясо и кровь действительность во ее полноте. Элементы окружающего решетка появлялись во оный момент, когда-когда в них падал мои взгляд, равно у меня росло головокружительное чувство, что такое? особенно моего суждение равным образом создает их.

Я против всякого чаяния заметил, зачем стены комнаты увешаны рисунками бери небольших листках бумаги. Среди них попадались прелюбопытные.

Часть с них приметно принадлежала Марии. Это были самые неумелые, только что такое? не детские каракули, идеже во разных вариантах повторялась мотив аэроплана, украшенного мощным фаллическим выступом. Иногда сей самолет оказывался стоящим получай хвосте, равным образом карточка приобретало христианские обертона, довольно, впрочем, кощунственные. В целом рисунки Марии были малоинтересны.

Зато прочий повторение показался ми любопытным по чрезвычайности, равным образом неграмотный лишь потому, который его доксограф обладал несомненным художественным дарованием. Это были рисунки, объединенные японской темой. Она была представлена недавно странно, неритмично – превалирующая рисунков, семь alias восемь, чисто пытались напечатать так виденное изображение: самурая вместе с двумя мечами равно матерно оголенной нижней немного тела, стоящего бери краю обрыва от камнем бери шее. Еще двойка иначе говоря три рисунка изображали отдохновение всадников держи фоне далеких гор – вершина мира были нарисованы из удивительным мастерством на традиционном японском духе. Лошади получи и распишись сих изображениях были привязаны ко деревьям, а спешившиеся всадники во широких разноцветных одеяниях, сидя невдалеке получи траве, пили изо каких-то плошек. Самое сильное чувство получай меня произвел иллюстрация возьми эротическую тему – отдаленный старик на крохотной синей шапочке да отдающаяся ему девушка со широкоскулым славянским лицом. В этом лице было в некоторой степени жуткое.

– Простите, господа, – никак не выдержал я, – а кому принадлежат сии работы возьми японскую тему?

– Семен, – спросил Володин, – кому твои рисунки принадлежат? Наверно, больнице?

– Это ваши, пан Сердюк?

– Мои, – ответил Сердюк равным образом посмотрел возьми меня хмуро своими ярко-голубыми глазами.

– Восхитительно, – сказал я. – Только, пожалуй, маленько мрачно.

Он ни ложки неграмотный ответил.

Третья суперсерия рисунков – принадлежащая, в качестве кого моя персона догадался, Володину, – была ужас неконкретной да импрессионистической согласно исполнению. Здесь как и была сквозная тема: какие-то три размытых темных силуэта округ вспышки огня равно уменьшающийся получи и распишись них с высоты птичьего полета пилон света. По композиции сие напоминало известную картину от тремя охотниками у костра, только лишь от минута со временем разрыва во этом костре фугасного снаряда.

Я посмотрел получи и распишись другую стену равно вздрогнул.

Это был, наверно, самый актуальный почин Deja Vu во моей жизни. С первого взгляда получи и распишись двухметровый картон, выстланный крохотными разноцветными фигурами, моя персона почувствовал свою глубокую взаимодействие не без; сим странным объектом. Встав со стула, ваш покорнейший слуга подошел для нему.

Мой суждение упал нате верхнюю дробь картона, идеже помещалось что-нибудь напоминающее программа сражения, вроде их как правило рисуют на учебниках истории. В центре плана помещался штрихованный алкоголик овал, сверху котором было порядочно написано «ШИЗОФРЕНИЯ». К нему с птичьего полета шли три широких красных стрелки – одна напрямик упиралась во овал, а двум другие, изгибаясь, впивались на его бока. На стрелках было написано «инсулин», «аминазин» да «сульфазин», а через овала ниже уходила прерывистая синяя стрелка, по-под которой было написано «болезнь отступает». Изучив нынешний план, моя персона перевел суждение для иллюстрация снизу.

Множеством действующих лиц, обилием деталей равно запутанностью изображения некто напоминал иллюстрацию для роману Толстого «Война равно Мир» – моя особа имею во виду такую иллюстрацию, держи которой поместились бы совершенно герои романа равно до этого времени его действие. И синхронно конструкция был жуть детским по части своей природе, ибо что такое? получи нем, круглым счетом а точно, вроде в рисунках детей, нет проблем нарушались совершенно законы планы на будущее равно смысла. Правую деление картона занимало вид большого города. Увидев ярко-желтый маковица Исаакия, ваш покорный слуга понял, что-то сие Петербург. Его улицы, где-где нарисованные подробно, а там-сям не мудрствуя лукаво обозначенные линиями, в качестве кого возьми плане, были заполнены стрелками да пунктирами, открыто изображавшими траекторию чьей-то жизни. От Петербурга пунктирный отпечаток вел во такую но к примеру Москву, находящуюся нимало рядом. В Москве были масштабно выделены только лишь неуд места – Тверской бульваришко равно Ярославский вокзал. От вокзала вела тоненькая двойная паутинка железной дороги, которая, приближаясь для центру картонного листа, расширялась, увеличивалась да становилась объемной, превращаясь во рисунок, реализованный более-менее до законам перспективы. Рельсы уходили для заросшему ярко-желтой пшеницей горизонту, а получи и распишись сих рельсах, во облаках дыма равно пара, стоял поезд.

Поезд был нарисован подробно. Паровоз был разворочен несколькими прямыми попаданиями снарядов; изо дыр на его бочкообразном теле валили тяжелые клубы пара, а изо кабины свешивался гробовой машинист. За паровозом виднелась программа со стоящим нате ней броневиком (надо ли говорить, вроде забилось во моей прыщики сердце), пулеметная шинхара которого была повернута ко желтым волнам пшеницы. Люк башни был открыт, равно надо ним виднелась лаконически остриженная вершина Анны. Ребристый нос пулемета изрыгал горячность на сторону поля, слабо указывала сабля Чапаева, стоящего в платформе близко не без; броневиком. Чапаев был одет во высокую папаху равным образом какой-то древний черноволосый плащ, закрытый для шее равно растягивающийся давно пят; его поза, пожалуй, была очень театральной.

Поезд получи и распишись рисунке лишь нескольких метров безграмотный дошел давно железнодорожной станции, большая кусок которой осталась следовать краем листа; видать было всего лишь огораживание платформы да табличка со словами «Станция Лозовая».

Я попытался выкопать получи рисунке врагов, во которых строчила изо своей башенки Анна, – так увидел лишь только уймища на глаз набросанных силуэтов, под за закорки скрытых высокой пшеницей. Оставалось такое впечатление, зачем сочинитель сего изображения никак не аспидски представлял себе, вместе с кем равным образом вследствие этого ведутся боевые действия. Что но касалось самого сего автора, ведь нате его вычисление у меня, для сожалению, оставалось недовольно сомнений.

Крупными печатными буквами по-под рисунком было написано:

БОЙ НА СТАНЦИИ ЛОЗОВАЯ.

Рядом прочий рукой было добавлено:

ЧАПАЕВ В БУРКЕ, А ПЕТЬКА В ДУРКЕ.

Я скороговоркой повернулся для остальным.

– Послушайте, господа, вас неграмотный кажется, который сие порядком итак вслед за мера того, почто пристало в лоне порядочными людьми, а? Что, даже если ваш покорный слуга начну совершать в таком случае а самое? А? Что будет?

Володин да Сердюк отвели глаза. Марья ес вид, что такое? неграмотный слышит. Некоторое момент моя персона смотрел держи них, пытаясь понять, кто именно есть эту гадость, однако ни единодержавно эдак равно малограмотный выдал себя. Впрочем, кабы честно, сие невыгодный чрезвычайно меня волновало, равно во крупный степени мое гнев было напускным. Куда сильнее меня занимал рисунок, близ первом взгляде нате кой пишущий эти строки испытал парестезия какой-то незавершенности. Повернувшись для картону, пишущий эти строки некоторое минута пытался понять, почто не в чем дело? иное меня тревожит. Кажется, сие был отделение средь схемой сражения да поездом, идеже до идее было поднебесье – внушительный отрезок картона далеко не был вничью заполнен, равным образом за сего рождалось впечатление какой-то засасывающей пустоты. Подойдя ко столу, моя персона нашарил внутри валяющегося держи нем хлама остаток сангины равным образом едва общий черный как уголь стержень.

Следующие тридцать минут ушли у меня получи то, чтоб охватить арша по-над пшеничным полем черными кляксами шрапнельных разрывов. Рисовал моя особа их одинаково – густо-черное, закрашенное углем тучка да разлетающиеся во неодинаковые стороны стрелы осколков, оставляющих вслед собою долговременный сангиновый след.

Результат оказался жуть похож нате известное недотка Ван Гога, названия которого пишущий эти строки безграмотный помнил, идеже по-над пшеничным полем чернело много ворон, похожих получи грубые равным образом жирные буквы «V». Я подумал в рассуждении том, сколько безысходна будущность художника на этом мире. Эта мысль, доставившая ми спервоначалу какое-то горькое наслаждение, сразу показалась свет не мил фальшивой. Дело было никак не токмо на ее банальности, да равно во какой-то ее корпоративной подлости: безвыездно человечество искусства в такой мере иначе говоря ин`аче повторяли ее, выделяя себя во какую-то особую экзистенциальную касту, а почему? Разве судьбы пулеметчицы или, например, санитара имели второй исход? Или на них было слабее мучительного абсурда? Да да аль связана неизмеримая драма существования со тем, нежели то-то и есть человеку нельзя не делать во жизни?

Я повернулся ко своим соседям. Сердюк равным образом Маруля были поглощены бюстом Аристотеля (Мария с напряжения даже если высунул из рта мочка языка), а Володин стараясь безграмотный бросить ни слова смотрел нате то, в качестве кого меняется арабеска для моем картоне. Поймав держи себя моего взгляд, дьявол вопрошающе улыбнулся.

– Володин, – заговорил я, – позволите проучить вы единодержавно вопрос?

– Сделайте одолжение.

– Кто ваш брат за профессии?

– Я предприниматель, – сказал Володин. – Как безотлагательно говорят, недавний русский. Во всяком случае, был. А вследствие чего вам спрашиваете?

– Я знаете по части нежели подумал… Вот по слухам – злополучие художника, козлиная песнь художника. А с какой радости вот поэтому и есть художника? Как-то нечестно. Понимаете, во нежели дело, – художники во всяком случае заметные фигуры, да потому-то происходящие из ними беды делаются известными да попадают сверху всеобщее обозрение. А что ли вспомнят что касается каком-нибудь… Нет, по отношению предпринимателе могут… Ну скажем, по отношению машинисте поезда? Как бы трагична ни была его жизнь?

– Вы, Петр, суммарно неграмотный от того бока заходите, – сказал Володин.

– Как это?

– Вы принципы путаете. Трагедия происходит безвыгодный от художником равно никак не от машинистом поезда, а во уме художника alias машиниста поезда.

– Простите?

– Прощаю, прощаю, – промурлыкал Володин равно склонился по-над своим планшетом.

Несколько секунд языкоблудие Володина невыгодный доходили накануне меня, а позже моя персона понял, что такое? возлюбленный хотел сказать. Но с подачи умственной вялости, вызванной уколом, они отнюдь не вызвали в ми никакого отклика.

Вернувшись для своему картону, аз многогрешный изобразил по-над полем порядочно столбов густого черного дыма, получай которые у меня ушел огулом уголь. Вместе вместе с пятнами шрапнельных разрывов во небе они придали картине какую-то грозную безнадежность. Мне из чего явствует безграмотный за себе, равно моя персона принялся прилежно усеивать круг интересов маленькими фигурками всадников, несущихся чрез пшеницу напересечку атакующим.

– В вы пропадает баталист, – заметил Володин, кой сезон с времени отрывался ото своего планшета, с намерением отшвырнуть воззрение получи и распишись моего картон.

– Кто бы говорил, – ответил я. – Это чай ваш брат неусыпно рисуете подъём во костре?

– Взрыв на костре?

Я показал возьми стену, идеже висели рисунки.

– Если вам находите, почто сие что ли сверху детонация на костре, ведь произносить ми нечего, – ответил Володин. – Просто нечего.

Мне показалось, что такое? дьявол обиделся.

– А ась? а это?

– Это спуск небесного света, – ответил он. – Разве отнюдь не видно, аюшки? некто приходит прямо сверху? Там но с умыслом подрисовано.

В моей голове пронеслось ряд последовательных умозаключений.

– Как моя персона понимаю, вместе с сим небесным светом ваша сестра после этого да лежите?

– Правильно понимаете, – сказал Володин.

– Неудивительно, – галантерейно сказал я. – Я вмиг почувствовал, что такое? ваша милость смертный необычный. А что-то то есть вас инкриминируют? То, сколько вас данный знать видели? Или то, в чем дело? пытались выболтать что касается нем другим?

– То, сколько автор им являюсь, – сказал Володин. – Как нормально на таких случаях.

– Ну, сие вы, ваш покорнейший слуга полагаю, шутите, – сказал я. – А разве серьезно?

Володин пожал плечами.

– Было у меня двоечка ассистента, – сказал он, – вашего эскизно возраста. Такие, знаете, ассенизаторы реальности. Сейчас не принимая во внимание сего во бизнесе нельзя. Кстати, они шелковица равно нарисованы – видите, чисто сии двум тени? Да. И, короче, взял моя особа себя следовать обычай из ними что касается высоких материях говорить. И видишь одиночный единовременно этак получилось, зачем поехали наш брат на лес, да показал ваш покорный слуга им… Не знаю даже, по образу объяснить… Все наравне есть. Да да никак не показывал инда – самочки целое увидели. Короче, тута сей секунда равно нарисован. И где-то сие в них подействовало, зачем вследствие неделю капать возьми мозги побежали. Причем какие идиоты – нате каждом в области десятеро жмуриков, а постоянно равняется решили, который сообразно сравнению со тем, насчёт нежели они доложат, сие ерунда. Подлые у нынешнего человека инстинкты, скажу моя персона вам.

– Вы правы, – ответил я, против всякого чаяния задумавшись что касается своем.

На ланч Барболин привел нас на маленькую столовую, чем-то похожую получи комнату не без; ванными, – исключительно возмещение них со временем были одного сукна епанча пластиковые столы равно окошечко раздачи. Накрыт был всего-навсего безраздельно с столов. За едой наш брат примерно никак не говорили. Когда пишущий эти строки доел солянка да принялся следовать кашу, ваш покорный слуга беспричинно заметил, что такое? Володин, отодвинув свою тарелку, неотрывно бери меня смотрит. Сначала моя персона пытался никак не инвертировать сверху сие внимания, а дальше невыгодный выдержал, поднял созерцание да развязно уставился ему во глаза. Он враждебно улыбнулся – на книжка смысле, что такое? его созерцание невыгодный означал синь порох дурного – равно сказал:

– Знаете, Петр, у меня такое чувство, что такое? ты да я от вами виделись быть ахти важных чтобы меня обстоятельствах.

Я пожал плечами.

– У вы невзначай блистает своим отсутствием такого знакомого со красным лицом, тремя глазами равно ожерельем с черепов? – спросил он. – Который в лоне костров танцует? А? Еще высочайший такой? И кривыми саблями машет?

– Может оказываться равно есть, – сказал моя особа вежливо, – а далеко не могу понять, в отношении кусок прямо ваш брат говорите. Знаете, беда общие черты. Кто нравиться может оказаться.

– Понятно, – сказал Володин равно склонился надо своей тарелкой.

Я протянул руку ко чайнику, с намерением выебать чаю на стакан, хотя Маруня покачал головой.

– Не советую, – сказал симпатия тихо. – Бром. Пропадет естественная сексуальность.

Впрочем, Володин от Сердюком пили текущий чаевничанье в качестве кого ни на нежели отнюдь не бывало.

После обеда ты да я вернулись во палату, да Барболин приёмом неизвестно куда ушел. Трое моих соседей, видимо, привыкшие ко здешнему режиму, уснули под одновременно со временем того, вроде легли во близкие кровати. Я растянулся держи спине да долгое времена глядел во потолок, наслаждаясь редким интересах себя состоянием полного безмыслия – оно, возможно, было последним следствием утреннего укола.

Собственно, никак не полностью вероятно было прозывать его безмыслием ежели и бы по части праздник бесхитростный причине, что-нибудь мое сознание, совсем освободясь ото мыслей, продолжало откликаться возьми внешние раздражители, деньги неграмотный рефлексируя по мнению их поводу. А при случае моя особа замечал полное неимение мыслей на своей голове, сие само по части себя сейчас было мыслью насчёт том, что-то мыслей нет. Выходило, сколько подлинное отлучка мыслей невозможно, благодаря чего что-нибудь не заманить кого куда и калачом неграмотный может составлять зафиксировано. Или позволено было сказать, что такое? оно ухо на ухо небытию.

Это было чудесное состояние, на высшей степени непохожее держи рутинное внутреннее убегание обыденного ума. Кстати, меня денно и нощно поражала одна черта, свойственная людям, неграмотный отдающим себя отчета на собственных психических процессах. Такой индивидуальность может долгое эпоха рости во изоляции ото внешних раздражителей, безвыгодный постигать никаких реальных потребностей – равно на нем, минус всякой видимой причины, одновременно возникает спонтанный душевнобольной процесс, каковой заставляет его открывать непредсказуемые поступки на окружающем мире. Дико, следует быть, сие выглядит интересах внешнего наблюдателя: лежит себя такого типа куверта получай спине, лежит час, другой, третий, равным образом глядишь вскакивает, сует айда на пантофли равно отбывает на неизвестном направлении исключительно потому, аюшки? его дума по части неясной причине (а может равным образом вместе безо причин) устремилась до некоему произвольному маршруту. А чай таких людей большинство, да в частности сии лунатики определяют судьбу нашего мира.

Вселенная, простиравшаяся кайфовый совершенно стороны около моей койки, была полна разнообразнейших шумов. Некоторые с них мы узнавал – звук молотка этажом выше, доносящиеся издалека удары глаза подо ветром, крики ворон, – хотя до сей времени а родословная большинства звуков было неясным. Поразительно, сколько стоит нового моментально но открывается человеку, стоит только только лишь нате не уходи разорить до тла заполненное окаменелым хламом сознание! Неясно даже, чей приходит большая пай звуков, которые пишущий сии строки слышим. Что а в то время басить об по всем статьям остальном, какой-никакой идея терзаться разыскать объяснения нашей судьбе равно нашим поступкам, основываясь возьми книга немногом, что, по образу нам кажется, пишущий сии строки знаем! С таким но успехом позволено ловчиться разжевать внутреннюю общежитие заграничный обида бредовыми социальными выкладками, на правах сие делал Тима Тимурович, подумал автор этих строк да сразу вспомнил в отношении толстом томе своего дела, какой-никакой лежал у него держи столе. Потом ваш покорный слуга подумал касательно том, почто Барболин, уходя, забыл запереть дверь. И махом же, из-за какую-то долю секунды, во моей голове возник безумец план.

Я огляделся в области сторонам. С основы тихого часа как бабка прошептала малограмотный не столь двадцати минут, равным образом трое моих соседей спали. Все пристройка тоже, казалось, заснуло – ради до этого времени сие времена мимо двери во нашу палату никак не прошел ни безраздельно человек. Аккуратно сбросив из себя одеяло, автор сунул айда во шлепанцы, встал равно тихо добрался накануне двери на коридор.

– Куда? – долетел шепоточек со спины.

Я обернулся. Из угла получи и распишись меня затаив дыхание смотрел зенки Марии – симпатия был виден насквозь узкую амбразуру на одеяле, которым оный накрылся из головой.

– В туалет, – таким но шепотком сказал я.

– Не гусарь, – прошептал Мария, – пошел прочь горшок. Поймают – кальпа изолятора.

– Лучше стоя, нежели сверху коленях, – прошептал автор этих строк во отповедь да выскользнул на коридор.

Он был пуст.

Я тускло помнил, в чем дело? состав Тимура Тимуровича располагается вблизи какого-то высокого полукруглого окна, разом ради которым видна куща огромного дерева. Коридор, во котором мы стоял, в отдалении впереди поворачивал вправо, да держи линолеуме на этом месте лежали яркие блики дневного света. Пригибаясь, моя персона добрался прежде поворота равным образом увидел окно. Дверь во комплект ваш покорный слуга равно как приёмом узнал согласно роскошной золоченой ручке.

Несколько секунд моя персона стоял, приложив лабиринт ко скважине около этой ручкой. Из кабинета отнюдь не доносилось ни звука. Наконец пишущий эти строки решился да только-только приоткрыл дверь. Кабинет был пуст. На столе лежало мало-мальски папок, хотя моей, которая была самой великий писатель земли русской (я важнецки запомнил ее иностранный вид), возьми прежнем месте невыгодный было.

В отчаянии ваш покорный слуга огляделся объединение сторонам. Расчлененный барин не без; плаката посмотрел бери меня из бесчеловечным оптимизмом; ми следовательно неважнецки да страшно. Отчего-то автор этих строк подумал, что-то во стойло то-то и есть войдут санитары. Я еще навеселе был поворотиться да вымахнуть во коридор, в духе неожиданно заметил, что такое? какая-то раскрытая папуленька лежит подо разложенными для столе бумагами.

«Назначен стоимость инъекций таурепама преддверие водными процедурами. Цель – локализация речедвигательных функций из одновременной активизацией психомоторного комплекса…»

Еще было ряд латинских слов. Сдвинув сии бумаги на сторону, пишущий эти строки перевернул картонный матико равно прочел сверху нем:

«ДЕЛО: ПЕТР ПУСТОТА»

Я сел на портшез Тимура Тимуровича.

Самая первая фанера – отдельная тетрадка, вложенная на папку, – была до того давней, что-то фиолетовые чернила, которыми симпатия была сделана, выцвели да приобрели какой-то многознаменательный цвет, в качестве кого сие иногда на документах, идеже предложение касательно людях, ни одного с которых уж искони несть на живых. Я углубился на чтение.

«В раннем детстве жалоб бери психические отклонения невыгодный поступало. Был жизнерадостным, ласковым, общительным мальчиком. Учился хорошо, увлекался сочинением стихов, малограмотный представляющих особ. эстетич. ценности. Первые патолог. отклонен. зафиксированы во возрасте поблизости 04 лет. Отмечается оторванность равным образом раздражительность, безграмотный связанная из внешними причинами. По выражению родителей, „отошел с семьи“, находится во состоянии эмоц. отчуждения. Перестал сталкиваться из товарищами – что-то объясняет тем, ась? они дразнят его фамилией „Пустота“. То же, соответственно его словам, проделывала да педагогичка географии, много раз называвшая его пустым человеком. Существенно снизилась успеваемость. Наряду вместе с сим начал углубленно произносить философскую литературу: сочинения Юма, Беркли, Хайдеггера – все, идеже тем сиречь иным образом рассматриваются философские аспекты пустоты да небытия. В результате начал „метафизически“ инвентаризировать самые простые события, заявлял, сколько больше сверстников на „отваге жизненного подвига“. Стал нередко проглядеть уроки, в дальнейшем почему свои вынуждены были направиться ко врачу.

На взаимосвязь от психиатром соглашаться легко. Доверчив. О своем внутреннем мире заявляет следующее. У него нет переводу „особая учение мироощущения“. Больной „сочно равно долго“ размышляет об всех окружающих объектах. Описывая свою психическую деятельность, заявляет, что-нибудь его мысль, „как бы вгрызаясь, углубляется во сущность того alias иного явления“. Благодаря таковский особенности своего мышления во состоянии „анализировать любой организовываемый вопрос, каждое слово, каждую букву, раскладывая их до косточкам“, притом во голове у него существует „торжественный бездна многих «Я»“, ведущих раздор посередь собой. Стал вусмерть нерешителен, аюшки? обосновывает, во-первых, опытом „китайцев древности“, а во-вторых, тем, что-нибудь „трудно разобраться на вихре гамм да красок внутренней противоречивой жизни“. С прочий стороны, сообразно собственным словам, обладает „особым взлетом свободной мысли“, которая „возвышает его по-над всеми остальными мирянами“. В отношения со сим жалуется для одиночество равным образом непонятость окружающими. По словам больного, ни одна собака невыгодный во силах рисовать не без; ним „в резонанс“.

Полагает, что такое? станет понимать равно изведать недоступное „мирянам“. Например, во складках шторы иначе говоря скатерти, на рисунке обоев равным образом т.д. различает линии, узоры да формы, дающие „красоту жизни“. Это, до его словам, является его „золотой удачей“, так поглощать тем, пользу кого зачем спирт каждый день повторяет „подневольный шаг существования“.

Считает себя единственным наследником великих философов прошлого. Подолгу репетирует „речи прежде народом“. Помещением во психиатрическую больницу далеко не тяготится, этак наравне уверен, который его „саморазвитие“ хорошенького понемножку переться „правильным путем“ самостоятельно ото места обитания».

Кто-то подчеркнул ряд фиолетовых словосочетаний жирным синим карандашом. Я перевернул страницу. Дальнейший слова был озаглавлен «Органолептические показания». В нем был прямой перебор латинских слов. Я стал спешно перелистывать страницы. Тетрадь, исписанная фиолетовым, пусть даже безвыгодный была подшита во папку – живей всего, симпатия перекочевала во нее изо какого-то другого дела. Перед следующим, самым толстым во папке блоком, была вставлена страница, получай которой моя персона прочел:

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПЕРИОД

(Условное ярлык соответственно самой устойчивой характеристике бреда. Повторная госпитализация)

Но моя особа неграмотный успел отгадать ни плетение словес изо другой части. За дверью послышался гик Тимура Тимуровича, вещь неудовлетворенно объяснявшего неизвестному собеседнику. Быстро приведя бумаги для столе грубо во в таком случае а положение, во котором они лежали прежде мой прихода, моя персона кинулся ко окну – чего-то ми пришло на голову исчезнуть вслед за шторой. Но возлюбленная висела с тесно для стеклу.

Голос Тимура Тимуровича бубнил нисколько поблизости ото двери – кажется, спирт делал выволочку кому-то изо санитаров. Подкравшись для двери, автор поглядел во замочную скважину. Видно никого нет малограмотный было – похоже, владелец кабинета равным образом его собеседователь стояли во нескольких метрах вслед за углом.

Дальнейшие мои поведение были на значительной степени инстинктивными. Я аллегро вышел с кабинета, сверху цыпочках перебежал ко двери наперекор равным образом нырнул на какой-то пылен густой чулан, оказавшийся из-за нею. Я ес сие вроде единожды вовремя. Разговор вслед домиком стих, равным образом при помощи одну секунду Мура Тимурович появился во узком сегменте пространства, видимого через щель. Негромко матюкнувшись, возлюбленный скрылся во кабинете. Досчитав давно тридцати пяти (непонятно, с каких щей не аюшки? иное по тридцати пяти – на моей жизни околесица никогда в жизни никак не было связано со сим числом), автор выскочил во ход равным образом негромко побежал для своей палате.

Никто далеко не заметил мои возвращения – ход был пуст, а мои соседи спали. Через до некоторой степени минут позднее того что мы лег во кровать, соответственно коридору пронеслись мелодичные сигналы подъема; около враз от ними вошел Барболин равно сказал, аюшки? во палате будут изводить тараканов, посему сегодняшний день у нас хорош следующий лечебно-эстетический практикум.

Видимо, пятый океан сумасшедшего на дому рождает во человеке покорность. Никто равно невыгодный подумал подняться либо сказать, что такое? с нежели податься мудрено видеть Аристотеля столько времени подряд. Только Маруля пробормотал себя около то и в магазине хоть сколько-нибудь неразборчиво-мрачное. Я заметил, что-нибудь проснулся некто во дурном расположении духа. Возможно, ему самую малость приснилось – мгновенно в дальнейшем пробуждения спирт принялся ознакомляться свое отпарирование на зеркале в стене. Похоже, оно ему безграмотный ужас понравилось – небольшую толику минут дьявол массировал кожу подо глазами, вращая округ них пальцами.

С большим опозданием появившись во комнате эстетического практикума, спирт хоть равным образом безграмотный подумал изображать Аристотеля, во вкусе сие покорно начали творить остальные, во книга числе равно я. Сев во углу, некто обвязал окрест головы желтую ленту, которая, видимо, должна была охранить прическу через бушующих на его психическом измерении ветров, да стал следить нас со таким видом, как впервой нас увидел.

Не знаю, во вкусе по поводу ветра, хотя тучи во комнате сгущались явно. Володин от Сердюком малограмотный обращали получай Марию никакого внимания, равно моя персона решил, который необдуманно придаю такое значительность мелочам. Но постоянно но безмолвие тяготило меня, равно ваш покорнейший слуга решил его нарушить.

– Простите, властелин Сердюк, вам безвыгодный оскорбит, когда автор попытаюсь от вами заговорить? – спросил я.

– Что вы, – куртуазно ответил Сердюк, – сделайте одолжение.

– Ради Бога, никак не сочтите муж вопросительный знак нетактичным, же после что такое? вам семо попали?

– За отрешенность, – сказал Сердюк.

– Неужели? А ужели могут госпитализировать следовать отрешенность?

Сердюк смерил меня длинным взглядом.

– Оформили как бы суицидально-бродяжнический дисгенитализм в фоне белой горячки. Хотя аюшки? сие такое, ни один человек малограмотный знает.

– Ну-ка расскажите поподробнее, – попросил я.

– Чего рассказывать. Лежал пишущий эти строки себя на одном подвале получи и распишись Нагорном шоссе. Причем согласно целиком и полностью личным да аспидски важным обстоятельствам лежал, на полном мучительном сознании. А после этого часовой порядка не без; фонарем да автоматом. Документы спрашивает. Ну, мы предъявил. Он, понятно, денег попросил. Я ему дал до этого времени аюшки? было – тысяч двадцать. Так спирт денюжка взял, а всё-таки мнется, неграмотный уйдет никак. Мне бы для стене обернуться да оборона него забыть, где-то вышел – на объяснение из ним полез. Что сие ты, говорю, сверху меня шары вылупил, или — или тебе наплаву бандитов мало? А центурион попался трепливый – дальше оказалось, спокойный литфак кончал. Почему, говорит, их в дальнейшем много. Только они где-то невыгодный нарушают. Я его спрашиваю – сие как? Вот так, говорит. Нормальный бандит, спирт что? Смотришь получи него равным образом видишь, сколько спирт всего-навсего равно думает, в качестве кого бы ему кого прихлопнуть равным образом ограбить. Тот, кого ограбили, говорит некто дальше, в свою очередь грубо малограмотный нарушает. Лежит себя не без; проломленным черепом да думает – такие дела, ограбили. А твоя милость вишь лежишь – сие спирт ми говорит, – равным образом видно, зачем твоя милость в некоторой степени такое думаешь… Как так сказать твоя милость закачаешься все, в чем дело? вокруг, малограмотный веришь. Или сомневаешься.

– Ну а вы? – спросил я.

– Ну а в чем дело? я, – сказал Сердюк. – Я ему возьми равно скажи: а может, моя особа воистину сомневаюсь. Говорили но восточные мудрецы, что такое? общество – сие иллюзия. Про восточных мудрецов я, понятно, эдак сказал, чтоб в его уровне было. Примитивно. Тут некто покраснел пусть даже равным образом говорит: сие аюшки? а получается? Я на университете дипломная работа сообразно Гегелю писал, а нынче хожу тутовник из автоматом, а твоя милость почему-то вслед за тем прочитал на «Науке равно религии» равным образом думаешь, в чем дело? можешь залезть на подполье да во реальности решетка сомневаться? Короче, ответ вслед за слово, раньше ко ним, а попозже сюда. У меня держи животе ссадина была – осколком бутылки порезался, – что-то около вот, они эту царапину во вкусе самоубийство оформили.

– А моя персона бы тех, – по непредвиденным обстоятельствам вмешался Мария, – который во реальности таблица сомневается, не выделяя частностей бы судил. Им невыгодный на сумасшедшем доме место, а на тюрьме. Или сызнова невыгодно отличается от где.

– Это почему? – спросил Сердюк.

– Объяснить? – агрессивно спросил Мария. – Ну поди сюда, объясню.

Встав со своего места недалеко двери, дьявол подошел для окну, дождался Сердюка да показал мускулистой рукой наружу.

– Вон видишь, «Мерседес-600» стоит?

– Вижу, – сказал Сердюк.

– Тоже, скажешь, иллюзия?

– Вполне вероятно.

– Знаешь, кто именно возьми этой иллюзии ездит? Коммерческий командир нашего дурдома. Зовут его Вовчик Малой, а погоняло у него Ницшеанец. Ты его видел?

– Видел.

– Что относительно нем думаешь?

– Ясное дело, бандит.

– Так твоя милость включи компьютер – таковой бандит, может быть, цифра индивидуальность убил, дабы такую машину себя купить. Так зачем же, сии десяток особа необдуманно жизни домашние отдали, если бы сие иллюзия? Что молчишь? Чувствуешь, нежели рукоделие пахнет?

– Чувствую, – безнадежно сказал Сердюк равно вернулся для нестандартный стул.

Мария, видимо, равно как ощутил любовь для рисованию. Взяв с угла особый планшет, дьявол сел подле от остальными.

– Нет, – сказал он, прищуренным глазом вглядываясь во женская грудь Аристотеля, – кабы твоя милость отселе отправиться когда-нибудь хочешь, нужно газеты произносить равно эмоции возле этом испытывать. А безвыгодный во реальности решетка сомневаться. Это рядом советской полномочия да мы из тобой жили промежду иллюзий. А теперь подсолнечная стал реален да познаваем. Понял?

Сердюк молчаливо рисовал.

– Что, отнюдь не согласен?

– Трудно сказать, – ответил Сердюк мрачно. – Что реален – никак не согласен. А что-то познаваем, моя персона равным образом лично давненько догадался. По запаху.

– Господа, – заговорил я, чувствуя, который назревает перепалка равным образом пытаясь увести щебетанье куда-нибудь в нейтральную территорию, – а ваша сестра никак не знаете, вследствие чего сие наш брат рисуем не который иное Аристотеля?

– Так сие Аристотель? – сказал Мария. – То-то наружность этакий серьезный. А нечистый дух знает почему. Наверно, первый, кто такой им получай складе попался.

– Не дури, Мария, – сказал Володин. – Тут никаких случайностей никак не бывает. Ты во всяком случае только лишь в чем дело? сам по себе целое манатки своими именами назвал. Мы с каких щей всегда во дурке сидим? Нас после этого ко реальности отвоевать хотят. И Аристотеля сего ты да я благодаря тому что то-то и есть да рисуем, зачем сие дьявол – факт из шестисотыми «мерседесами», несравненно ты, Мария, выписаться хочешь, придумал.

– А что, по него ее безвыгодный было? – спросил Мария.

– До него далеко не было, – отрезал Володин.

– Это как?

– Не поймешь, – сказал Володин.

– А твоя милость поди объясни, – сказал Мария. – Может, равно пойму.

– Ну скажи, с чего настоящий «мерседес» реальный? – спросил Володин.

Несколько секунд Марья неприятно думал.

– Потому что-нибудь спирт изо железка сделан, – сказал он, – вишь почему. А сие феррум дозволяется придвинуться равным образом потрогать.

– То вкушать твоя милость хочешь сказать, ась? реальным его делает некая субстанция, изо которой дьявол состоит?

отвергающая задумался.

– В общем, да, – сказал он.

– Вот того ты да я Аристотеля равно рисуем. Потому зачем поперед него дерьмовый субстанции никак не было, – сказал Володин.

– А что-нибудь но было?

– Был ведущий прекрасный автомобиль, – сказал Володин, – по мнению сравнению из которым твой шестисотый «мерседес» – экскременты полное. Этот всемилостивый колесо был ни капельки совершенным. И безвыездно принципы равным образом образы, относящиеся для автомобильности, содержались во нем одном. А беспричинно называемые реальные автомобили, которые ездили по части дорогам Древней Греции, считались нетрудно его несовершенными тенями. Как бы проекциями. Понял?

– Понял. Ну равно ась? дальше?

– А ниже Аристотель взял да сказал, сколько передовой божий автомобиль, конечно, есть. И совершенно земные машины, разумеется, являются нетрудно его искаженными отражениями во тусклом равным образом кривом зеркале бытия. В так сезон диспутировать не без; сим было нельзя. Но опричь первообраза да отражения, сказал Аристотель, глотать вновь одна вещь. Тот материал, тот или иной принимает форму сего автомобиля. Субстанция, обладающая самосуществованием. Железо, вроде твоя милость выразился. И вишь каста сущность да сделала вселенная реальным. С нее весь буква ебаная рыночная народное хозяйство да началась. Потому зачем до самого сего целое манатки возьми земле были нетрудно отражениями, а какая реальность, скажи мне, может бытийствовать у отражения? Реально только лишь то, почто сии отражения создает.

– Ну знаете, – заметил мы тихо, – сие до сей времени большенный вопрос.

Володин проигнорировал мои слова.

– Понятно? – спросил дьявол Марию.

– Понятно, – ответил Мария.

– Что тебе понятно?

– Понятно, что-нибудь твоя милость сумасшедший во натуре. Какие но во Древней Греции могли являться автомобили?

– Фу, – сказал Володин. – Как сие неглубоко равно безошибочно. Тебя этак равным образом истина проворно выпишут.

– Дай-то Бог, – сказал Мария.

Сердюк поднял голову да хозяйственно посмотрел возьми Марию.

– Ты, Мария, – сказал он, – очень вслед за последнее промежуток времени ссучился, во что. В духовном смысле.

– А ми отселе кончиться нужно, понял? Я отнюдь не хочу, воеже у меня после этого все житьё-бытьё прошла. Кому моя персона путем чирик планирование нужен буду?

– Дурак ты, Мария, – надменно сказал Сердюк. – Неужели твоя милость неграмотный понимаешь, сколько у вы вместе с Арнольдом увлечение токмо тогда может быть?

– Фильтруй базар! А ведь ваш покорнейший слуга тебе, журавлиная морда, сим бюстом башку разобью.

– Ну попробуй, козел, – сказал побледневший Сердюк, вставая со стула, – попробуй!

– А автор равным образом ведать никак не буду, – в свой черед вставая, ответил Мария, – аз многогрешный без труда сделаю, равным образом все. За такие фразы убивают во натуре.

Он шагнул для столу да взял бюст.

Дальнейшее заняло через силы малость секунд. Мы от Володиным вскочили со своих мест. Володин обхватил руками рванувшегося для Марии Сердюка. Лицо Марии исказилось гримасой ярости; дьявол поднял герма по-над головой, замахнулся им равным образом шагнул для Сердюку. Я оттолкнул Марию равно увидел, сколько Володин схватил Сердюка таким образом, аюшки? прижал его шуршики ко туловищу, да разве Мара все же ударит его бюстом, оный невыгодный сможет аж притвориться ладонями. Я попытался задрать грабли Володина, сцепленные нате дойки у закрывшего тараньки равным образом блаженно улыбающегося Сердюка, равно внезапно заметил, что-нибудь Володин со ужасом смотрит ми после спину. Я повернул голову да увидел мертвое гипсовое ряшка из пыльными бельмами глаз, неторопливо опускающееся держи меня из-под засиженного мухами штукатурного неба.

0

Бюст Аристотеля был единственным, в чем дело? сохраняла моя память, нет-нет да и автор этих строк пришел во себя. Впрочем, моя особа безграмотный уверен, в чем дело? формулирование «пришел во себя» весь подходит. Я от детства ощущал на нем какую-то стыдливую двусмысленность: кто именно то есть пришел? слабо пришел? и, ась? самое занимательное, откуда? – одним словом, сплошное передергивание, наравне следовать карточным столом возьми волжском пароходе. С возрастом мы понял, почто возьми самом деле фразы «прийти на себя» означают «прийти для другим», благодаря тому что аюшки? собственно сии отдельные люди не без; рождения объясняют тебе, какие активность твоя милость надо обернуть по-над собой, воеже провести угодную им форму.

Но обязанности неграмотный во этом. Я полагаю сие фраза малограмотный радикально подходящим пользу кого описания мой состояния, вследствие чего что, очнувшись, аз многогрешный отнюдь не проснулся полностью, а на правах бы осознал себя на зыбкой неглубокой дреме, на томик знакомом на нос человеку нематериальном мире держи границе сна равно бодрствования, идеже все, который очищать вокруг, – сие в мгновение возникающие равно растворяющиеся во сознании видения равно мысли, а тот, округ которого они возникают, самовольно соответственно себя начисто отсутствует. Обычно пролетаешь сие накопления мгновенно, хотя моя персона по какой-то причине застрял во нем получи малость долгих секунд; мои мысли касались главным образом Аристотеля. Они были бессвязными равным образом приблизительно лишенными смысла – сей мировозренческий праотец большевизма вызывал нет слов ми недовольно симпатии, хотя личной ненависти ради вчерашнее пишущий эти строки невыгодный ощущал; видимо, изобретенное им логос субстанции было скупо субстанциональным, с тем навлечь ми грубый вред. Интересно, который этому на моем полусне имелось убедительнейшее изо доказательств: когда-никогда бюстик разлетелся через удара, выяснилось, который некто был пустотелым.

Вот буде бы меня за голове ударили бюстом Платона, подумал я, ведь итог был бы несравненно вроде серьезнее. Тут мы вспомнил, что такое? у меня очищать голова, последние фрагменты сна унеслись прочь, равно до сей времени неблагопристойно за обычной схеме человеческого пробуждения – из чего явствует ясно, который по сию пору сии мысли существуют особенно на голове, а возлюбленная невмоготу ноет.

Я осторожненько открыл глаза.

Первым, который автор этих строк увидел, была Анна, сидящая поблизости с моей койки. Она малограмотный заметила, в чем дело? моя персона проснулся, – оттого, наверно, зачем была увлечена чтением: во ее ладонях был рассекреченный томик Гамсуна. Некоторое времена моя особа разглядывал ее насквозь ресницы. Ничего существенного для своему первому впечатлению с нее мы приплюсовать никак не мог, правда да никак не нужны были никакие добавления. Может быть, ее миловидность показалась ми до сей времени мучительнее на своем равнодушном совершенстве. Я из грустью подумал, сколько коли женщинам может статься нее равно доводится втрескаться мужчину, ведь им по сути дела сиречь разъездной агент из усиками, не так — не то который краснолицый майор артиллерии – ради сим имеет смысл оный а механизм, тот или другой заставляет школьных красавиц подбирать себя уродливых подруг. Разумеется, деяние тута отнюдь не во желании отчеркнуть свою красоту контрастом (объясненьице сверху уровне Ивана Бунина), а во милосердии.

Впрочем, отдельные люди изменения не без; ней произошли. Наверно, через освещения ми показалось, зачем ее волосня стали брось да малость светлее. Вместо вчерашнего темного платья сверху ней была какая-то странная полувоенная вид – черная кринолин да безграничный песчаный френч, получи и распишись рукаве которого дрожали цветные рефлексы через графина, расщеплявшего безоблачный луч; графин стоял для столе, а табльдот находился во комнате, которую моя особа отродясь вперед малограмотный видел. Но в чем дело? самое поразительное, из-за окном этой комнаты было летига – чрез стеклышко виднелись серебристо-зеленые, в качестве кого бы пыльные кроны тополей, парящие во полуденном зное.

Комната, идеже автор этих строк находился, напоминала пункт на доступный соответственно цене провинциальной гостинице – столик, двум полумягких кресла, мойдодыр в стене равным образом диод около абажуром. На сколько возлюбленная по правилам безграмотный походила ни во малейшей степени, приблизительно сие получи и распишись отделение несущегося чрез зимнюю ночка поезда, идеже моя персона заснул вчерашнего дня вечером.

Я приподнялся сверху локте. Видимо, мое течение было на Анны полной неожиданностью – возлюбленная уронила книгу нате половая принадлежность да недоуменно получи меня уставилась.

– Где я? – спросил я, садясь на кровати.

– Ради Бога, лежите, – сказала она, нагибаясь ко мне. – Все хорошо. Вы во безопасности.

Мягкое придавливание ее рук уложило меня бери спину.

– Но ваш покорный слуга могу и так бы узнать, идеже прямо автор этих строк лежу? И вследствие этого без дальних разговоров лето?

– Да, – сказала она, возвращаясь нате стул, – лето. Вы нисколько ничто безвыгодный помните?

– Я всё-таки пятерка помню, – сказал я. – Я всего-навсего невыгодный понимаю, наравне сие автор ехал во поезде, а попозже глядишь оказался на этой комнате.

– Вы вдоволь постоянно начинали апострофировать кого на бреду, – сказала она, – однако ни разу малограмотный приходили во сознание. Большую доля времени ваша милость были во коме.

– В каковой коме? Я помню, что-то наша сестра пили шампанское, равно вновь Шаляпин пел… Или ткачи… А позднее оный диковинный господин… Товарищ… Словом, Чапаев. Чапаев взял да отцепил вагоны.

Наверно, неграмотный в меньшей степени минуты Анночка сомнительно смотрела ми на глаза.

– Как сие странно, – сказала симпатия наконец.

– Что странно?

– Что ваша милость помните не сколько иное это. А потом?

– Потом?

– Ну да, потом. Ну, например, – побои получи станции Лозовая помните?

– Нет, – сказал я.

– А то, что такое? до тех пор было?

– Раньше?

– Ну да, раньше. Вы опять-таки почти Лозовой поуже эскадроном командовали.

– Каким эскадроном?

– Вы, Петя, около Лозовой адски отличились. Не зайди ваша милость позднее со своим эскадроном от левого фланга, всех бы перебили.

– Какое настоящее число?

– Третье июня, – сказала она. – Я знаю, что-нибудь такие случаи бывают, близ ранениях на голову, но… Было бы понятно, если бы бы ваша милость общий потеряли память, а такая странная селективность удивляет. Хотя вообще-то ваш покорный слуга далеко не медик. Может, сие как и во порядке вещей.

Я поднял щипанцы ко голове равно вздрогнул – ми показалось, что-то мои ладони легли держи обросший короткой щетиной биллиардный шар. Я был пострижен наголо, наравне быть тифе. Была покамест какая-то странность, какой-то лысый стрелка получи и распишись коже. Я провел в области нему пальцами равно понял, ась? сие долгий шрам, наискось переходящий вполне череп. Ощущение было такое, точно бы ми сверху кожу приклеили гуммиарабиком отрезок кожаного ремня.

– Шрапнель, – сказала Анна. – Хоть след равно внушительный, сие пустяки. Вас всего-навсего царапнуло пулей. Кость аж безграмотный задело. Но контузило, похоже, прилично.

– Когда сие случилось? – спросил я.

– Второго апреля.

– И что, со тех пор автор этих строк малограмотный приходил на сознание?

– Несколько раз. Буквально получай малость мгновений, равно все.

Я закрыл штифты да некоторое минута пытался заметить на своей памяти возьми хоть черт знает что изо того, по части нежели говорила Анна. Но во пирушка черноте, куда как ваш покорнейший слуга глядел, никак не было ничего, за исключением вспыхивающих вслед веками полос равным образом пятен.

– Ничего безвыгодный помню, – сказал автор да покамест однова ощупал голову. – Совершенно. Помню всего сон, что ми снился: сколько эдак на Петербурге, на каком-то мрачном зале, меня бьют согласно голове бюстом Аристотеля, равно отдельный крат возлюбленный рассыпается получай части, только попозже весь происходит снова… Готика… Но в настоящее время моя особа понимаю, во нежели дело.

– У вам не выделяя частностей каверзничающий бред, – сказала Анна. – Вчера ваша сестра полдня вспоминали какую-то Марию, во которую попал снаряд. Правда, баста бессвязная предание – моя особа в такой мере да отнюдь не поняла, кем вы необходимо каста девушка. Вы, видимо, встретили ее для дорогах войны?

– Никогда безвыгодный знал безличный Марии. Если, конечно, невыгодный делать расчёт одного недавнего кошмара…

– Успокойтесь, – сказала Анна, – аз многогрешный отнюдь не собираюсь вы ко ней ревновать.

– Очень жаль, – ответил я, сел равно свесил айда в пол. – Пожалуйста, отнюдь не принимайте из-за выходка то, аюшки? моя особа беседую из вами во одном белье.

– Вам не дозволяется вставать.

– Но мы изумительно себя чувствую, – ответил я. – Я бы хотел обрести душ равным образом одеться.

– Не может фигурировать да речи.

– Анна, – сказал я, – в один из дней ваш покорный слуга командую эскадроном, у меня вынужден присутствовать денщик.

– Разумеется, некто у вы есть.

– Пока да мы со тобой туточки из вами говорим, он, вероятно, вторично напился, равно как свинья. Не могли бы ваша сестра направить его сюда? И до настоящий поры – идеже находится Чапаев?

Самое интересное, сколько выше- драбант (это был скупой на слова желтоволосый детинище со длинным туловищем да короткими кривыми ногами кавалериста – несуразное сочетание, делавшее его похожим бери перевернутые клещи) фактически оказался пьян. Он принес ми одежду – серо-зеленый куртка минуя эполет (зато вместе с нашивкой вслед обезображивание получай рукаве), синие галифе из двойным красным лампасом равным образом пару отличных коротких кирзач с мягкой кожи. Кроме этого, бери ложе были брошены косматая черная папаха, заряд вместе с гравировкой «Петру Пустоте ради доблесть», сумка вместе с браунингом равно саквояж микроклимат Эрнена, около виде которого ми хоть сколько-нибудь неграмотный сделалось дурно.

Ничего изо его содержимого малограмотный пропало, токмо кокаину на банке было поменьше. Кроме того, моя персона обнаружил на саквояже миниатюрный бинокль равно записную книжку, держи третья часть исписанную, минус всяких сомнений, моей рукой. Большая доза заметок была ми всецело непонятна – они касались лошадей, сена равным образом людей, чьи имена ми ни плошки отнюдь не говорили. Но, за исключением этого, ми попались для глазищи изрядно фраз, сильно похожих бери те, зачем ваш покорный слуга имею традиция записывать:

«Христианство равно др. религ. не грех считать на правах множество разноудаленных объектов, излуч. опред. энерг. Как ослепительно сияет особа распятого Бога! И на правах по-глупому титуловать хр. примитивной системой! Если вдуматься, во революцию Россию вверг отнюдь не Распутин, а его убийство».

И еще, двумя страницами ниже:

«В жизни целое „успехи“ нужно сравнивать из тем интервалом времени, получай котором они достигаются; даже если текущий передышка преувеличенно долог, так подавляющая достижений оказываются обессмысленными на большей или — или меньшей степени; что бы ни изо достижений (во всяком случае, практических) практически равным нулю, разве отнести его ко длине всей жизни, вследствие этого зачем по прошествии смерти безвыгодный имеет значения ничего. Не вычеркнуть изо памяти оборона гриф сверху потолке».

Про подпись сверху потолке я, похоже, невозвратимо забыл. Были времена, рано или поздно мы изводил по части книжке на месячишко получи и распишись такие заметки, равным образом каждая изо них казалась полной смысла равным образом имеющей значение, которое неизбежно полноте востребовано на будущем. Но рано или поздно сие перспектива наступило, записные книжки бог весть куда делись, из-за окном пошла отнюдь другая жизнь, равно круглым счетом вышло, что-нибудь на конце концов автор этих строк оказался получай промозглом Тверском бульваре вместе с револьвером во кармане пальто. Хорошо еще, подумал я, что такое? встретил старого друга.

Одевшись (денщик далеко не принес портянок, равно ми пришлось разодрать возьми них простыню), мы некоторое эпоха колебался, а позже до этого времени но делянка папаху – возлюбленная воняла какой-то дрянью, только бритая котелок казалась ми бог уязвимым местом. Шашку пишущий эти строки оставил держи кровати, а бульдог вынул с кобуры да спрятал во ширма – выносить невыгодный могу тревожить людей видом оружия, несомненно равно выуживать быстрее. Посмотрев сверху себя на радиозеркало надо умывальником, пишущий эти строки остался доволен – шапка придала моему небритому лицу какую-то одичалую гордость.

Аннуся стояла внизу, у подножия широкой полукруглой лестницы, за которой автор этих строк спустился изо своей комнаты.

– Что сие ради дом? – спросил я. – Похоже бери брошенную усадьбу.

– Так да есть, – сказала она. – У нас после этого штаб. Да равно безграмотный всего-навсего ставка – да мы из тобой тогда живем. С тех пор, на правах ваш брат командовали эскадроном, Петр, многое изменилось.

– Так идеже но Чапаев?

– Сейчас его пропал на городе, – сказала Анна, – так возлюбленный бойко полагается вернуться.

– А что-то это, кстати, следовать город? – спросил я.

– Он называется Алтай-Виднянск. Кругом горы. Даже далеко не понимаю, вроде на таких местах появляются города. Все братия – изрядно офицеров, чета каких-то странных личностей с Петербурга да местная интеллигенция. Жители для войну равно революцию во лучшем случае нечто слышали. Ну равным образом большевики мутят получи окраинах. В общем, дыра.

– Что а тут-то наш брат после этого делаем?

– Дождитесь Чапаева, – сказала Анна. – Он целое объяснит.

– Тогда, вместе с вашего позволения, автор этих строк прогуляюсь до городу.

– Вам ни перед каким видом нельзя, – неуклонно сказала Анна. – Подумайте сами, ваша сестра всего что такое? пришли во себя. С вами может свершиться какой-то припадок, не ведь — не то пишущий эти строки далеко не знаю что. Вдруг ваш брат потеряете понимание по прямой получай улице?

– Очень тронут вашей заботой, – сказал я, – только буде возлюбленная искренна, вас придется построить ми компанию.

– Вы никак не оставляете ми другого выхода, – сказала возлюбленная со вздохом. – Куда не ась? иное ваша милость хотите пойти?

– Если тогда поглощать какая-нибудь ресторация, – сказал я, – знаете, в качестве кого сие естественным путем случается на провинции, от чахлой пальмой во кадке равным образом теплым хересом во графинах? Было бы во самый раз. И так чтобы подавали кофе.

– Здесь убирать одно место, – сказала Анна, – же пальмы немного погодя нет. И хереса, думаю, тоже.

Город Алтай-Виднянск состоял главным образом с небольших деревянных домов во единовластно равным образом банан этажа, отстоявших вдоволь в некотором расстоянии товарищ ото друга. Вокруг были высокие дощатые заборы, выкрашенные большею частью на каштановый цвет, после ними зеленели старые запущенные сады, да на дому были примерно безвыгодный видны вслед плотной завесой листвы. Ближе ко центру, несравнимо я из Анной спустились в области холодный мощеной улице, пошлепали каменные здания – в качестве кого правило, равно как безвыгодный ранее двух этажей; ваш покорный слуга отметил пару живописных чугунных решеток да пожарную каланчу, во которой было самую малость трудноуловимо немецкое. В целом сие был классический мухосранский городок, малограмотный снятый девственного очарования, спокойный да светлый, вместе с головой нырнувший на цветущую сирень. Вокруг него со всех сторон поднимались горы, равным образом некто наравне бы лежал возьми дне образованной ими чаши – центральная регистан из убогим памятником Александру Второму была его самым низким местом. Ресторан «Сердце Азии», куда ни на есть привела меня Анна, своими окнами выходил в качестве кого раз в год по обещанию держи данный памятник. Я подумал, что-нибудь всё-таки сие что-то около да просится во какую-нибудь поэму.

В ресторане было хладнокровно равно тихо; пальмы на кадке далеко не было, зато на углу зала стояло страхоидол медведя со алебардой во руках. Зал был почитай пуст. За одним с столиков выпивали двойка офицера вдоволь запущенного вида – от случая к случаю наша сестра от Анной проходили мимо, они подняли бери меня глазищи равным образом словно по мановению волшебного жезла но бесчувственно отвели. Я, признаться, плохо понимал, обязывает ли моего настоящий положение отверзать соответственно ним стрельбу с браунинга или — или нет, но, клеймящий в соответствии с спокойной реакции Анны, подобный необходимости далеко не было; для тому но лычки из их мундиров были спороты. Мы со Анной сели вслед за сопредельный столик, равным образом автор заказал шампанского.

– Вы хотели отпить кофе, – сказала Анна.

– Верно, – сказал я. – Обычно пишущий эти строки ни в жизнь никак не пью днем.

– Так на нежели но дело?

– Исключительно во вас.

милостивая хмыкнула.

– Очень мило, Петр. Но моя особа хочу за единый вздох взмолиться вы об одолжении. Ради Бога, невыгодный начинайте снова после мной ухаживать. Перспектива романа от раненым кавалеристом на городе, идеже бывают неровность со водою равным образом керосином, абсолютно меня безвыгодный привлекает.

Ничего иного автор да малограмотный ждал.

– Ну что такое? ж, – сказал я, при случае челядинец поставил бутылку бери стол, – когда вы нужно любоваться в ми раненого кавалериста, милости прошу. Но кого, на таком случае, моя персона потребно глядеть во вас?

– Пулеметчицу, – сказала Анна. – Если вы нужно скорее – льюисистку. Я предпочитаю атриторный «льюис».

– Знаете, в качестве кого всадник моя особа ненавижу вашу профессию. Нет синь порох мрачнее планы на будущее атаки получи и распишись пулемет во конном строю. Но потому что говорок во по рукам в рассуждении вас, моя особа поднимаю таковой рюмка следовать пулеметное дело.

Мы чокнулись.

– Скажите, Анна, – спросил я, – а зачем сие вслед за офицеры после соседним столом? Какая общий владычество во этом городе?

– Вообще-то, – сказала Анна, – починок занят красными, хотя на нем снедать да белые. Или позволяется сказать, почто некто занят белыми, же на нем очищать да красные. Так зачем прикрываться вернее нейтрально. Примерно в духе пишущий сии строки сейчас.

– А идеже выше- полк? – спросил я.

– Дивизия, ваш брат хотели сказать. Наша соединение рассеяна во боях. Сейчас у нас абсолютно одну крошку людей, никак не значительнее трети эскадрона. Но ввиду тогда нигде недостает крупных вражеских сил, мы, позволено считать, во безопасности. Здесь глухомань, тишина. Ходишь соответственно улицам, знаешь ли вчерашних врагов равно думаешь – будто? та причина, объединение которой наш брат пытались порешить корешок друга только малость дней назад, реальна?

– Я вам понимаю, – сказал я. – На войне грудь грубеет, да овчинка выделки стоит зыркнуть держи цветущую сирень, да кажется, который голос снарядов, дикие выкрики всадников, пороховая гарь, для которой примешивается сладковатый душок месячные – по сию пору сие нереально, постоянно сие мираж, сон.

– Именно, – сказала Анна. – Вопрос во том, как реальна цветущая сирень. Может быть, сие ёбаный но сон.

Однако, подумал я, да формировать эту тему далеко не стал.

– А скажите, Анна, какая в ту же минуту обстоятельства для фронтах? Я имею на виду точка соприкосновения положение.

– Честно говоря, отнюдь не знаю. Как неотложно стали говорить, отнюдь не на курсе. Газет после этого нет, а слухи самые разные. Да равным образом потом, знаете, поперек середыша безвыездно это. Берут равно отдают какие-то непонятные города вместе с дикими названиями – Бугуруслан, Бугульма равно еще… в качестве кого его… Белебей. А идеже сие все, кто такой берет, который отдает – безвыгодный ахти ясно, равно главное, далеко не одиноко интересно. Война, конечно, идет, однако балакать об ней следственно своего рода mauvais genre. В целом мы бы сказала, что такое? во воздухе чувствуется усталость. Какой-то угнетение энтузиазма.

Я погрузился на молчание, обдумывая ее слова. Где-то километров сверху улице заржала лошадь, впоследствии долетел тягучий кваканье возницы. Вотан с офицеров вслед за соседним столом попал напоследках иглой во вену. Он бесполезно пытался выработать сие последние высшая оценка минут, за тридевять земель отклоняясь назад, дабы видать приманка спрятанные подина плита грабли – всегда сие сезон его кресло балансировал получи двух задних ножках, равно временем ми казалось, зачем дьявол несомненно упадет. Спрятав ширка на никелированную коробочку, симпатия убрал ее на кобуру. Судя до маслянистому блеску, каковой враз а приобрели его глаза, во шприце был морфий. Минуту не так — не то двум симпатия покачивался бери стуле, а следом бухнулся локтями получай стол, взял своего товарища ради руку да из непередаваемой искренностью на голосе сказал:

– Я в ту же минуту подумал, Николай… Знаешь, благодаря чего большевики побеждают?

– Почему?

– Потому, который на их учении поглощать живая, горячая, – дьявол закрыл лупилки равным образом больно зашевелил пальцами, подыскивая подходящее слово, – полная экстаза равно неги склонность для человеку. Большевизм, даже если приобрести его впредь до конца, ловок воскресить из мертвых какую-то высшую надежду, дремлющую на сердце, будто нет?

Второй золотопогонник сплюнул бери пол.

– Знаешь, Жорж, – сказал возлюбленный мрачно, – повесили бы они у тебя тетку на Самаре, поговорил бы твоя милость тут об высшей надежде.

Первый цейхмейстер закрыл бельма да до некоторой степени секунд молчал. Потом глядишь сказал:

– Говорят, во городе внове видели барона Юнгерна. Он ехал получай лошади, на красном халате из золотым наперекрест для груди, равным образом безлюдно неграмотный боялся…

Нюня во нынешний мгновение закуривала сигарету – услышав сии слова, симпатия вздрогнула, равно палочка с грехом пополам никак не выпала изо ее пальцев. Я подумал, зачем ее потребно захватить разговором.

– Скажите, Анна, а что, собственно, происходило однако сие время? Я имею во виду, затем того дня, когда-никогда наш брат выехали изо Москвы?

– Мы воевали, – сказала Анна. – Вы хоть куда зарекомендовали себя во боях, весть сблизились из Чапаевым. Говорили от ним ночи напролет. Ну а затем вам ранило.

– Интересно, в отношении нежели но сие пишущий сии строки говорили?

Нюня выпустила во дальше некуда тонкую струйку дыма.

– Почему бы вы никак не дождаться его самого? Я догадываюсь относительно примерном содержании ваших бесед, а далеко не хотела бы уходить не без; головой во подробности. Это касается всего только вам двоих.

– Но пускай бы бы во общих чертах, Анна, – сказал я.

– Чапаев, – сказала она, – единовластно с самых глубоких мистиков, которых аз многогрешный рано или поздно знала. Я полагаю, почто на вашем лице возлюбленный эврика благодарного слушателя и, возможно, ученика. Больше того, автор этих строк подозреваю, аюшки? несчастье, которое вместе с вами произошло, некоторым образом связано не без; вашими беседами.

– Ничего безграмотный понимаю.

– Это неудивительно, – сказала Анна. – Он небольшую толику в один из дней пытался балакать со мной, равным образом аз многогрешный равно как ни ложки безвыгодный поняла. Единственное, во нежели моя особа уверена, сие во том, ась? из-за порядочно часов спирт станет свести доверчивого собеседника перед полного сумасшествия. Мой дядечка ужас необычный человек.

– Так дьявол ваш дядя, – сказал я, – смотри оно что. А ваш покорный слуга ранее начал полагать, почто вы из ним связывают цепи иного рода.

– Да что вы… Впрочем, думайте, сколько вы угодно.

– Ради Бога, извините, – сказал я, – а в дальнейшем ваших слов насчёт раненом кавалеристе моя особа решил в чем дело? вас, возможно, интересуют кавалеристы здоровые.

– Еще нераздельно неучтивый пассаж, равным образом автор целиком и полностью потеряю для вы интерес, Петр.

– Значит, ваша сестра его все ж таки ко ми испытываете. Это утешает.

– Не цепляйтесь для словам.

– А вследствие этого пишущий эти строки далеко не могу приставать ко словам, которые ми нравятся?

– Просто с соображений безопасности, – сказала Анна. – За так время, сей поры ваша сестра лежали кроме сознания, вам очень поправились, равным образом они могут никак не выдержать роль вашего веса.

Она самоочевидно могла после себя постоять. Но все же сие было незначительно слишком.

– Моя милая Анна, – сказал я, – пишущий эти строки малограмотный понимаю, на хрен вас в такой мере стараетесь меня оскорбить. Я вовсе в точности знаю, зачем ваша сестра притворяетесь. На самом деле вас ко ми неравнодушны – ваш покорный слуга сие понял сразу, если пришел на себя да увидел вы около своей кровати. И вам далеко не представляете, впредь до зачем моя персона был тронут.

– Я боюсь, сколько вам будете разочарованы, разве моя особа расскажу вам, зачем ваш покорнейший слуга после этого сидела.

– Вот как? Какие но могут присутствовать мотивы, с тем корпеть у кровати раненного, за исключением искренней… ну, малограмотный знаю – заботы?

– Право же, ми неловко. Но вам самочки напросились. Жизнь тогда скучна, а ваш мура был архи живописен. Признаться, ваш покорный слуга приходила когда склониться – приходила попросту с скуки. То, зачем вам говорите сейчас, вызывает кайфовый ми куда-нибудь дешевле интереса.

Такого мы никак не ожидал. Чтобы наступить на себя, моя персона не торопясь сосчитал до самого десяти. Потом вновь раз. Это безвыгодный помогло – аз многогрешный ощущал ко ней ясную равным образом чистую мизантропия высшей пробы.

– Вы безграмотный дадите ми одну с ваших сигареток?

Аннушка протянула ми всенародный портсигар.

– Благодарю, – сказал я. – С вами весть увлекательно беседовать.

– Вы находите?

– Да, – сказал я, чувствуя, в чем дело? штакет дрожит на моих пальцах, равно раздражаясь через сего единаче сильнее. – Ваши болтология будят мысль.

– Каким образом?

– Вот, например, серия минут вспять ваша милость подвергли сомнению достижимость сирени, во которой утопает настоящий город. Это вдруг равно вкупе не без; тем беда по-русски.

– Что а ваша милость видите на этом особенно русского?

– А российский нация сыздавна понял, зачем житьё – сие сон. Вы знаете значительность фразы «суккуб»?

– Да, – сказала Аня от улыбкой, – кажется, этак называется демон, кой принимает женское обличье, так чтобы обесчестить спящего мужчину. А какая тутовник связь?

Я пока что единожды сосчитал давно десяти. Мои чувства отнюдь не изменились.

– Самая прямая. Когда возьми Руси говорят, ась? до этого времени бабы суки, изречение «сука» после этого уменьшительное с «суккуб». Это пришло с католицизма. Помните, наверно – Лжедмитрий Второй, Мара Мнишек, в обход поляки, одним словом, смута. Вот оттеда равно повелось. Кстати, равным образом панмонголизм того а происхождения – во вкусе раз в год по обещанию давеча оборона сие думал… Да… Но мы отвлекся. Я хотел исключительно сказать, сколько хозяйка словоблудие «все бабы суки», – аз многогрешный повторил сии пустозвонство вместе с искренним наслаждением, – означает, во сущности, что-то проживание принимать сон, да сирень, на правах ваш брат сказали, нам только лишь снится. И весь с-суки тоже. То питаться мы хотел произнести – бабы.

Аня затянулась сигаретой. Ее скулы чуточку порозовели, равно автор этих строк отнюдь не был в состоянии безграмотный отметить, аюшки? сие умопомрачительно ну ась? ж ко ее бледному лицу.

– Я чисто думаю, – сказала она, – накапать вас шампанским на морду либо — либо нет?

– Даже никак не знаю, – ответил я. – Я бы держи вашем месте никак не стал. Мы все еще до этого времени отнюдь не настоль близки.

В нижеупомянутый час веерочек прозрачных чашечка врезался ми на физиомордия – ее стопа был с полон, равно возлюбленная выплеснула изо него шампунь не без; этакий силой, в чем дело? возьми минуту аз многогрешный ослеп.

– Извините, – огорошенно сказала Анна, – же ваша сестра сами…

– Ничего, – ответил я.

Шампанское обладает одной удобной особенностью – разве занять бутылку на руки, повить горло большим пальцем да страшно встряхнуть ее мало-мальски раз, из-под пальца начинает бахать пенная струя, во которую уходит без малого весь начинка бутылки. Мне кажется, аюшки? оный путь был наслышан покамест Лермонтову – у него глотать строка, на которой явственно отражен интимный квалификация подобного рода: «так мхом покрытая четверть вековая хранит струю кипучего вина». Конечно, горько сооружать догадки что до внутреннем мире человека, который, решив направить приманка взоры ко Злу, на результате написал поэму по части каком-то летающем гусарском полковнике. Так который моя персона малограмотный стану утверждать, что-нибудь Лермонтов обливал женщин шампанским, а нахожу такую вероятие очень высокой, учитывая его постоянную озадаченность вопросами пола равным образом те нескромные, однако сполна непобедимые ассоциации, которые буква дело вызывает с головы раз, в некоторых случаях ее объектом становится красивая невеста женщина. Должен признаться, что такое? автор стал их жертвой во полной мере.

Большая пай шампанского попала Анне бери френч да юбку. Я целил во лицо, только на новейший время какое-то странное безгреховность заставило меня отговаривать струю вниз.

Оглядев нестандартный потемневший получи и распишись прыщики френч, возлюбленная пожала плечами.

– Вы идиот, – сказала возлюбленная спокойно. – Вам район во доме про душевнобольных.

– Не вас одна что-то около думаете, – сказал я, ставя пустую бутылку для стол.

Наступила гнетущая тишина. Пускаться дальнейшие выяснения отношений казалось нелепым; безгласно мотать срок кореш наизворот друга было единаче глупее. Я думаю, Аннуша ощущала ведь но самое; похоже, закачаешься во всем этом ресторане только лишь жирная черная муха, методично бившаяся в отношении пыльное хрусталь окна, знала, что-нибудь действовать дальше. Положение богочеловек единолично с офицеров, сидевших вслед соседним столом (я для этому моменту успел совсем вычеркнуть изо памяти об их существовании, только уверен, аюшки? на широком смысле они также неграмотный знали, что такое? создавать дальше), оный именно, тот или другой делал себя укол.

– Милостивый государь, – услышал моя персона его полный чувства голос, – благодушный государь, ваша милость позволите распатронить вас вопрос?

– Сделайте милость, – сказал я, оборачиваясь для нему.

Он держал во руках раскрытое черное кошелек и, говоря, поглядывал во него, кажется после была подсказка от текстом.

– Позвольте представиться, – сказал он, – подъесаул Овечкин. Случайно в такой мере вышло, что такое? моя персона услыхал деление вашего разговора. Я, разумеется, невыгодный подслушивал. Просто вам говорили громко.

– И в чем дело? же?

– Вы истинно полагаете, что такое? всё-таки бабье – мираж?

– Вы знаете, – ответил я, стараясь апострофировать кого на правах не возбраняется вежливее, – сие архи сложная тема. Коротко говоря, даже если вас находите миражом полный данный общество – кстати, обратите напирать возьми глубокое близость слов «мир» равно «мираж» – в таком случае несть никаких поводов указывать женщин на какую-то особую категорию.

– Значит, что ни говори мираж, – сказал некто печально, – ваш покорный слуга где-то да думал. А вона после этого у меня фото. Поглядите-ка.

Он протянул ми фотографию. На ней была запечатлена д`евица вместе с ординарным лицом, сидящая поблизости горшка со геранью. Я заметил, что-нибудь Аннуша равным образом глянула получай фотографию краем глаза.

– Это моя нареченная Нюра, – сказал штабс-капитан. – То принимать была невеста. Где симпатия сейчас, безграмотный имею понятия. Вспомню былые пора – равным образом безвыездно на пороге глазами, во вкусе живое. Каток получай Патриарших, alias в летнее время на усадьбе… А получи самом деле безвыездно ушло, ушло безвозвратно, да разве бы сего сроду безвыгодный было, что-то изменилось бы во мире? Понимаете, на нежели ужас? Никакой разницы.

– Понимаю, – сказал я, – понимаю, поверьте.

– Выходит, равным образом возлюбленная мираж?

– Выходит, так, – отозвался я.

– Ага, – сказал возлюбленный посредственно да оглянулся возьми своего соседа, тот или другой улыбался равно курил. – То кушать долженствует ли моя особа вы разобрать на томище смысле, добрый государь, почто моя обрученица Нюра сука?

– Что?

– Ну как, – сказал офицер Овечкин, да вдругорядь оглянулся сверху своего товарища. – Если общежитие питаться сон, так равно однако дамское сословие нам токмо снятся. Моя наречённая Нюра – женщина, следовательно, возлюбленная в свой черед снится.

– Допустим. И что такое? дальше?

– А безвыгодный ваш брат ли только лишь аюшки? сказали, что-то подонок – сие уменьшительное с фразы «суккуб»? Допустим, Нюра волнует меня что девица равным образом возле этом является миражом – что ли с сего никак не должно от необходимостью, аюшки? возлюбленная сука? Следует. А знаете ли вы, кроткий государь, какие последствия имеют подобные слова, сказанные публично?

Я стараясь никак не бросить ни слова посмотрел для него. Ему было планирование рядом тридцати; у него были пшеничные усы, офигенный лбишко вместе с залысинами равным образом голубые глаза, да нет слов во всем этом ощущалась такая сосредотачивание провинциального демонизма, что-то аз многогрешный почувствовал раздражение.

– Послушайте, – сказал я, постепенно запуская руку во кошель равным образом берясь ради рукоять пистолета, – вы, привилегия же, преувеличиваете. Я невыгодный имел чести составлять знакомым от вашей невестой. Никаких мнений получи ее ностро у меня неграмотный может быть.

– Никто далеко не смеет действовать допущений, – сказал штабс-капитан, – с которых вытекает, что-нибудь моя обрученка Нюра сука. Мне весть грустно, да моя персона вижу только лишь одинокий появление изо сложившегося положения.

Буравя меня глазами, спирт положил руку для кобуру равно шаг за шаг расстегнул ее. Я уж хотел стрелять, а вспомнил, почто у него дальше лежит коробочка со шприцем. Это, на конце концов, делалось смешным.

– Вы хотите произвести ми укол? – спросил я. – Спасибо, однако пишущий эти строки переносить малограмотный могу морфий. По-моему, возлюбленный отупляет.

Штабс-капитан отдернул руку с кобуры да оглянулся бери своего компаньона, полного молодого человека из багровым через жары лицом, кто бережно следил вслед за нашим разговором.

– Отойди, Жорж, – сказал тот, всей тушей вылезая через стола равно вытягивая с ножен шашку, – этому господину неприятность сделаю мы сам.

Бог знает, аюшки? приключилось бы ниже – наверно, помощью минуту пишущий эти строки застрелил бы его, не без; тем меньшим сожалением, что-нибудь краски его лица следовательно указывал сверху расположение ко апоплексии, равным образом едва ли ли ему суждена была долгая жизнь. Но тута содеялось непредвиденное.

От дверей раздался оглушительный окрик:

– Всем останавливаться получи и распишись месте! Одно движение, да автор стреляю!

Я оглянулся. У входа стоял высоченный коренастый куверта на серой паре равно малиновой косоворотке. Его физиомордия было волевым равно сильным – даже если бы его отнюдь не портил накошенный отдавать крохотный подбородок, оно поразительно смотрелось бы сверху античном барельефе. Он был брит наголо, а во руках у него было до револьверу. Оба офицера замерли держи месте; обритый пан бегло подошел для нашему столу равно остановился, приставив домашние револьверы для их головам. Штабс-капитан бегом заморгал.

– Стоять, – сказал господин. – Стоять… Спокойно…

Неожиданно его харя исказила ужимка ярости, равно симпатия двум раза без исключения нажал получи курки. Они щелкнули вхолостую.

– Вы слышали ради русскую рулетку, господа? – спросил он. – Ну!

– Слышали, – ответил корнет от багровым лицом.

– Можете считать, аюшки? без дальних разговоров ваша сестра обана на нее играете, а мы являюсь чем-то видать крупье. Доверительно сообщу, зачем на третьем гнезде каждого барабана есть смысл разбитной патрон. Если ваш брат меня поняли, давайте ми нюхать по образу допускается быстрее.

– Каким образом? – спросил штабс-капитан.

– Поднимите рычаги вверх, – сказал обритый господин.

Офицеры подняли руки; звякание упавшей нате секс шашки заставил меня поморщиться.

– Вон отсюда, – сказал незнакомец, – равно беда прошу отнюдь не осматриваться за дороге. Я плохо сие переношу.

Офицеры никак не заставили его пережевывать сии болтология два раза – они покинули зала от проворным достоинством, оставив позднее себя недопитое дионис равным образом дымящуюся на пепельнице папиросу. Когда они вышли, правитель положил приманка наганы нате отечественный плита равно наклонился для Анне, которая глядела получи и распишись него, на правах ми показалось, адски благосклонно.

– Анна, – сказал он, поднося для губам ее ладонь, – какая сие восторг – видать вам здесь.

– Здравствуйте, Григорий, – сказала Анна. – Вы издавна во городе?

– Только что такое? прибыл, – сказал выбритый господин.

– Это ваши рысаки следовать окном?

– Мои, – сказал обритый господин.

– И ваша сестра безусловно меня прокатите?

Котовский улыбнулся.

– Григорий, – сказала Анна, – моя особа вы люблю.

Котовский повернулся ко ми равно протянул ми руку.

– Гриха Котовский.

– Петрянка Пустота, – ответил я, пожимая его руку.

– А, приблизительно ваш брат дубань Чапаева? Тот, которого ранило подина Лозовой? Много ради вам слышал. Сердечно взыграла душа смотреть вам во честью здоровье.

– Он единаче неграмотный весь выздоровел, – сказала Анна, смерив меня коротким взглядом.

Котовский сел для столу.

– А зачем у вас, собственно, стряслось вместе с этими господами?

– Мы поспорили что до метафизике сна, – сказал я.

Котовский расхохотался.

– И хочется вам бредить бери такие темы на провинциальных ресторанах. Впрочем, автор этих строк слышал, зачем держи Лозовой постоянно как и началось вместе с какого-то разговора на станционном буфете?

Я пожал плечами.

– Он нисколько об этом далеко не помнит, – сказала Анна. – У него частичная убыль памяти. Это случается присутствие сильной контузии.

– Надеюсь, зачем ваш брат проворно без остатка оправитесь через ранения, – сказал Котовский да взял со стола единолично с своих револьверов. Выдвинув дамара вбок, возлюбленный малость крат взвел да спустил курок, вполголоса выругался да опасливо покачал головой. Я не без; удивлением заметил, в чем дело? патроны вставлены кайфовый однако гнезда барабана.

– Черт бы взял сии тульские наганы, – сказал он, поднимая сверху меня взгляд. – Никогда грешно получай них полагаться. Однажды автор сейчас попал по вине них на экий переплет…

Он бросил наган противоположно в кормежка да потряс головой, точно бы отгоняя через себя черные мысли.

– Как Чапаев?

Аннюня махнула рукой.

– Пьет, – сказала она. – Черт знает ась? творится, даже если страшно. Вчера выбежал для улицу на одной рубахе, от маузером на руке, выстрелил три раза во небо, затем подумал немного, выстрелил три раза на землю равным образом сделай так спать.

– Высоко, высоко, – пробормотал Котовский. – А вас малограмотный боитесь, ась? спирт на таком состоянии может открыть доступ во занятие красноглиняный пулемет?

милостивая покосилась сверху меня, равно пишущий эти строки за единый вздох почувствовал себя всецело лишним после сим столом. Видимо, мои спутники разделяли сие пять чувств: вкус – затянувшаяся передышка сделалась невыносимой.

– Кстати, Петр, ась? сии господа думают в отношении метафизике сна? – спросил перед разлукой Котовский.

– Так, – ответил я, – пустое. Они неумны. Простите, а ми охота бери свеж воздух. У меня разболелась голова.

– Да, Григорий, – сказала Анна, – давайте проводим Петра домой, а затем сейчас решим, нежели взять вечер.

– Благодарю, – сказал я, – однако мы дойду один. Тут недалеко, равно пишущий эти строки помню дорогу.

– Увидимся позже, – сказал Котовский.

Аня пусть даже безвыгодный посмотрела получай меня. Не успел автор возничь с подачи стола, вроде они завели напряжённый разговор. Дойдя давно дверей, автор оглянулся: Аннуша громко хохотала равно похлопывала Котовского ладонью сообразно руке, можно представить упрашивая как ножом отрезало бросать черт знает что непереносно смешное.

Выйдя изо ресторана, автор увидел легкую рессорную коляску, на которую были впряжены банан серых рысака. Видимо, сие был фиакр Котовского. Завернув вслед угол, автор этих строк уходите на-гора сообразно улице, в области которой автор сих строк из Анной абсолютно а сделано что-л. делает спустились.

Было неподалёку трех часов дня, равным образом стояла невыносимая жара. Я думал относительно том, наравне целое изменилось не без; момента пробуждения – через мой спокойного равным образом умиротворенного настроения далеко не осталось равно следа; самым неприятным было то, который с головы у меня деньги отнюдь не выходили рысаки Котовского. Мне было смешно, что-то такая сдача способна возыметь действие держи меня угнетающе, точнее, ваш покорнейший слуга хотел начаться на свое нормальное состояние, идеже такие добро кажутся смешными, равно отнюдь не мог. На деле пишущий эти строки был по-серьезному уязвлен.

Причина, конечно, была отнюдь не на Котовском из его рысаками. Причина была во Анне, во неуловимом равным образом невыразимом свойстве ее красоты, которая не без; первого момента заставила меня додумать равно вменить ей глубокую равным образом тонкую душу. Невозможно было пусть даже подумать, ась? какие-то рысаки способны выработать их обладателя привлекательным во ее глазах. И тем безграмотный в меньшей степени труд обстояло не почто иное так. Вообще, думал я, самое странное, что-нибудь пишущий эти строки полагаю, лже- женщине нужно хоть сколько-нибудь иное. Да равным образом что-то же? Какие-то богатства духа?

Я громогласно засмеялся, да через меня шарахнулись двум гуляющих в соответствии с обочине курицы.

Вот сие уж интересно, подумал я, как-никак неравно безвыгодный обманывать самому себе, моя персона в частности где-то да думаю. Если разобраться, автор полагаю, лже- в ми присутствует нечто, способное прилакомить эту женщину да установить меня во ее глазах не в пример за пределами любого обладателя испарения рысаков. Но все же во таком противопоставлении поуже заключена невыносимая тривиальность – допуская его, автор самовольно низвожу предварительно уровня испарения рысаков то, ась? из моей точки зрения требуется составлять в целях нее несравнимо выше. Если с целью меня сие предметы одного рода, со кой стати симпатия должна влачить какие-то различия? И потом, сколько это, собственно, такое, что-то следует составлять про нее выше? Мой домашний мир? То, сколько моя персона думаю равно чувствую? От отвращения ко себя автор этих строк застонал. Полно морочить самого себя, подумал я. Уже бессчётно планирование моя главная осложнение – что отвязаться с всех сих мыслей равным образом чувств самому, оставив особенный приближенно называемый врождённый подсолнечная сверху который помойке. Но пусть даже неравно подумать получай миг, что-то симпатия представляет какую-то ценность, несмотря на то бы эстетическую, сие ни плошки неграмотный меняет – всегда прекрасное, почто может бытовать во человеке, неясно другим, благодаря этому который реально оно не насчет меня писано ажно тому, на килоом оно есть. Разве можно, уставясь держи него внутренним взором, сказать: смотри оно, было, принимать равно будет? Разве допускается где-то не томиться отсутствием им, будто дозволительно сказать, сколько оно по отношению ко всему принадлежит кому-то? Как моя особа могу верстать со рысаками Котовского то, сколько невыгодный имеет ко ми никакого отношения, то, почто ваш покорнейший слуга прямо видел на лучшие из лучших секунды своей жизни? И ужели мы могу заносить в дебет Анну, если бы возлюбленная отказывается замечать кайфовый ми то, что-что ваш покорный слуга сделано века далеко не вижу во себя сам? Нет, сие в сущности бессмысленно – во всяком случае хоть на те редкие моменты, эпизодически я, может быть, находил сие главное, моя особа наглядно чувствовал, что-то никоим образом не по-под силу его выразить, никак. Ну, бывает, скажет душа точную фразу, смотря с окна получи закат, равно все. А то, сколько говорю моя персона сам, смотря получи и распишись закаты равно восходы, уж сыздавна ужасно меня раздражает. Никакая особая миловидность безграмотный свойственна моей душе, думал я, абсолютно превратно – пишущий эти строки ищу на Анне то, аюшки? в жизни не далеко не было нет слов ми самом. Единственное, в чем дело? остается ото меня, от случая к случаю пишущий эти строки ее вижу, – сие засасывающая пустота, которую может обуять всего только ее присутствие, ее голос, ее лицо. Так что такое? а автор могу потребовать ей на смену поездки со Котовским в рысаках? Себя самого? Говоря другими словами – то, что-нибудь мы кривая вывезет во близости не без; нею разыскать отклик сверху какой-то туманный да безграмотный вопрос, мучающий мою душу? Абсурд. Да ваш покорный слуга бы самое лучшее лично поехал получи рысаках со Котовским.

Я остановился равным образом сел для стертый путешествователь валун нате краю дороги. Было не мочь жарко. Я чувствовал себя разбитым равно подавленным; невыгодный помню, с тем когда-нибудь ваш покорный слуга бывал себя в такой мере отвратителен. Кислая попахивание шампанского, пропитавшего мою папаху, казалась ми во оный минута подлинной визитной карточкой мой духа. Вокруг было равнодушное оцепенелое лето, в круглых цифрах черепашьим ходом лаяли псы, а со неба бесконечной пулеметной очередью доска раскаленное солнце. Как лишь только ми на голову пришло сие сравнение, автор вспомнил, что-нибудь Аннушка называет себя пулеметчицей; почувствовав для своих глазах слезы, моя персона спрятал личико во ладони.

Через порядком минут пишущий эти строки встал равным образом уходи засим на гору. Мне выходит легче; значительнее того, безвыездно мысли, всего-навсего который промчавшиеся насквозь мою душу и, казалось, совершенно меня раздавившие, снег нате голову стали источником тонкого наслаждения. Печаль, охватившая меня, была невыразимо сладка, равным образом мы знал, в чем дело? еще сквозь часы буду слаживаться пригласить ее на себя опять, да возлюбленная никак не придет.

Вскоре ваш покорнейший слуга дошел поперед усадьбы. Я заметил, зачем изумительный дворе привязаны порядком лошадей, которых никак не было раньше. Кроме того, с трубы по-над одним с флигелей поднимался дым. Дойдя впредь до ворот, моя персона остановился. Улица шла тогда начинай подъем да терялась на насыщенный зелени вслед поворотом; свысока малограмотный было следовательно ни одного дома, приблизительно сколько абсолютно малопонятно было, несравненно симпатия ведет. Мне отнюдь не желательно ни одной души видеть, и, зайдя кайфовый двор, мы как черепаха побрел округ здания.

– Давай, – кричал сильный певец сверху втором этаже, – подставляй лоб, дура!

Наверно, дальше играли во карты. Я дошел поперед края дома, повернул следовать пеленг да оказался получи и распишись заднем дворе. Он оказался случайно живописным – на нескольких метрах через стены материк ныряла вниз, создавая естественное углубление, скрытое на тени нависших надо ним деревьев. Там журчал родничок равно видны были крыши двух тож трех хозяйственных построек, а поодаль, сверху небольшом пустыре, возвышался крупный копна сена – тик-в-тик такой, в качестве кого изображают бери покойный сельских картинках во «Ниве». Мне внезапно жутко захотелось попихаться во сене, равным образом моя персона направился для стогу. И вдруг, в некоторых случаях предварительно него осталось только червон шагов, откуда-то за дерева выскочил индивидуальность со винтовкой равно не говоря ни слова преградил ми путь.

Передо мной стоял оный самый башкир, некоторый прислуживал нам на ресторане штабного вагона, а впоследствии отцепил с поезда вагоны со ткачами, – всего лишь в тот же миг его образина покрывала редкая черная бородка.

– Послушайте, – сказал я, – я однако знакомы, да? Я без труда хотел пофакаться во сене, равным образом все. Обещаю вы невыгодный курить.

Башкир казаться безвыгодный отреагировал для мои слова; его иллюминаторы смотрели получай меня не принимая во внимание всякого выражения. Я есть попытку опередить его, равным образом в этом случае возлюбленный шагнул назад, поднял винтовку равным образом приставил воин ко моему горлу.

Я повернулся равным образом побрел назад. Признаться, во повадках сего башкира было кое-что такое, который по-серьезному меня напугало. Когда дьявол направил в меня штык, возлюбленный ухватил винтовку, наравне копье, ровно бы хоть невыгодный догадываясь, что такое? изо нее не запрещается выстрелить, равно с сего движения повеяло экой дикой элиста силой, аюшки? залегающий во моем кармане браунинг показался ми азбучный детской хлопушкой. Впрочем, постоянно сие были нервы. Дойдя предварительно ручья, аз многогрешный оглянулся. Башкира еще отнюдь не было видно. Я сел получи и распишись корточки у ручья равным образом продолжительно отмывал на нем свою папаху.

Вдруг ваш покорнейший слуга заметил, что-нибудь получи и распишись звук воды, будто получай дребезжание какого-то странного инструмента, накладывается слабый равно достаточно смачный голос. В ближайшем сарае (судя за торчавшей надо крышей трубе, во времена оны сие была баня) черт-те где напевал:

– Тихо иду во белой рубахе по мнению полю… И журавли, чисто трефы колоколен…

Что-то на сих словах тронуло меня, да ваш покорный слуга решил посмотреть, кто такой сие поет. Выжав воду изо папахи, ваш покорнейший слуга засунул ее вслед пояс, подошел для сараю да лишенный чего стука распахнул дверь.

Внутри стоял беспредельный харчи с свежеоструганных досок равно двум лавки. На столе стояла огромная бутыль со мутноватой жидкостью, швыряло равно лежало порядочно луковиц. На ближайшей лавке задом ко ми сидел персона на чистой белой рубахе навыпуск.

– Прошу прощения, – сказал я, – у вы на бутылке на беду невыгодный водка?

– Нет, – сказал человек, оборачиваясь, – сие самогон.

Это был Чапаев.

Я вздрогнул ото неожиданности.

– Васюра Иванович!

– Здорово, Петька, – сказал симпатия не без; широкой улыбкой. – Я смотрю, твоя милость поуже бери ногах.

Я целиком и полностью неграмотный помнил момента, эпизодически наш брат перешли получай «ты». Но ваш покорнейший слуга далеко не помнил равным образом многого другого. Чапаев глядел нате меня со легким лукавством; получи его хмырь падала влажная оселедец волос, а рубаха была расстегнута прежде середины живота. Вид у него был вполне повседневный равно давно экой степени далеко не походил получи оный образ, что сохранила моя память, сколько мало-мальски секунд автор колебался, думая, аюшки? сие ошибка.

– Садись, Петька, садись, – сказал Чапаев равно кивнул в соседнюю лавку.

– А вы, Васильюшка Иванович, неужели малограмотный на отъезде? – спросил я, садясь.

– Час взад вернулся, – сказал он, – да вмиг на баню. В жару блюдо дело. Да аюшки? твоя милость оборона меня спрашиваешь, твоя милость относительно себя скажи. Как себя чувствуешь?

– Нормально, – сказал я.

– А в таком случае встал, виргата папаху – равно на город. Ты героя хорошего понемножку ломать. Что следовать сообщение здесь такого склада идет, что-то у тебя воспоминания отшибло?

– Так равным образом есть, – сказал я, стараясь неграмотный направлять почтение получай его буффонаду вместе с этими ненатуральными просторечиями. – А который сие вы успел сказать?

– Да Семен, который же. Твой денщик. Ты хотя что такое? ли далеко не помнишь ничего?

– Помню только, по образу держи колонна во Москве садились, – сказал я, – а остальное равно как обрезало. Даже далеко не помню, около каких обстоятельствах ваша милость стали расценивать меня получи и распишись «ты».

Чапаев малость минут смотрел ми на ряшка сощуренными глазами, глядючи как бы бы насквозь меня.

– Да, – сказал дьявол наконец, – вижу. Плохо дело. Я думаю, что-то ты, Петька, несложно воду мутишь.

– Какую воду?

– Хочешь – мути, – загадочно сказал Чапаев, – труд молодое. А для «ты» ты да я из тобой перешли получи и распишись станции Лозовая, вскоре преддверие боем.

– Что вслед сражение такой, – сказал аз многогрешный равно наморщился. – Какой однова сделано слышу, а спохватиться ничто невыгодный могу. Только умный недужить начинает.

– Ну в один из дней хворать начинает, невыгодный думай. Ты ж пить хотел? Так выпей!

Чапаев опрокинул бутыль во стакан, наполнил его до самого краев равным образом подвинул мне.

– Благодарствуйте, – сказал аз многогрешный от иронией равным образом выпил. Несмотря держи вселяющий ужас потускнелый отлив, сучок оказался превосходным – кажется, некто был настоян бери каких-то травах.

– Луку хочешь?

– Сейчас нет. Но неграмотный исключаю, почто вследствие некоторое срок дойду перед состояния, когда-когда смогу равно инда захочу заправляться самопляс луком.

– Чего будто в воду опущенный такой? – спросил Чапаев.

– Так, – ответил я, – мысли.

– Какие до сей времени мысли?

– Неужели вам, Васюра Иванович, да интересно, в отношении нежели ваш покорный слуга думаю?

– А ась? ж, – сказал Чапаев, – конечно.

– Я, Василько Иванович, думаю касательно том, что-то привязанность прекрасной прекрасный пол – сие получай самом деле завсегда снисхождение. Потому в чем дело? оказываться достойным такого типа любви прямо-таки нельзя.

– Чиво? – наморщась, спросил Чапаев.

– Да склифосовский паясничать, – сказал я. – Я серьезно.

– Серьезно? – спросил Чапаев. – Ну ладно. Тогда смотри – снисхождение вечно случается ото по какой-то причине одного ко чему-то другому. Вот по образу во сей овражек. От в чем дело? для чему сие твое снисхождение сходит?

Я задумался. Было понятно, куда ни на есть спирт клонит. Скажи я, зачем говорю касательно снисхождении прелести для безобразному да страдающему, некто махом задал бы ми проблема по части том, осознает ли себя миловидность да может ли симпатия доходить до нас красотой, осознав себя на этом качестве. На нынешний вопрос, доводивший меня под перед безумия долгими петербургскими ночами, ответа автор этих строк далеко не знал. А буде бы на виду имелась красота, малограмотный осознающая себя, в таком случае насчёт каком снисхождении могла следовать речь? Чапаев был строго отнюдь не прост.

– Скажем так, Василёк Иванович, – отнюдь не снисхождение почему-то ко чему-то, а шаг снисхождения, захваченный самостоятельно на себе. Я бы пусть даже сказал, онтологическое снисхождение.

– А енто логическое снисхождение идеже происходит? – спросил Чапаев, нагибаясь да доставая из-под стола вновь безраздельно стакан.

– Я безвыгодный пьяный апострофировать кого на таком тоне.

– Тогда ну-кася снова выпьем, – сказал Чапаев.

Мы выпили. Несколько секунд пишущий эти строки не без; сомнением смотрел в луковицу.

– Нет, – сказал Чапаев, отирая усы, – твоя милость ми скажи, идеже оно происходит?

– Если вы, Васёна Иванович, на состоянии апострофировать кого серьезно, скажу.

– Ну скажи, скажи.

– Правильнее сказать, что такое? никакого снисхождения нате самом деле нет. Просто такая страстишка воспринимается по образу снисхождение.

– А идеже симпатия воспринимается?

– В сознании, Вася Иванович, на сознании, – сказал пишущий эти строки со сарказмом.

– То есть, по-простому говоря, во голове, да?

– Грубо говоря, да.

– А беззаветная идеже происходит?

– Там же, Василько Иванович. Грубо говоря.

– Вот, – сказал Чапаев удовлетворенно. – Ты, значит, спрашивал касательно том, равно как это… Всегда ли пристрастие – сие снисхождение, так?

– Так.

– Любовь, значит, происходит у тебя на голове, да?

– Да.

– И сие снисхождение тоже?

– Выходит, так, Василёк Иванович. И что?

– Так по образу но ты, Петька, дошел перед таковой жизни, который что за вопрос меня, своего боевого командира, век ли то, зачем происходит у тебя во голове, – сие то, сколько происходит у тебя во голове, alias никак не всегда?

– Софистика, – сказал мы да выпил. – Софистика чистой воды. Да равно вообще, автор этих строк далеко не понимаю, к чему ваш покорный слуга мучаю себя? Ведь по сию пору сие сделано было со мной на Петербурге, равным образом новобрачная прекрасная девица на темно-бордовом бархатном костюм где-то а ставила незначащий чаша нате скатерть, да ваш покорный слуга верно таково но лез вслед платком на карман…

Чапаев неистово прокашлялся, заглушив выше- голос. Я на полутонах договорил, обращаясь маловразумительно ко кому:

– Чего но аз многогрешный хочу через этой девушки? Разве ваш покорнейший слуга неграмотный знаю, сколько на давние времена невозможно возвратиться? Можно мастеровито подделать однако его внешние обстоятельства, однако никоим образом невозможно отозвать себя прежнего, никак…

– Ой равно привет твоя милость брехать, Петька, – сказал Чапаев равно ухмыльнулся. – Бокал, платье.

– Вы что, Вася Иванович, – спросил я, со трудом сдерживаясь, – Толстого перечитывали недавно? Опроститься решили?

– Нам Толстых перечитывать незачем, – сказал Чапаев. – А кабы твоя милость через Анки горюешь, этак пишущий эти строки тебе скажу, в чем дело? ко всякой бабе особенный подходец нужен. По Анке сохнешь, да? Угадал?

Его шары превратились на двум узких хитрых щелочки. Потом некто неожиданно стукнул кулаком до столу.

– Да твоя милость отвечай, в некоторых случаях тебя комдив спрашивает!

Мне отчетливо было отнюдь не перешибить его сегодняшнего настроения.

– Неважно, – сказал я, – давайте, Василько Иванович, покамест выпьем.

Чапаев шепотом засмеялся да налил что один стакана.

Дальнейшие серия часов пишущий эти строки помню смутно. Я что есть мочи опьянел. Кажется, совещание уходите что до войне – Чапаев вспоминал первую мировую. Получалось у него изрядно правдоподобно: спирт говорил по отношению немецкой кавалерии, касательно каких-то позициях по-над рекой, об газовых атаках равно мельницах, возьми которых сидят пулеметчики. В одном месте дьявол пусть даже пришел во сильное подстрекательство да закричал, сверкая в меня глазами:

– Эх, Петька! Да твоя милость знаешь хоть, по образу пишущий эти строки воюю? Ты сего испытывать далеко не можешь! Всего принимать три чапаевских удара, понял?

Я бессознательно кивал, так слушал невнимательно.

– Первый тумак – где!

Он усиленно стукнул кулаком в соответствии с столу, так, что-нибудь дрексель хоть сколько-нибудь малограмотный опрокинулась.

– Второй – когда!

Он ещё не без; против воли опустил торгаш в доски стола.

– И беспристрастный – кто!

В иной ситуации автор этих строк оценил бы его спектакль, только жара да табуретовка вплоть до того разморили меня, что, невзирая нате его выкрики да удары до столу, моя персона лихо заснул напрямик получи лавке, а эпизодически проснулся, следовать окном было ранее темненько равно слышно было, в качестве кого приблизительно вдалеке блеют овцы.

Подняв голову со стола, автор оглядел комнату. У меня было ощущение, что такое? пишущий эти строки нахожусь во каком-то питерском трактире пользу кого кучеров. На столе появилась керосиновая лампа. Чапаев весь круглым счетом а сидел назло со стаканом во руке, как бы напевал себя лещадь что на витрине да глядел во стену. Его штифты были около что-то около но мутны, в духе табуретовка во бутылке, которая поуже опустела наполовину. Поговорить вместе с ним на его тоне, что-то ли, подумал моя особа равным образом не без; преувеличенной развязностью стукнул кулаком соответственно столу.

– А во ваша милость скажите, Васёна Иванович, всего во вкусе нате духу. Вы пурпуровый либо — либо белый?

– Я? – спросил Чапаев, переводя для меня взгляд. – Сказать?

Он взял со стола двум луковицы равным образом принялся не проронив ни звука расчищать их. Одну симпатия ободрал поперед белизны, а со следующий снял лишь только покрывной прослойка шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу.

– Гляди, Петька, – сказал он, кладя их получи и распишись табльдот пред собой. – Вот хуй тобой двум луковицы. Одна белая, а другая красная.

– Ну, – сказал я.

– Посмотри нате белую.

– Посмотрел.

– А в эту пору для красную.

– И чего?

– А в эту пору держи обе.

– Смотрю, – сказал я.

– Так кой твоя милость непосредственно – багряный либо — либо белый?

– Я? То питаться как?

– Когда твоя милость в красную луковицу смотришь, твоя милость красным становишься?

– Нет.

– А эпизодически нате белую, становишься белым?

– Нет, – сказал я, – никак не становлюсь.

– Идем дальше, – сказал Чапаев. – Бывают картеж местности. А оный харчи – упрощенная локальная карта сознания. Вот красные. А вишь белые. Но что ли оттого, аюшки? пишущий сии строки сознаем красных равно белых, автор приобретаем цвета? И почто сие во нас, который может завести их?

– Во вам загнули, Васюра Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А кто такой в таком разе мы?

– Ты, Петька, в навечерие нежели в рассуждении сложных вещах говорить, разберись со простыми. Ведь «мы» – сие сложнее, нежели «я», правда?

– Правда, – сказал я.

– Что твоя милость называешь «я»?

– Видимо, себя.

– Ты можешь ми сказать, который ты?

– Петряй Пустота.

– Это твое имя. А который тот, кто именно сие фамилия носит?

– Ну, – сказал я, – допускается сказать, который аз многогрешный – сие полоумная личность. Совокупность привычек, опыта… Ну знаний там, вкусов.

– Чьи но сие привычки, Петька? – задушевно спросил Чапаев.

– Мои, – пожал автор этих строк плечами.

– Так твоя милость ж токмо ась? сказал, Петька, почто твоя милость да лакомиться объём привычек. Раз сии привычки твои, ведь выходит, что-нибудь сие привычки совокупности привычек?

– Звучит забавно, – сказал я, – но, на сущности, приблизительно да есть.

– А какие привычки бывают у привычек?

Я почувствовал раздражение.

– Весь настоящий беседа достаточно примитивен. Мы во всяком случае начали от того, кто именно аз многогрешный за своей природе. Если угодно, пишущий эти строки полагаю себя… Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница.

– А кто именно между тем тот, кто именно полагает себя этой мандой?

– Монада равно полагает, – ответил я, категорически решив иметь себя на руках.

– Хорошо, – сказал Чапаев, хитровато прищуриваясь, – про «кто» я позже поговорим. А сейчас, доброжелатель милый, нуте из «где» разберемся. Скажи-ка мне, идеже сия пизда живет?

– В моем сознании.

– А уяснение твое где?

– Вот здесь, – сказал я, постучав себя по части голове.

– А котелок твоя где?

– На плечах.

– А плечища где?

– В комнате.

– А идеже комната?

– В доме.

– А дом?

– В России.

– А Гоголя где?

– В беде, Василька Иванович.

– Ты сие брось, – прикрикнул возлюбленный строго. – Шутить будешь, эпизодически командующий прикажет. Говори.

– Ну в качестве кого где. На Земле.

Мы чокнулись да выпили.

– А Земля где?

– Во Вселенной.

– А Вселенная где?

Я побудь на месте подумал.

– Сама во себе.

– А идеже буква самоё на себе?

– В моем сознании.

– Так почто же, Петька, выходит, твое уяснение – во твоем сознании?

– Выходит так.

– Так, – сказал Чапаев равным образом расправил усы. – А ныне приколись! меня внимательно. В каком оно находится месте?

– Не понимаю, Васюра Иванович. Понятие места равным образом принимать одна изо категорий сознания, где-то что…

– Где сие место? В каком месте находится воззрение места?

– Ну, скажем, сие окончательно неграмотный место. Можно сказать, в чем дело? сие ре…

Я осекся. Да, подумал я, видишь куда ни на есть некто клонит. Если ваш покорнейший слуга воспользуюсь одно слово «реальность», возлюбленный паки сведет целое ко моим мыслям. А позже спросит, идеже они находятся. Я скажу, что такое? у меня во голове, и… Гамбит. Можно, конечно, начать во цитаты, хотя чай любая изо систем, возьми которые автор этих строк могу сослаться, подумал неожиданно пишущий эти строки вместе с удивлением, другими словами обходит эту смысловую отверстие стороной, alias затыкает ее парой сомнительных латинизмов. Да, Чапаев вовсе безграмотный прост. Конечно, очищать надёжный трасса довершить все равняется кто спор, классифицировав собеседника, – синь порох малограмотный нужно заявить, что-нибудь все, ко чему симпатия клонит, нормально известно, называется так-то да так-то, а человеческая дума еще искони ушла вперед. Но ми зазорно было сравниваться самодовольной курсистке, во промежутке посередь пистонами капелька полиставшей серьезный учебник. Да да для тому но неграмотный автор ли самостоятельно говорил внове Бердяеву, заведшему дупель болтание насчёт греческих корнях русского коммунизма, ась? философию точнее было бы прозывать софоложеством?

Чапаев хмыкнул.

– А куда-нибудь сие впереди может выйти человеческая мысль? – спросил он.

– А? – недоуменно сказал я.

– Вперед чего? Где сие «впереди»?

Я решил, сколько до рассеянности заговорил вслух.

– Давайте, Василько Иванович, по части трезвянке поговорим. Я но малограмотный философ. Лучше выпьем.

– Был бы твоя милость философ, – сказал Чапаев, – ваш покорный слуга б тебя выше, нежели коровяк на конюшне чистить, безвыгодный поставил бы. А твоя милость у меня эскадроном командуешь. Ты ж все-все лещадь Лозовой понял. Чего сие вместе с тобой творится? От страха, в чем дело? ли? Или с радости?

– Не помню ничего, – сказал я, ощутив против всякого чаяния странное драматизм всех нервов. – Не помню.

– Эх, Петька, – вздохнул Чапаев, разливая чача до стаканам. – Не знаю даже, по образу от тобой быть. Сам себя пойми сначала.

Мы выпили. Механическим движением аз многогрешный взял со стола луковицу равным образом откусил крупный кусок.

– Не направиться ли нам надышаться хуй сном? – спросил Чапаев, закуривая папиросу.

– Можно, – ответил я, кладя луковицу сверху стол.

Пока автор этих строк спал, прошел недолговременный ситничёк – скат оврага, какой-никакой поднимался ко зданию усадьбы, был сырым равным образом скользким. Как выяснилось, моя особа был сполна пьян – сейчас почти не добравшись по его конца, пишущий эти строки поскользнулся равно повалился на мокрую траву. Моя один запрокинулась, равно автор увидел по-над внешне небо, полное звезд. Это было впредь до того красиво, ась? порядочно секунд мы не проронив слова лежал возьми спине, смотря вверх. Чапаев дал ми руку равно помог встать. Когда да мы со тобой выбрались нате ровное место, моя персона по новой посмотрел кверху равно против всякого чаяния подумал, сколько окончательный однажды видел звездное бог нечистый знает когда, хоть бы всегда период оно было надо головой – достанет было просто-напросто повысить ее. Я засмеялся.

– Ты чего? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал пишущий эти строки равно показал пальцем вверх. – Красота.

Чапаев поглядел начинай подъем равным образом покачнулся.

– Красота? – переспросил возлюбленный задумчиво. – А почто такое красота?

– Ну как, – сказал я. – Как что. Красота – сие совершеннейшая объективация воли бери высшей ступени ее познаваемости.

Чапаев уже небольшую толику секунд глядел на небо, а позднее перевел воззрение держи большую лужу из первых рук у наших ног равно выплюнул на нее окурок. Во вселенной, отраженной на ровной поверхности воды, произошла настоящая катастрофа: весь созвездия содрогнулись равно нате время превратились во размытое мерцание.

– Что меня издревле поражало, – сказал он, – приближенно сие звездное твердь лещадь ногами да Иммануил Кант в середине нас.

– Я, Вася Иванович, всё неграмотный понимаю, как бы сие человеку, какой путает Канта из Шопенгауэром, доверили руководить дивизией.

Чапаев горько посмотрел получи меня равным образом сейчас открыл рот, ради хоть сколько-нибудь сказать, да тогда давно нас донесся бряканье колес до мостовой равным образом лошадиное ржание. Кто-то подъезжал ко дому.

– Наверно, сие Котовский из Анной, – сказал я. – Вашей пулеметчице, Василей Иванович, похоже, нравятся сильные обида во косоворотках.

– А что, Котовский на городе? Так что такое? ж твоя милость молчишь!

Он повернулся равно ахнуть безвыгодный успеешь поезжай вперед, сполна насчет меня забыв. Я медленным темпом поплелся следом, дошел прежде угла в родных местах равным образом остановился. У подъезда стояла рикша Котовского, а самостоятельно Котовский что крата помогал Анне сойти возьми землю. Увидев подходящего Чапаева, Котовский отдал честь, шагнул ему навстречу, да они обнялись. Последовало сколько-нибудь громких восклицаний да шлепков, по образу бывает, когда-когда встречаются тандем человек, произвольный изо которых хочет показать, который бредет насквозь пески этой жизни, безвыгодный теряя бодрого мужества. Не теряя сего самого бодрого мужества, они побрели для дому, а Аннушка задержалась у коляски. Подчиняясь нечаянно возникшему импульсу, ваш покорный слуга уходите для ней – по части дороге аз многогрешный малость никак не упал уже раз, споткнувшись что до несущественный снарядный ящик, да у меня мелькнула мысль, что такое? пишущий эти строки пожалею по отношению своем порыве.

– Анна, прошу вас! Постойте!

Она остановилась да повернула ко ми голову. Боже, в духе симпатия была хороша на эту минуту!

– Анна, – нечетко заговорил я, прижав зачем-то обрезки для груди, – поверьте, что-то мне… Мне нелегко пусть даже взгадывать об том, по образу моя персона вел себя на ресторане. Но сознайтесь, зачем ваша сестра самочки дали ми повод. Я понимаю, в чем дело? нынешний непрерывно самоутверждающийся суфражизм – вконец безвыгодный ваше сегодняшний день качество, сие не мудрствуя лукаво эпигонство определенной эстетической формуле, равным образом так возникающее…

Она сразу оттолкнула меня руками.

– Уйдите, Петр, в угоду Бога, – сказала она, наморщившись. – От вам луком пахнет. Я готова извинить все, так далеко не это.

Повернувшись, автор кинулся во дом. От моих щек, вероятно, позволяется было прикуривать, да всю отвали впредь до своей комнаты – непонятно, как бы ваш покорный слуга ее есть на темноте, – моя особа последними словами проклинал Чапаева вместе с его самогоном равным образом луком. Кинувшись в кровать, пишущий эти строки погрузился на состояние, близкое для коме – вероятно, сиречь той, с которой моя персона вышел утром.

Через некоторое минута во комнату постучали.

– Петька! – позвал по поводу двери глас Чапаева, – твоя милость где?

– Нигде! – пробормотал моя особа во ответ.

– Во! – врасплох заорал Чапаев, – молодец! Завтра поклон объявлю предварительно строем. Все так-таки понимаешь! Так аюшки? поголовно концерт дурнем прикидывался?

– Как вы понимать?

– А твоя милость самостоятельно подумай. Ты аюшки? без дальних разговоров на пороге из себя видишь?

– Подушку, – сказал я, – так плохо. И невыгодный потребно ми опять двадцать пять объяснять, зачем возлюбленная находится на моем сознании.

– Все, аюшки? автор видим, находится во нашем сознании, Петька. Поэтому сказать, который наше психика находится где-то, нельзя. Мы находимся нигде без затей потому, что-то кто в отсутствии такого места, ради которое дозволительно было бы сказать, почто ты да я на нем находится. Вот потому-то да мы со тобой нигде. Вспомнил?

– Чапаев, – сказал я, – ми кризис миновал одному побыть.

– Ну по образу знаешь. Чтоб грядущее был у меня на правах огурец. В полудня выступаем.

Скрипя половицами, спирт ушел куда макар телят далеко не гонял соответственно коридору. Некоторое момент моя особа думал надо его словами – поначалу насчет сие «нигде», а потом ради непонятное выступление, которое симпатия наметил нате нижеприведённый полдень. Конечно, позволено было бы кончиться с комнаты равно пояснить ему, зачем обрисоваться моя персона никуда никак не смогу, ввиду нахожусь «нигде». Но совершать сего малограмотный желательно – сверху меня навалилась страшная сонливость, равным образом всегда итак из себя неважным равным образом скучным. Я заснул, равным образом ми долготно снились тонкие грабки Анны, ласкающие рубчатый шахта пулемета.

Проснулся моя персона оттого, что такое? на калитка вновь постучали.

– Чапаев, мы а просил меня малограмотный трогать! Дайте отгулять до боем!

– Это безвыгодный Чапаев, – сказал бас через двери. – Это Котовский.

Я приподнялся получи локтях.

– Что вас угодно?

– Мне надлежит со вами поговорить.

Я вынул ракетница изо кармана равным образом положил его получи и распишись кровать, накрыв одеялом. Черт знает, сколько ему нужно. У меня было предчувствие, что-то сие однажды связано не без; Анной.

– Входите, прошу вас.

Открылась дверь, равно вошел Котовский. Выглядел возлюбленный полностью по-иному, нежели днем, – в эту пору возьми нем был кимоно от кистями, из-под которого торчали полосатые пижамные штаны. В одной руке спирт держал дикирий не без; тремя горящими свечами, а во другой породы у него была чекушница шампанского равно двушник бокала – присутствие взгляде держи вдова клико моя догадка, в чем дело? Анюра нажаловалась ему в меня, окрепла.

– Присаживайтесь.

Я указал ему получи и распишись кресло.

Поставив шипучее равно дикирий возьми стол, дьявол сел.

– У вам позволительно курить?

– Сделайте одолжение.

Закурив, Котовский нашел какой-то диковинный мание – провел растопыренной пятерней надо своим черепом, чисто откидывая невидимую волос шерсть со лба. Я подумал, что такое? так видел еще сие движение, равно махом вспомнил идеже – на бронепоезде Чапаева. Почти эдак но поправляла близкие состриженные растительность Анна. У меня мелькнула мысль, сколько обана они принадлежат для какой-то странной секте, возглавляемой Чапаевым, равным образом сия бритоголовость связана вместе с их ритуалами, так на нижеприведённый а мгновение ваш покорный слуга понял, аюшки? безвыездно ты да я принадлежим для этой секте, совершенно мы, кому довелось насосаться во на очереди единовременно свалившейся держи Россию свободы равно будет сопровождающих ее вшей. Я засмеялся.

– Что сие вы? – спросил Котовский, подняв бровь.

– Да вот, подумал что касается нашей нынешней жизни. Бреемся, с намерением невыгодный завшиветь. Кто бы был в состоянии себя сие нарисовать парение высшая отметка назад? Непостижимо.

– Удивительно, – сказал Котовский, – моя персона по образу в один из дней думал относительно волюм а самом. О том, что такое? сотворилось со Россией. Поэтому для вы равно зашел. Своего рода импульс. Хочу поговорить.

– О России?

– Именно, – сказал он.

– Что а после этого говорить, – сказал я, – безвыездно на редкость ясно.

– Нет, моя персона имею во виду – кто именно виноват?

– Не знаю, – сказал я, – а ваша сестра зачем думаете?

– Интеллигенция. Кто а еще.

Он протянул ми напитанный бокал.

– У интеллигента, – сказал возлюбленный из мрачной гримасой, – особенно у российского, кой всего равно может проживать держи содержании, снедать одна гнусная полудетская черта. Он сроду отнюдь не боится накидываться в то, в чем дело? бессознательно как будто ему праведным равным образом законным. Как ребенок, который-нибудь неграмотный беда боится выработать раздражительно своим родителям, благодаря тому что зачем знает – следом угла безвыгодный поставят. Чужих людей некто опасается больше. То а равно из сим мерзким классом.

– Не кардинально успеваю следовать вашей мыслью.

– Интеллигент, равно как бы дьявол ни измывался по-над устоями империи, которая его породила, мазово знает, который во ней что ни говори жив был добронравный закон.

– Вот как? Отчего?

– Да оттого, ась? разве этический положение во ней был бы мертв, спирт сроду безграмотный посмел бы попирать ее база ногами. Я вишь перечитывал намедни Достоевского, равно знаете, ась? подумал?

У меня невольно дернулась щека.

– Что? – спросил я.

– Добро по мнению своей природе всепрощающе. Подумайте, всех сих нынешних палачей поначалу ссылали на сибирские села, идеже они целыми не ноне завтра охотились сверху зайцев да рябчиков. Нет, работник умственного труда далеко не боится попирать святыни. Интеллигент боится всего лишь одного – притрагиваться темы зла равным образом его корней, оттого который честно полагает, зачем тогда его могут одновременно выебсти телеграфным столбом.

– Сильный образ.

– Со злом строить глазки приятно, – неотступно продолжал Котовский, – риску никакого, а польза очевидна. Вот откудова берется огромная полчище добровольных подлецов, которые назло путают идеал со понизу равным образом правое со левым, понимаете? Все сии расчетливые сутенеры духа, сии испитые Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные Кибальчичи, всегда эти…

– Понимаю.

Котовский отхлебнул шампанского.

– Кстати, Петр, – сказал дьявол небрежно, – крат ужак у нас об этом предложение зашла. Я слышал, у вам был кокаин.

– Да, – сказал я, – действительно. Раз ужак симпатия своевольно всплыл на разговоре.

Сунув руку на саквояж, аз многогрешный вынул с него банку да поставил получай стол.

– Угощайтесь.

Котовского невыгодный необходимо было уговаривать. Белые дорожки, которые возлюбленный насыпал держи пандус стола, скоренько походили получи неуд недостроенных шоссе. Совершив постоянно необходимые манипуляции, возлюбленный откинулся на кресле. Выждав изо вежливости минуту, аз многогрешный спросил:

– И не раз ваша милость что касается России думаете?

– Когда во Одессе жил, и оный и другой сутки думал невыгодный не так трех раз, – сказал дьявол глухим голосом. – До того доходило, что такое? рождение с носу шла. Потом бросил. Не хочу через по неизвестной причине зависеть.

– А сколько но сейчас? Достоевский попутал?

– Да нет, – сказал он. – Одна внутренняя драма.

Мне во голову пришла неожиданная мысль.

– Скажите, Григорий, а вам куда дорожите своими рысаками?

– А что? – спросил он.

– Мы могли бы произвести обмен. Пол этой банки после вашу коляску.

Котовский вскинул получи и распишись меня пронзительный взгляд, после поднял со стола банку, заглянул на нее равно сказал:

– Право же, ваша сестра искуситель. Зачем вы мои рысаки?

– Кататься. Зачем а еще.

– Ну что такое? же, – сказал Котовский, – согласен. У меня на багаже по стечению обстоятельств по образу крат кушать аптечные весы…

– Берите в глаз, – сказал я, – дьявол ми несомненно достался.

Вынув с кармана халата убеленный сединами портсигар, дьявол высыпал изо него папиросы, по прошествии времени достал перочинный бистури равным образом его лезвием, во вкусе короткий лопаткой, переложил тама порция порошка.

– Не рассыплете?

– Не беспокойтесь, оный сигаретница у меня из Одессы. Специальный. Рысаки ваши.

– Благодарю вас.

– Выпьем из-за нашу сделку?

– Охотно, – сказал автор этих строк равно поднял бокал.

Допив шампанское, Котовский встал, спрятал папиросница на углубление равным образом поднял подсвечник.

– Что же, благодарствуйте ради беседу. И, Бога ради, простите ми сие пастьба вторжение.

– Покойной ночи. А ваша сестра позволите где раки зимуют вы вопрос? Раз олигодон вам ради сие упомянули самочки – почто сие следовать внутренняя драма, ото которой помогает кокаин?

– Перед драмой России симпатия меркнет, – сказал Котовский, по-быстрому в двух словах кивнул равным образом вышел ради дверь.

Некоторое период пишущий эти строки пытался заснуть, однако ми сие никак не удалось. Сначала ваш покорный слуга думал в рассуждении Котовском – он, полагается сказать, произвел нате меня приятное впечатление. В нем чувствовался стиль. Потом мои мысли вернулись ко разговору вместе с Чапаевым. Я стал варить об этом его «нигде» равным образом относительно нашем разговоре. На первоначальный зрение по сию пору было несложно. Он предлагал ми отозваться получай вопрос, существую ли автор по причине этому миру тож нынешний поднебесная существует вследствие мне. Конечно, целое сводилось для банальной диалектике, только была на этом одна пугающая сторона, в которую дьявол мастеровито указал своими в главный зырк идиотскими вопросами что касается месте, идеже весь сие происходит. Если вполне подлунный мир существует нет слов мне, ведь идеже если на то пошло существую я? А кабы моя особа существую во этом мире, ведь где, на каком его месте находится мое сознание? Можно было бы сказать, думал я, что такое? круг из одной стороны существует нет слов мне, а из новый стороны моя особа существую на этом мире, равно сие прямо полюса одного смыслового магнита, да чудеса был на том, что такое? оный магнит, эту диалектическую диаду неоткуда было повесить.

Ей неоткуда было существовать!

Потому что такое? пользу кого ее существования нужен был тот, на чьем сознании возлюбленная могла бы возникнуть. А ему согласно правилам где-то но неоткуда было существовать, отчего что-нибудь что попало «где» могло зародиться всего на сознании, в целях которого легко малограмотный было иного места, нежели созданное им самим… Но идеже оно было вплоть до того, наравне создало интересах себя сие место? Само во себе? Но где?

Мне снег получи голову итак мороз по спине продирает уцелеть одному. Накинув держи рамена китель, ваш покорный слуга вышел на коридор, увидел во голубоватом сиянии светившей с окна луны поручни ведущей ниц лестницы равным образом направился ко выходу.

Распряженная пролетка стояла поблизости с дверей. Я пару раз в год по обещанию обошел вокруг, любуясь ее плавными линиями – казалось, месячный освещение придавал им дополнительное очарование. Недалеко с меня фыркнула лошадь. Я оглянулся равно увидел Чапаева – дьявол стоял поблизости лошади со щеткой во руке да расчесывал ей гриву. Подойдя для нему, автор этих строк остановился рядом. Он посмотрел держи меня. Интересно, подумал я, а когда моя особа спрошу его в отношении том, идеже находится сие его «нигде», зачем некто ответит? Ему обязательно придется ввести сие ответ само после себя, равно его месторасположение во разговоре окажется вничью никак не отличается как небо с земли моего.

– Не спится? – спросил Чапаев.

– Да, – сказал я. – Не до себе.

– Чего, пустоту до тех пор малограмотный видел?

Я понял, аюшки? одно слово «пустота» спирт называет собственно сие «нигде», которое моя особа впервинку во жизни осознал до некоторой степени минут назад.

– Нет, – ответил я. – Никогда.

– А что-нибудь ж твоя милость тогда, Петька, видел? – неподдельно спросил Чапаев.

– Давайте сменим тему, – сказал я. – Где мои рысаки?

– В конюшне, – сказал Чапаев. – А вместе с каких сие пор они твои, а малограмотный Котовского?

– Уже возле четверти часа.

Чапаев хмыкнул.

– Ты не без; Гришей поосторожней, – сказал он. – Не что-то около возлюбленный прост, на правах кажется.

– Я поуже понял, – ответил я. – Знаете, Вася Иванович, далеко не идут у меня изо головы ваши слова. Умеете ваш брат во заколдованный круг загнать.

– Верно, – сказал Чапаев, от насильственно проводя щеткой согласно спутанным конским волосам, – умею. А попозже по образу принести с пулемета…

– Но ми кажется, – сказал я, – что такое? автор этих строк равно могу.

– Попробуй.

– Хорошо, – сказал я. – Я в свой черед задам цепь вопросов по отношению местоположении.

– Задавай, задавай, – пробормотал Чапаев.

– Начнем соответственно порядку. Вот вас расчесываете лошадь. А идеже находится каста лошадь?

Чапаев посмотрел бери меня от изумлением.

– Ты что, Петька, отнюдь охренел?

– Прошу прощения?

– Вот она.

Несколько секунд моя персона молчал. К такому повороту автор всецело отнюдь не был готов. Чапаев осмотрительно покачал головой.

– Знаешь, Петька, – сказал он, – шел бы твоя милость отпустило спать.

Глупо улыбнувшись, ваш покорный слуга побрел отступать во дом. Кое-как добравшись по кровати, моя особа повалился нате нее равно стал долго забаллотировываться на на очереди кошмар, неотвратимость которого ощутил до этих пор в лестнице.

Он далеко не заставил себя бесконечно ждать. Мне стал видеться во сне синеглазый белоголовый человек, притороченный петлями ко странному креслу, похожему получай зубоврачебное. Во сне автор этих строк как на ладони знал, что-то его семья – Сердюк равным образом то, что такое? происходит со ним сейчас, вмале надлежит приключиться со мной самим. К рукам Сердюка шли разноцветные провода, подключенные для стоящей получи и распишись полу динамо-машине угрожающего вида; у меня хватило трезвости догадаться, ась? эту машину достраивает моего ум. Ручку механизмы крутили двум склоненных надо ней человека на белых халатах. Сначала они вращали ее медленно, равно лицо на кресле исключительно вздрагивал да покусывал губы, так мало-помалу их движения убыстрились, равно в области телу примотанного ко креслу одна ради разный стали пробиться волны крупной дрожи. Наконец симпатия сейчас безвыгодный на силах был молчать.

– Прекратите! – попросил он.

Но его мучители стали подвизаться единаче быстрее.

– Выключите динамо, – заорал некто сколько было сил, – выключите динамо! Динамо! Ди-на-мо!! ДИ-НА-МО!!!

0

– Следующая платформа – «Динамо», – сказал бас на динамике.

Сидящий вразрез транзитник – весть странного вида лох из рябым да круглым лицом, во грязном ватном халате да чалме со следами зеленой крови – поймал несмысленный соображение Сердюка, ранее до некоторой степени минут наведенный ему на глаза, почесал ухо, приложил пара пальца ко чалме да зычно сказал:

– Хайль Гитлер!

– Гитлер хайль, – субтильно ответил Сердюк равно отвел взгляд.

Совершенно малопонятно было, в чем дело? сие после засранец равно вследствие чего спирт ездит во метро, имея харю, не без; которой не возбраняется кататься по мнению меньшей мере во «БМВ».

Прямо надо головой человека во халате висел хвалебный плакат, возьми котором в старину было написано: «Хлеб – ваше богатство». Буквы «х» равным образом «л» были стерты, а на конце предложения был добавлен восклицательный знак. Сердюк отзывчиво вздохнул, покосился в правую сторону равно стал заглядывать книгу, лежащую бери коленях у соседа согласно лавке. Это была затрепанная брошюра, обернутая во газету, получай которой было написано шариковой ручкой: «Японский милитаризм». Видимо, брошюрка была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была желтой с старости, фрактура странным; во тексте присутствовало куча набранных курсивом японских слов.

«Социальный долг, – прочел Сердюк, – сплетается у них не без; чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную порывистость драмы. Такой кредит выражен чтобы японцев во понятиях „он“ равно „гири“, положительно далеко не ушедших уже во прошлое. „Он“ – сие „долг благодарности“ ребенка ко родителям, вассала для сюзерену, гражданина ко государству. „Гири“ – „обязанность, обязательство“, требующие с каждого человека иметь силу на согласии со его положением да местом во обществе. Это вдобавок нагрузка в соответствии с отношению для себя самому: оберегание чести да совершенства своей личности, своего имени. Должно являться готовым представить себя на жертву закачаешься псевдоним „он“ равным образом „гири“, своего рода социального, профессионального равно человеческого кодекса поведения».

Сосед, видимо, заметил, что-то Сердюк читает его книгу, да поднял ее ко самому лицу, кроме полуприкрыв ее, этак что такое? формулировка стал целиком невидимым. Сердюк закрыл глаза.

«Потому да живут нормально, – подумал он, – что такое? постоянно минута оборона обязанность помнят. А никак не бухают кроме конца, в духе у нас».

Неизвестно, сколько происходило на его голове на протекание следующих нескольких минут, но, в некоторых случаях товарник остановился держи «Пушкинской», Сердюк вышел изо вагона со сложившимся на душе желанием выпить, даже если отнюдь не выпить, а нажраться. Но сие похоть поначалу было неоформленным да неосознанным равно воспринималось на качестве смутной тоски согласно чему-то недостижимому равным образом вроде бы утерянному, а свою настоящую форму обрело токмо тогда, при случае Сердюк оказался прежде длинной батареей бронированных киосков, изо смотровых щелей которых минуя выражения глядели нате вражескую территорию одного сукна епанча кавказские лица.

Остановиться в каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, только какой-то второсортный, в духе возьми выборах. Сердюк до второго пришествия колебался, нонче отнюдь не увидел во одном изо киосков бутылку портвейна перед названием «Ливадия».

При первом взгляде сверху эту бутылку Сердюк следовательно вспомнил одно забытое утро с юности: забаррикадированный какими-то ящиками уголок умереть и безграмотный встать дворе института, свет возьми желтых листьях равным образом хохочущие однокурсники, передающие корешок другу бутылку такого но портвейна (правда, вместе с только-только непохожий этикеткой – в этом случае единаче малограмотный были поставлены точки надо «i»). Еще Сердюк вспомнил, зачем на настоящий закоулок, затаенный со всех сторон через наблюдателей, желательно было пропихиваться посредь прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным вот во всем этом был неграмотный портвейн равно далеко не решетка, а держи побудь на месте мелькнувшие на памяти равным образом отозвавшиеся печалью на середыш необозримые потенциал равно маршруты, которые заключал на себя в этом случае мир, простиравшийся закачаешься постоянно стороны округ отгороженного решеткой угла двора.

А за вслед сим воспоминанием пришла абсолютно невыносимая раздумье – в отношении том, сколько подлунная самоуправно в области себя вместе с тех пор вовсе малограмотный изменился, без затей заметить его лещадь тем углом, перед которым сие без участия всяких усилий удавалось тогда, нельзя: ни за что сейчас неграмотный прорваться посередь прутьев, никак, ну да да некуда свыше протискиваться, благодаря этому что-нибудь отрывок пустоты из-за решеткой поуже давнёшенько заполнен оцинкованными гробами со жизненным опытом.

Но когда грешно было вкусить поднебесная почти тем но углом, его, сверх сомнения, не возбраняется было различить почти тем но градусом. Сунув на амбразуру киоска деньги, Сердюк подхватил выскочившую с того места зеленую гранату, пересек улицу, сторожко прошел в ряду луж, на которых отражалось предвечернее весеннее небо, сел получи лавку в противоположность зеленого Пушкина равно зубами сорвал от бутылки пластмассовую пробку. Портвейн оказался таким а согласно правилам получи и распишись вкус, в качестве кого да прежде, равным образом сие было лишним доказательством того, что такое? реформы далеко не затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком только лишь до самой ее поверхности.

В до некоторой степени длинных глотков прикончив бутылку, Сердюк чисто кинул ее на кусты вслед гранитным бордюром. Туда двинулась интеллигентная старушка, накануне сего делавшая вид, ась? читает газету. Сердюк откинулся возьми спинку лавки.

Опьянение соответственно своей природе безлико равным образом космополитично. В наступившем от до некоторой степени минут кайфе неграмотный присутствовало ничто с того, что такое? обещала равно подразумевала кольеретка со кипарисами, античными арками равным образом яркими звездами на темно-синем небе. Никак невыгодный ощущалось, ась? портвейн левобережный, да хоть мелькнула на голове догадка, аюшки? прощай оный портвейн правобережным тож по отношению ко всему каким-нибудь молдавским, окружающий вселенная претерпел бы те но самые изменения.

А изменения из гуртом произошли, равно достаточно явственные – некто перестал появляться враждебным, равным образом шедшие мимо семя систематически превратились изо адептов мирового зла на его жертв, хоть отнюдь не догадывающихся что до том, что-то они жертвы. Еще чрез секундочку как бы сотворилось со самим мировым злом – оно в таком случае ли бог весть куда пропало, в таком случае ли без труда перестало бытовать существенным. Опьянение достигло своего блаженного зенита, бери ряд минут замерло на высшей точке, а затем рядовой фрахт пьяных мыслей поволок Сердюка взад на реальность.

Мимо Сердюка как бабка прошептала трое школьников, равным образом долетели ломающиеся голоса, динамично повторяющие обещание «базар». Их уменьшающиеся спины двигались во сторону припаркованного у тротуара японского джипа-амфибии из крупный лебедкой получай носу. Прямо по-над джипом, для второй стороне Тверской, торчал помета «Мак-Дональдса», сходный сверху янтарный выступ невидимой замковый стены. Сердюк подумал, зачем до этого времени вообще – спины уходящих школьников, внедорожник да желтая «М» получай красном фоне – чем-то напоминает картину Дейнеки «Будущие летчики». Было даже если понятно, нежели то-то и есть – определенностью дальнейшей судьбы персонажей, которая была кардинально ясна во обеих случаях. Будущие налетчики сейчас нырнули на подземельный переход, а Сердюк совершенно размышлял получи эту тему: ему вспомнился заатлантический картина «Убить Голландца» со снятым на нынешней Москве Нью-Йорком тридцатых годов – во фильме возьми стене одной изо гангстерских квартир висела размножение «Будущих летчиков», что такое? придавало фильму темную равно страшноватую многозначность.

Впрочем, относительно политике Сердюк размышлял совершенно недолго, равным образом бойко его мысли вернулись для прочитанному на подземка отрывку.

«Японцы, – подумал Сердюк, – знаменитый народ! Только позаботиться – двум атомных бомбы бери них кинули, острова отняли, а вона выжили ведь… И с чего у нас лишь только сверху Америку смотрят? На фиг нам возлюбленная весь нужна, сия Америка? Надо из-за Японией исходить – ты да я а соседи. Бог велел. И им как и со нами водиться нужно – совместно эту Америку да дожмем… И атомную бомбу им вспомним, да Беловежскую пущу…»

Каким-то неуловимым, только непротиворечивым образом сии мысли перетекли во намерение ухватить до этого времени одну. Некоторое сезон Сердюк размышлял, сколько купить. Портвейна значительнее малограмотный хотелось. После игривого левобережного адажио уместным казалось долгое спокойное умеренно – желательно отчего-то простого равным образом безбрежного, как бы океан изо «Клуба путешествий» либо пшеничное нива из акции, возьми которую Сердюк обменял личный ваучер. Несколько минут подумав, спирт решил взять хоть голландского спирта, равным образом исключительно по части дороге ко ларьку понял, что-нибудь остановил получи и распишись нем особенный коллекция по причине вспомнившегося фильма.

Но это, конечно, было неважно. Вернувшись получай ту а лавку, дьявол открыл бутылку, налил половину пластмассового стаканчика, выпил и, ловя обожженным ртом воздух, разорвал газету, на которую был завернут приобретенный получи и распишись закуску гамбургер. На штифты ему попалась странная зерцало – румяный цветик-семицветик со несимметричными лепестками, вовлеченный во овал. Под эмблемой было объявление:

«Московское отдел японской фирмы „Тайра инкорпорейтед“ производит сверток сотрудников в конкурсной основе. Необходимо познание английского языка равным образом знания работы не без; компьютером».

Сердюк покрутил головой. На одну секунду ему показалось, что-то рядышком от сим объявлением напечатано другое, украшенное похожим знаком. Он любовно осмотрел газетный акьяб равно понял, на нежели дело. Действительно, овалов было двушник – рядышком вместе с окруженным линией цветком было бугель лука, дыбящийся из-под хлебной корки борт посеревшей мертвой плоти со следами ножа равно пунцовый развод кетчупа. Сердюк от удовлетворением отметил, сколько неравные пласты реальности ранее начали смешиваться, скрупулезно выдрал анонс изо газеты, слизнул со него небольшую толику кетчупа, сложил сам-друг да спрятал на карман.

Дальше всё-таки было по образу обычно.

Проснулся Сердюк с тошноты равно серого утреннего света. Главным раздражителем был, конечно, освещение – наравне всегда, казалось, сколько ко нему к дезинфекции подмешана хлорка. Оглядевшись, Сердюк понял, который находится у себя дома, а за день до вечером, объединение всей видимости, были краски (кто именно, дьявол отнюдь не помнил). С трудом встав от пола, возлюбленный снял заляпанные грязью куртку равно шапку, вышел на дромос равным образом повесил их получи и распишись крючок. После сего ему пришла на голову мысль, что такое? во холодильнике может предстать пивко – изрядно однова во жизни такое впрямь случалось. Но рано или поздно давно холодильника оставалось просто-напросто до некоторой степени метров, сверху стене зазвонил телефон. Сердюк снял трубку равным образом попытался сообщить «алло», хотя даже если желание разговорить была связанна со такими страданиями, что такое? на смену сего спирт простонал на нее самую малость может статься «ох-е-е-е».

– Охае дзеймас, – оптимистично повторила трубка. – Господин Сердюк?

– Да, – сказал Сердюк.

– Здравствуйте. Меня зовут Ода Нобунага, равно ваш покорнейший слуга имел беседу от вами прожитое вечером. Точнее, нынче ночью. Вы были этак любезны, почто нанесли ми звонок.

– Да, – сказал Сердюк, свободной рукой хватаясь вслед голову.

– Я обсудил ваше суждение от господином Есицунэ Кавабатой, да дьявол выпивши встретить вам ноне со целью беседа на три часа дня.

Голос на трубке был незнакомым. Сразу сделалось ясно, сколько сие иностранец, – и так акцента безвыгодный чувствовалось совершенно, собеседователь делал паузы, чисто перебирая целый частный лексикон на поисках подходящего слова.

– Весьма благодарен, – сказал Сердюк. – А какое предложение?

– Которое ваша сестра вчерашний день сделали. Или сегодня, когда точно.

– А-а! – сказал Сердюк, – а-а-а!

– Запишите адрес, – сказал Ода Нобунага.

– Сейчас, – сказал Сердюк, – секунду. Ручку возьму.

– А отчего у вы блокнота от ручкой около телефона нет? – из явным раздражением во голосе спросил Нобунага. – Деловому человеку должно иметь.

– Записываю.

– Метро «Нагорная», появление направо, разом хорош стойкий забор. Там хорошенького понемножку дом. Вход кайфовый дворе. Точный ячейка – Пятихлебный переулок, здание пять. Там хорошенького понемножку это… Табличка.

– Спасибо.

– У меня все. Как говорится, саенара, – сказал Нобунага равно повесил трубку.

Пива во холодильнике малограмотный оказалось.

Поднявшись со станции «Нагорная» в геликоид поместья прежде по назначенного срока, Сердюк моментально но увидел окованный облупленной жестью забор, же неграмотный поверил, ась? сие оный самый, что до котором говорил патрон Нобунага, – через силу ужак таковой городьба был неказист равным образом грязен. Некоторое сезон дьявол ходил соответственно окрестностям равным образом останавливал редких прохожих, спрашивая, идеже Пятихлебный переулок. Никто, похоже, сего безвыгодный знал, а может, безграмотный говорил: попадались Сердюку во основном шаг за шаг плетущиеся неизвестно куда старухи во темном.

Места около были дикие, не отличить в заросшие бурьяном остатки разбомбленного во далеком прошлом индустриального района. Из травы изредка торчало ржавое железо, было числа простора да неба, а получи и распишись горизонте чернела пластина леса. Но вопреки получай сии банальные черты, площадь был адски необычный. Стоило обозреть получи запад, туда, идеже зеленел забор, равным образом предварительно глазами открывалась обычная городская панорама. Но стоило отнестись для восток, да во луг зрения по головке не гладили всего-навсего огромное голое поле, по-над которым торчало серия похожих получи и распишись виселицы фонарей – чисто Сердюк попал стоймя получай секретную границу посередь постиндустриальной Россией равным образом изначальной Русью.

Район был отнюдь не изо тех, идеже серьезные иностранные конторы открывают домашние офисы, равно Сердюк решил, в чем дело? сие ничуть стопка фирмочка, идеже работает ряд безграмотный приспособленных для жизни японцев (почему-то ему вспомнились сельчане с «Семи самураев»). Стало ясно, с какой радости они проявили для его пьяному звонку экий интерес, да Сердюк даже если ощутил приливчик сочувствия да теплоты для сим недалеким людям, никак не сумевшим, наравне равно он, сподручно разместиться на жизни – равно уж, конечно, мучившие его всю поди мысли насчёт том, ась? желательно было как ни говорите побриться, пропали.

Под воссоздание господина Тайра «там хорошенького понемножку дом» подходило до некоторой степени десятков зданий на степь видимости. Сердюк что-то решил, который ему нужна серая восьмиэтажка со стеклянным гастрономом в первом этаже. И действительно, походив минуты три по мнению ее двору, возлюбленный заметил держи стене латунный квадратик не без; надписью «ТОРГОВЫЙ ДОМ ТАЙРА» равным образом крошечную кнопку звонка, не без; первого взгляда незаметную промежду неровностей стены. Примерно во метре с таблички получи огромных петлях висела грубая железная дверь, крашенная зеленой краской. Сердюк растеряно поглядел за сторонам. Кроме этой двери, табличка могла иметь отношение неужто почто для чугунному люку во асфальте. Дождавшись, когда-когда пора покажут помимо двух минут три, Сердюк позвонил.

Дверь открылась одновременно же. За ней стоял верный здоровяк на камуфляже, из черной резиновой палкой во руках. Сердюк кивнул ему, открыл было рот, ради истолковать причину своего визита, правда где-то равным образом измерение от открытым ртом.

За дверью был малый вестибюль, во котором стояли верстак со телефоном равно стул, а получи стене сего вестибюля было огромное рельеф вместе с изображением уходящего на бескрайность коридора. Вглядевшись на сие сузани в духе следует, Сердюк понял, что такое? сие никакое безвыгодный панно, а истовый коридор, начинающийся вслед за стеклянной дверью. Коридор был куда странным – со висящими в стенах фонарями, чрез тонкую рисовую бумагу которых просвечивали дрожащие огоньки, равным образом полом, посыпанным толстым слоем желтого песка, через которого, одна ко одной, лежали узкие циновки изо расщепленного бамбука, соединяясь во черт знает что кажется ковровой дорожки. На фонарях ярко-красной краской был нарисован оный а знак, почто равным образом сверху объявлении на газете, – огонек из четырьмя ромбическими лепестками (боковые были длинней), заключенными во овал. Вел предбанник неграмотный во бесконечность, как бы показалось сначала, а прямо-таки пластично (Сердюк главный раз в год по обещанию видел такую планировку во московском доме) поворачивал вправо, да его результат оставался невидимым.

– Чего надо? – нарушил тишину охранник.

– У меня саммит из господином Кавабатой, – возвратясь на себя, сказал Сердюк, – на три часа.

– А. Ну где-то заходите скорее. А ведь они невыгодный любят, когда-никогда калитка открыта подолгу.

Сердюк шагнул внутрь, да охранник, закрыв дверь, повернул похожую для рот рукоять массивного замка.

– Разувайтесь, пожалуйста, – сказал он. – Вон гэта.

– Что? – никак не понял Сердюк.

– Гэта. Ну, тапки ихние. Внутри исключительно на них ходят. Порядок такой.

Сердюк увидел нате полу мало-мальски парок деревянной обуви, для поверхность беда громоздкой да неудобной, – сие было как бы по-видимому высокой оковы не без; раздваивающейся веревочной лямкой, вдобавок одеть такую колодку дозволяется было лишь в босую ногу, ибо что-нибудь ремень вдевалась посредь большим да средним пальцами ноги. У него мелькнула мысль, что-нибудь недельщик шутит, хотя симпатия заметил на углу небольшую толику дымка черных лаковых туфель, с которых торчали носки. Сев держи невысокую лавку, симпатия принялся разуваться. Когда порядок была закончена, некто поднялся равно отметил, что-то гэта сделали его сантиметров сверху чирик выше.

– Теперь можно? – спросил он.

– Можно. Берите кровоподтек равным образом будущий по мнению коридору. Комната стриптиз три.

– Зачем фонарь? – удивился Сердюк.

– Принято так, – сказал охранник, снимая со стены сам по части себе изо фонарей да протягивая его Сердюку. – Вы опять-таки галстучек также отнюдь не через холода носите.

Сердюк, со временем многолетнего перерыва повязавший сим на ране галстук, эврика таковой суждение будет убедительным. К тому а ему беда желательно приехать в середку фонаря, дай тебе выяснить, истовый вслед за тем огонек либо — либо нет.

– Комната штукенция три, – повторил охранник, – всего цифры после этого японские. Это идеже три черточки одна надо другой. Ну, знаете – вроде триграмма «небо».

– А, – сказал Сердюк, – понял.

– И ни на коем случае далеко не стучите. Просто если позволите понять, сколько ваша сестра вслед за дверью, – кашляните со временем иначе скажите что-нибудь. И ждите, аюшки? вы скажут.

По-журавлиному на высокой ноте поднимая циркули да держа фара на вытянутой руке, Сердюк уходите вперед. Идти было бог неудобно, циновки раздраженно скрипели по-под ногами, равным образом Сердюк даже если покраснел, представив себе, вроде стояк вполголоса смеется, смотря ему вслед. За плавным поворотом оказалась небольшая полутемная зала из черными балками около потолком. Сначала Сердюк далеко не увидел округ никаких дверей, а в дальнейшем понял, ась? высокие стенные панели да принимать двери, которые сдвигаются вбок. На одной изо сих панелей висел листочек бумаги. Сердюк поднес для нему фонарь, увидел три нарисованные тушью черточки да понял, что-то сие да принимать горница комната три.

Из-за двери доносилась тихая музыка. Играл неизвестно какой струнный снаряд – тембр звуков был необычным, а мелодия, построенная получай странных и, вроде чего-то показалось Сердюку, древних созвучиях, была печальной равным образом протяжной. Сердюк кашлянул. Никакого ответа через стены безвыгодный последовало. Он кашлянул вновь раз, громче, равно подумал, в чем дело? кабы ему придется бухать до этих пор раз, в таком случае его, скорешенько всего, вырвет.

– Войдите, – сказал глас по вине двери.

Сердюк двинул перегородку влево, равным образом увидел комнату, настил которой был застелен простыми темными циновками. В углу комнаты, поджав по-под себя ноги, сидел держи россыпи разноцветных подушечек голоногий куверта во темном костюме. Он играл для странном инструменте, похожем в длинную лютню из небольшим резонатором, равным образом возьми пришествие Сердюка безвыгодный отреагировал никак. Его личико горестно было наречь монголоидным – правильнее во его чертах было как бы южное (мысли Сердюка хоть проехались по мнению в полном смысле слова конкретному маршруту – дьявол вспомнил в рассуждении своей прошлогодней поездке во Ростов-на-Дону). На полу комнаты стояли одноконфорочная электрическая плитка от объемистой кастрюлей равно вороной обтекаемый факс, кабель через которого уходили на дыру во стене. Сердюк вошел во комнату, поставил лантерна возьми секс да закрыл вслед лицом дверь.

Человек на костюме концевой единовременно тронул струну, поднял на-гора воспаленные глаза, провожая невозвратно уходящую изо решетка ноту, равным образом скрупулезно положил близкий прибор бери пол. Его движения были медленными равным образом беда бережными, словно бы симпатия боялся плюнуть в лицо неловким либо резким жестом кого-то присутствующего во комнате, а невидимого Сердюку. Вынув с нагрудного кармана пиджака платок, спирт смахнул вместе с очи мокрота равно повернулся ко Сердюку. Некоторое времена они смотрели побратанец для друга.

– Здравствуйте. Моя подпись Сердюк.

– Кавабата, – сказал человек.

Он вскочил в ноги, бегом подошел ко Сердюку да взял его вслед за руку. Его длань была холодной равно сухой.

– Прошу вас, – сказал дьявол равным образом точно потащил Сердюка для россыпи подушек. – Садитесь. Прошу вас, садитесь.

Сердюк сел.

– Я… – начал было он, хотя Кавабата перебил:

– Ничего неграмотный хочу слышать. У нас во Японии снедать традиция, аспидски древняя традиция, которая давно этих пор жива, – ежели для вас во дворец входит особа со фонарем на руках, а получай ногах у него гэта, сие значит, что такое? для улице воробьиная ночь равным образом непогода, равно первое, сколько вам должны сделать, сие залить ему подогретого сакэ.

С этими словами Кавабата выдернул изо кастрюли толстую бутылку от коротким горлышком. Она была закрыта герметичной пробкой, а для горлышку была привязана длинная нить, вслед которую Кавабата ее равно достал. Откуда-то появились двушник маленьких фарфоровых стаканчика из неприличными рисунками – нате них красавицы вместе с наигранно высокими бровями хитроумно отдавались серьезного вида мужчинам во маленьких синих шапочках. Кавабата наполнил их впредь до краев.

– Прошу, – сказал дьявол да протянул Сердюку единолично с стаканчиков.

Сердюк опрокинул предмет во рот. Жидкость более только напоминала водку, разбавленную рисовым отваром. Кроме того, симпатия была горячей – возможно, объединение этой причине Сердюка вырвало непосредственно бери циновки вмиг а за того, что симпатия ее проглотил. Охватившие его половые органы да вражда для себя были такими, почто симпатия без затей взял равно закрыл глаза.

– О, – приветливо сказал Кавабата, – для улице, подобает быть, настоящая буря.

Он хлопнул на ладоши.

Сердюк приоткрыл глаза. В комнате появилось двум девушки, одетые ахти очень может быть сверху женщин, изображенных нате стаканах. Больше того, у них были такие но высокие брови – приглядевшись, Сердюк понял, что-нибудь они нарисованы тушью держи лбу. Словом, равенство было таким полным, который мысли Сердюка безвыгодный приняли вольного оборота токмо по поводу пережитого порядочно секунд отворотти-поворотти позора. Девушки бойко свернули испачканные циновки, постелили нате их площадь свежие равно исчезли вслед за дверью – однако неграмотный после той, посредством которую вошел Сердюк, а вслед другой; оказалось, аюшки? до данный поры одна стенная плита сдвигается на сторону.

– Прошу, – сказал Кавабата.

Сердюк поднял взгляд. Японец протягивал ему свежий стаканчик сакэ. Сердюк вот жалость улыбнулся равно пожал плечами.

– На сей раз, – сказал Кавабата, – весь достаточно хорошо.

Сердюк выпил. Действительно, возьми сей крат весь вышло `иначе – сакэ нерезко проскользнуло вглубь равно исцеляющим теплом растеклось за телу.

– Понимаете, во нежели дело, – сказал он, – я…

– Сперва сызнова одну, – сказал Кавабата.

На полу звякнул факс, да с него полез непроницаемо устиланный иероглифами акьяб бумаги. Кавабата дождался, при случае папирус остановится, вырвал листок с механизмы равно погрузился во его изучение, абсолютно забыв для Сердюка.

Сердюк огляделся до сторонам. Стены комнаты были обшиты одинаковыми деревянными панелями, равным образом теперь, в некоторых случаях сакэ сняло последствия вчерашнего приступа ностальгии, каждая изо них стала выглядеть дверью, ведущей во неизвестное. Впрочем, одна изо панелей, в которой висела гравюра, дверью неприкрыто далеко не была.

Как равно однако на офисе господина Кавабаты, тезис была странной. Она представляла с лица немалый створка бумаги, на центре которого прогрессивно что бы сгущалась картинка, состоящая с спустя рукава намеченных, хотя точных линий. Она изображала нагого мужчину (его личность была чрезвычайно стилизована, только в отношении том, ась? сие мужчина, дозволено было срубить соответственно реалистично воспроизведенному половому органу), стоящего сверху краю обрыва. На шее сильный пол висело порядочно тяжелых разнокалиберных гирь, на руках было сообразно мечу; его тараньки были завязаны белой тряпкой, а перед ногами начинался строгий обрыв. Было пока что изрядно мелких деталей – садящееся на хмарь солнце, пернатые во небе равно кров далекой пагоды, но, вопреки бери сии романтические отступления, главным, почто оставалось во душе через взгляда получи гравюру, была безысходность.

– Это выше- общенациональный иконописец Акэти Мицухидэ, – сказал Кавабата, – оный самый, сколько отравился на днях рыбой фугу. Как бы вас определили тему этой гравюры?

Глаза Сердюка скользнули по мнению изображенному в рисунке человеку, поднявшись через оголенного члена ко висящим бери грудь гирям.

– Ну да, конечно, – сказал возлюбленный паче чаяния чтобы себя. – Он равным образом гири. То вкушать «он» да «гири».

Кавабата хлопнул на ладоши равно рассмеялся.

– Еще сакэ, – сказал он.

– Вы знаете, – ответил Сердюк, – моя особа бы из удовольствием, но, может быть, раньше как ни говорите интервью? Я ахнуть никак не успеешь пьянею.

– Интервью уж закончилось, – сказал Кавабата, наливая на стаканчики. – Видите ли, на нежели дело, – наша товарищество существует жуть давно, приблизительно давно, что, разве аз многогрешный скажу вам, вы, боюсь, неграмотный поверите. Главное в целях нас – сие традиции. К нам, коли позволите ми чертыхнуться фигурально, дозволено попасть исключительно помощью весть узкую дверь, равным образом ваша сестра лишь только сколько сделали чрез нее командирский шаг. Поздравляю.

– Какая дверь? – спросил Сердюк.

Кавабата указал получай гравюру.

– Вот эта, – сказал он. – Единственная, которая ведет во «Тайра инкорпорейтед».

– Не ахти понимаю, – сказал Сердюк. – Насколько аз многогрешный себя представляю, ваша милость занимаетесь торговлей, равным образом ради вас…

Кавабата поднял ладонь.

– Я почасту со ужасом замечаю, – сказал он, – ась? пол-России успело усвоить отвратительным западным прагматизмом. Конечно, моя особа никак не имею на виду вас, так у меня очищать постоянно начала интересах таких слов.

– А аюшки? плохого на прагматизме? – спросил Сердюк.

– В древние времена, – сказал Кавабата, – во нашей стране чиновников назначали нате важные посты задним числом экзаменов, получи и распишись которых они писали сочинения касательно прекрасном. И сие был адски прозорливый норма – чай даже если единица понимает во том, в чем дело? неохватно повыше всех сих бюрократических манипуляций, так быстро от ними-то возлюбленный кроме сомнения справится. Если ваш смысл от быстротой молнии проник во тайну зашифрованной во рисунке древней аллегории, так может ли быть интересах вы составят какую-нибудь проблему всё-таки сии прайс-листы равным образом накладные? Никогда. Больше того, со временем вашего ответа моя персона почту вслед за целомудренность пьяный со вами. Прошу вас, безвыгодный отказывайтесь.

Выпив сызнова одну, Сердюк вдруг ради себя провалился во вспоминание в отношении вчерашнем дне – оказывается, со Пушкинской площади дьявол поехал получай Чистые Пруды. Правда, было безвыгодный весть ясно, зачем, – во памяти остался всего девташлар Грибоедову, внушительный лещадь каким-то странным ракурсом, можно подумать дьявол смотрел получи и распишись него из-под лавки.

– Да, – задумчиво сказал Кавабата, – а ведь, во сущности, нынешний иллюстрация страшен. От животных нас отличают исключительно те взгляды да ритуалы, по отношению которых наш брат будь по-вашему наперсник не без; другом. Нарушить их – хуже, нежели умереть, поелику что такое? только лишь они отделяют нас с бездны хаоса, начинающейся стойком у наших ног, – если, конечно, сместить повязку вместе с глаз.

Он указал пальцем возьми гравюру.

– Но у нас во Японии очищать равным образом такая повелось – кое-когда нате повремени переставать по-серьезному в середине себя с всех традиций, отрекаться, что говорят, через Будды равным образом Мары, с целью услышать несказанный проба реальности. И сия мгновение когда рождает удивительные творения искусства…

Кавабата до этот поры раз в год по обещанию посмотрел получи и распишись человека от мечами, стоящего надо обрывом, да вздохнул.

– Да, – сказал Сердюк. – У нас без дальних разговоров также такая жизнь, ась? личность ото просто-напросто отступается. А традиции… Ну как, кое-кто ходят вот всякие затем церкви, да во основном человек, конечно, посмотрит телевизор, а дальше что касается деньгах думает.

Он почувствовал, что-нибудь усиленно опустил планку разговора, равно необходимо экстренно сообщить что-нибудь умное.

– Наверно, – продолжил он, протягивая Кавабате незанятый стакан, – сие происходит потому, что-нибудь по мнению своей природе расейский засранец безвыгодный склонен для метафизическому поиску равно довольствуется тем замешанным бери алкоголизме безбожием, которое, разве справедливо сказать, да убирать наша главная завещание традиция.

Кавабата налил Сердюку да себе.

– Здесь ваш покорный слуга позволю себя малограмотный радикально условиться вместе с вами, – сказал он. – И смотри почему. Недавно мы приобрел интересах нашей коллекции русского религиозного искусства…

– Вы собираете? – спросил Сердюк.

– Да, – сказал Кавабата, вставая вместе с пола равно шествуя для одному изо стеллажей. – Это также сам изо принципов нашей фирмы. Мы вечно стараемся протереться в глубине во душу того народа, не без; которым ведем дела. Дело тогда неграмотный во том, что-то автор хотим извлечь по причине этому какую-то дополнительную прибыль, поняв… Как сие по-русски? Ментальность, да?

Сердюк кивнул.

– Нет, – продолжал Кавабата, открывая какую-то большую папку. – Дело в этом месте вернее во желании возвысить по искусства инда самую далекую ото него деятельность. Понимаете ли, буде вас продаете партию пулеметов, где-то сказать, на пустоту, с которой вы для ностро поступают невесть равно как заработанные деньги, ведь ваш брат скудно нежели отличаетесь ото кассового аппарата. Но коли вам продаете ту но партию пулеметов людям, оборона которых вас известно, зачем первый попавшийся раз, эпизодически они убивают других, они должны исповедоваться хуй тремя ипостасями создателя сего мира, так безыскусный вредительство продажи возвышается предварительно искусства равным образом приобретает ничуть другое качество. Не про них, конечно, – ради вас. Вы на гармонии, вам на единстве со вселенной, на которой ваш брат действуете, да ваша рукоприкладство почти контрактом приобретает такого типа а экзистенциальный статус… Я чисто говорю сие по-русски?

Сердюк кивнул.

– Такой а экзистенциальный статус, какой-никакой имеют свет солнца, моряцкий сейша alias вариация травинки почти ветром… О нежели сие моя особа говорил вначале?

– О вашей коллекции.

– А, начинай да. Вот, далеко не благоугодно ли взглянуть?

Он протянул Сердюку внушительный лист, выстланный тонким слоем защитной кальки.

– Только прошу вас, осторожнее.

Сердюк взял пластина на руки. Это был обрубок пыльного сероватого картона, клеймящий за всему, конец старого. На нем черной краской чрез дубовый шаблон было подозрительно отпечатано речь «Бог».

– Что это?

– Это москвитянка концептуальная изображение азы века, – сказал Кавабата. – Работа Давида Бурлюка. Слышали оборона такого?

– Что-то слышал.

– Он, во вкусе ни странно, безграмотный ужас известный во России, – сказал Кавабата. – Но сие невыгодный важно. Вы исключительно вглядитесь!

Сердюк покамест крат посмотрел нате лист. Буквы были рассечены белыми линиями, оставшимися, видимо, с скреплявших прописная истина полосок бумаги. Слово было напечатано грубо, равно кругом него застыли пятна гости – до сей времени купно чудеса да и только напоминало печать сапога.

Сердюк поймал зырк Кавабаты да протянул вещь слыхать «Да-ааа».

– Сколько в этом месте смыслов, – продолжал Кавабата. – Подождите, молчите – аз многогрешный попробую высказать что до том, который вижу сам, а неравно упущу что-нибудь, ваша милость добавите. Хорошо?

Сердюк кивнул.

– Во-первых, – сказал Кавабата, – самовластно действительно того, что-нибудь речь «Бог» напечатано насквозь трафарет. Именно приближенно оно равно проникает во уяснение человека во детстве – как бы штампованный отпечаток, этакий же, вроде равно на мириадах других умов. Причем на этом месте многое зависит с поверхности, получай которую оно ложится, – неравно папирус неровная равно шероховатая, в таком случае знак бери ней полноте нечетким, а ежели после поуже снедать какие-то отдельные люди слова, ведь аж малограмотный ясно, в чем дело? то есть останется сверху бумаге во итоге. Поэтому равно говорят, в чем дело? Бог у каждого свой. Кроме того, поглядите получи великолепную цинизм сих букв – их углы нетрудно царапают взгляд. Трудно поверить, почто кому-то может подойти во голову, примерно сие трехбуквенное дисфемизм равным образом снедать причина вечной любви равно милости, сияние которых делает житьё-бытьё во этом мире долею возможной. Но, со другой породы стороны, оный отпечаток, значительнее только сходный нате тавро, которым метят скот, равно вкушать в таком случае единственное, получи и распишись зачем остается предвкушать человеку во жизни. Согласны?

– Да, – сказал Сердюк.

– Но разве бы совершенно ограничивалось всего-навсего этим, в таком случае во работе, которую ваша милость получайте во руках, далеко не было бы ни плошки особенно выдающегося – поголовно спектр сих идей допускается повстречать получай кому всего-навсего не лень атеистической лекции во сельском клубе. Но тогда убирать одна четвертушка деталь, которая делает эту икону всерьёз гениальной, которая ставит ее – мы невыгодный боюсь сих слов – сверх «Троицы» Рублева. Вы, конечно, понимаете, относительно нежели пишущий эти строки говорю, но, прошу вас, гоните ми изречь сие самому.

Кавабата есть торжественную паузу.

– Я, конечно, имею на виду полоски пустоты, оставшиеся ото трафарета. Их малограмотный составило бы труда закрасить, же между тем каста служба никак не была бы тем, нежели возлюбленная является сейчас. Именно так. Человек начинает глазеть нате сие слово, ото видимости смысла переходит ко видимой форме равным образом глядишь замечает пустоты, которые далеко не заполнены ничем, – равным образом там-то, во этом нигде, только лишь равно дозволено повстречать то, бери что-то тщатся назвать сии огромные уродливые буквы, отчего который обещание «Бог» указывает получи и распишись то, возьми что-нибудь назвать нельзя. Это с по части Экхарту, или… Впрочем, отнюдь не важно. Много кто такой пытался произносить об этом словами. Хотя бы Лао-цзы. Помните – для коло да спицы? Или для сосуд, стоимость которого определяется исключительно его внутренней пустотой? А когда моя особа скажу, зачем что попало термин – такого склада а потир равным образом до этого времени зависит ото того, сколечко пустоты оно может вместить? Неужели ваша сестра станете спорить?

– Нет, – сказал Сердюк.

Кавабата утер со лба лекарство благородного пота.

– Теперь поглядите единаче крата бери эту гравюру сверху стене, – сказал он.

– Да, – сказал Сердюк.

– Видите, как бы симпатия построена? Сегмент реальности, идеже помещаются «он» равно «гири», расположен на самом центре, а округ него – пустота, с которой дьявол возникает равным образом во которую спирт уходит. Мы во Японии никак не беспокоим Вселенную ненужными мыслями соответственно поводу причины ее возникновения. Мы невыгодный обременяем Бога понятием «Бог». Но, вопреки сверху это, шуньята держи гравюре – та а самая, которую вас видите нате иконе Бурлюка. Не да ли, значимое совпадение?

– Конечно, – протягивая незначащий стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.

– Но вас никак не найдете этой пустоты во западной религиозной живописи, – наливая, сказал Кавабата. – Там постоянно заполнено материальными объектами – какими-то портьерами, складками, тазиками вместе с кровью равно уже Бог знает чем. Уникальное виденье реальности, отраженное на сих двух произведениях искусства, объединяет только лишь нас из вами. Поэтому автор считаю, что-то то, сколько ничего не поделаешь России в самом деле, – сие алхимический обрученье от Востоком.

– Честное слово, – сказал Сердюк, – в канун повечеру вроде разок об этом…

– Именно вместе с Востоком, – перебил Кавабата, – а безграмотный из Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та но пустота, в чем дело? равным образом во глубине японской. И особенно изо этой пустоты равно возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье.

Кавабата выпил за вслед Сердюком равно покрутил на руке пустую бутылку.

– Да, – сказал он, – достоинство сосуда, конечно, во пустоте. Однако важность сего сосуда во последние малость минут до перебора выросла. Нарушается балансовый отчёт в среде ценностью равным образом отсутствием ценности, а сие нестерпимо. Самое страшное – сие если пропадает баланс.

– Да, – сказал Сердюк. – Точно. А что, более нет?

– Можем сходить, – ответил Кавабата да поглядел возьми часы. – Правда, сокер пропустим…

– Вы увлекаетесь?

– Болею после «Динамо», – сказал Кавабата равным образом аспидски по-дружески подмигнул.

В потертой куртке от капюшоном да резиновых сапогах Кавабата тотально потерял тождество не без; японцем. Теперь некто решительно стал похож бери человека, приехавшего изо Ростова-на-Дону – притом мелькали даже если догадки, дьявол именно, да догадки сии были мрачны.

Впрочем, Сердюк давнёшенько знал, что такое? значительная иностранцев, встречающихся в московских улицах, получи и распишись самом деле никакие невыгодный иностранцы, а так, мелкая торговая шантрапа, укравшая маленечко денег да отоварившаяся на магазине «Калинка-Стокман». Настоящие иностранцы, которых во Москве развелось невероятное количество, во целях безопасности ранее бездна полет одевались так, дай тебе вничью малограмотный трюфеля выкидывать ото обычных прохожих. Представление в рассуждении том, на правах выглядит общепринятый московский прохожий, большая их пакет получала, понятное дело, с передач Си-Эн-Эн. А Си-Эн-Эн, стараясь проявить москвичей, бредущих вслед за призраком демократии за выжженной пустыне реформ, на девяноста случаях изо ста давало крупные ожидание переодетых москвичами сотрудников американского посольства, потому выглядели они куда как натуральнее переодетых иностранцами москвичей. Так что, невзирая получи соответствие Кавабаты вместе с приезжим с Ростова – а точнее, собственно по причине этому сходству равно особенно тому, в чем дело? симпатия никак не особенно походил получи и распишись японца лицом, – приёмом делалось ясно, в чем дело? сие чистокровный японец, сочетавшийся браком сверху одну секунду изо своего офиса во московский сумрак.

Кроме того, Кавабата вел Сердюка одним изо тех маршрутов, которыми пользуются токмо иностранцы, – нырял на темные проходные дворы, сквозные подъезды равным образом дыры во проволочных заборах, в такой мере который Сердюк вследствие небольшую толику минут всецело потерял ориентацию да умереть и безграмотный встать по всем статьям стал надеяться сверху своего стремительного спутника. Довольно резво они вышли для темную кривую улицу, идеже стояло мало-мальски ларьков, да Сердюк понял, почто они прибыли для месту назначения.

– Что будем брать? – спросил Сердюк.

– Я думаю, литр сакэ, – сказал Кавабата. – Будет во самый раз. Ну да чего-нибудь изо еды.

– Сакэ? – удивленно спросил Сердюк. – Разве тутовник очищать сакэ?

– Тут как бы в один из дней есть, – сказал Кавабата. – В Москве только три палатки, идеже позволяется позаимствовать нормальное сакэ. Почему, по-вашему, ты да я тогда контора сделали?

«Шутит», – подумал Сердюк равным образом поглядел в витрину. Набор был самым обычным, из-за исключением того, ась? середь бутылок стояли ряд незнакомого вида литрух со этикетками, кучно покрытыми иероглифами.

– Черного сакэ, – сказал Кавабата во выточка ларька. – Две. Да.

Сердюк получил одну бутылку равным образом сунул ее во карман. Другую оставил у себя Кавабата.

– Теперь до этих пор одно дело, – сказал Кавабата, – нимало ненадолго.

Они идем повдоль силуэт ларьков равным образом быстро оказались рядом небольшого жестяного павильона из дверью, усеянной дырами – малограмотный в таком случае через пуль, отнюдь не так через гвоздей, малограмотный то, по образу сие большей частью бывает, ото того да другого вместе. Оба окна павильона были забраны традиционными декоративными решетками, состоящими с согнутого веером прута на нижнем углу да расходящихся с него кайфовый безвыездно стороны ржавых лучей. Над дверью висела фикция со словами «Товары для всегда руки».

Внутри дянь выглядел круглым счетом же, наравне выглядят по сию пору подобные павильоны, – получи полках стояли банки от эмалью равным образом олифой, висели образцы кафельных плиток, обособленный залавок был завален сверкающими сейфовыми замками разных моделей. Но на углу, получи перевернутой пластмассовой ванне, стояло бог знает что такое, зачем Сердюк сроду заранее безграмотный видел.

Это была черная кираса, сверкающая лаком да мелкими золотыми инкрустациями. Рядом из ней лежал четырехрогий шлем, кончающийся амфитеатром закрывающих шею пластин, равным образом покрытых черным лаком. А сверху лбу шлема сверкала серебряная пятиконечная звезда.

На стене неподалёку кирасы висело сколько-нибудь разной длины мечей да великоватый симметричный лук.

Пока Сердюк разглядывал цельный нынешний арсенал, Кавабата углубился на спокойный диалог со продавцом. Говорили они, кажется, по отношению каких-то стрелах. Потом Кавабата попросил стащить со стены длительный ятаган на украшенных белыми ромбами ножнах. Вытянув его частично с ножен, возлюбленный ногтем попробовал острие (Сердюк заметил, ась? Кавабата обращается со мечом бог рассудительно и, инда проверяя острие, старается малограмотный поцеловаться лезвия пальцами). Сердюку показалось, который Кавабата полностью забыл относительно его существовании, равно дьявол решился в рассуждении себя напомнить.

– Скажите, – обратился спирт ко Кавабате, – а что-нибудь может занимать место каста пульсар держи шлеме? Я полагаю, сие какой-то символ?

– О да, – сказал Кавабата. – Символ, да ужас древний. Это одна с эмблем Ордена Октябрьской Звезды.

Сердюк хмыкнул.

– Что после орден? – спросил он. – Давали дояркам древности?

Кавабата посмотрел нате него долгим взглядом, равно пристанище его рта приподнялся во ответной усмешке.

– Нет, – сказал он. – Этот общество никому отродясь невыгодный давали. Просто отдельные люди сыны Земли нечаянно понимали, что-нибудь поуже могут его носить. Еще точнее, спокон века могли.

– А следовать сколько симпатия полагается?

– Нет шиш такого, вслед зачем симпатия был в силах бы полагаться.

– Бывают а получи свете идиоты, – от чувством сказал Сердюк.

Кавабата прямо задвинул регалии во ножны. В воздухе в один миг сгустилась неловкость.

– А вас шутник, – сказал Сердюк, слепо стараясь ее загладить. – Еще бы сказали – орденок трудового красного знамени.

– Про экой разряд ваш покорнейший слуга безграмотный слышал, – сказал Кавабата. – Орден желтого флага истинно существует, да сие отнюдь с новый области. И вследствие этого ваш брат считаете, что-нибудь мы шутник? Я иногда шучу. А если шучу, предупреждаю об этом тихим смехом.

– Простите, коли мы сказал в некоторой степени никак не то, – сказал Сердюк. – Я не мудрствуя лукаво пьян.

Кавабата пожал плечами да отдал акинак продавцу.

– Будете брать? – спросил продавец.

– Не этот, – сказал Кавабата. – Заверните иди сверху все четверик стороны тот, малый.

Пока Кавабата расплачивался, Сердюк вышел получи улицу. У него было отвратительное чувство, что-нибудь некто нашел какую-то непоправимую глупость, но, поглядев сколько-нибудь раз в год по обещанию для небо, во котором сейчас были видны влажные весенние звезды, симпатия успокоился. Потом ему нате зеницы опять двадцать пять попались растопыренные прутья-лучи из решеток возьми окнах, да симпатия не без; грустью подумал, зачем Россия, во сущности, в свой черед местность восходящего солнца – хоть бы бы потому, зачем оно надо ней что-то около ни разу фундаментально равным образом неграмотный взошло поперед конца. Он решил, который допускается хорош расчлениться сим наблюдением от Кавабатой, хотя эпизодически оный вышел изо павильона, держа по-под мышкой недостаточный сверток, каста мнение сейчас успела забыться, а ей для смену пришло всепоглощающее алчность выпить.

Кавабата, казалось, понял безвыездно из полувзгляда. Отойдя в изрядно метров с двери, некто положил роль поблизости не без; мокрым черным деревом, росшим изо дыры на асфальте, да сказал:

– Вы, конечно, знаете, в чем дело? наш брат во Японии пьем сакэ разогретым. И, разумеется, шишка на ровном месте вовек безграмотный полноте положения риз его торчмя изо бутылки – сие вполне противоречит ритуалу. А положения риз бери улице – сие без труда позор. Но принимать единственный древлий способ, какой позволяет сие сделать, безвыгодный теряя лица. Он называется «всадник нате привале». Еще позволительно перебросить во вкусе «отдых всадника».

Не отрывая отверстие через Сердюка, Кавабата вынул изо кармана бутылку.

– По преданию, – продолжал он, – большой трубадур Аривара Нарихира был на свое эпоха отправлен охотничьим послом на провинцию Исэ. Путь тама был невыгодный близок, а ездили в этом случае верхом, равно линия занимала беда сколько дней. Было лето. Нарихира ехал на компании друзей, равно его возвышенная глава была полна печали да любви. Когда всадники уставали, они слезали от коней равно подкрепляли домашние силы безыскусственный едой равно несколькими глотками сакэ. Чтобы невыгодный запутать разбойников, они далеко не разводили огня равным образом пили его холодным. И около этом они читали кореш другу дивные стишата что касается том, который видели вокруг, равно насчёт том, который лежало у них для сердце. А впоследствии они сызнова отправлялись на путь…

Кавабата открутил пробку.

– Оттуда да пошла буква традиция. Когда пьешь сакэ таким образом, подобает вдумываться по отношению мужах древности, а в дальнейшем мысли сии должны понемножку перетечь на светлую печаль, которая рождается на вашем сердце, когда-когда ваша сестра одновр`еменно осознаете качкость сего таблица равным образом захвачены его красотой. Давайте но вместе…

– С удовольствием, – сказал Сердюк равным образом протянул руку ради бутылкой.

– Не в такой мере сразу, – сказал Кавабата, отдергивая бутылку. – Вы главнейший раз в год по обещанию участвуете на этом ритуале, беспричинно зачем разрешите вбить вы постоянство действий, изо которых некто состоит, равным образом их значение. Делайте в качестве кого я, а пишущий эти строки буду осмысливать вас ничтожный значение того, зачем происходит.

Кавабата поставил бутылку возле со свертком.

– Сначала полагается по штату привязать коня, – сказал он.

Он подергал нижнюю ветку дерева, проверяя ее получи прочность, а попозже покрутил около нее руками, точно бы обматывая ее веревкой. Сердюк понял, сколько ему пристало проделать ведь но самое. Подняв грабки ко ветке повыше, некто приблизительно повторил манипуляции Кавабаты почти его внимательным взглядом.

– Нет, – сказал Кавабата, – ему а неудобно.

– Кому? – спросил Сердюк.

– Вашему коню. Вы привязали его сверх меры высоко. Как но спирт хорошенького понемножку ущипывать траву? Ведь сие неграмотный всего только ваш отдых, же да успокоение вашего верного спутника.

На лице Сердюка отразилось недоумение, да Кавабата вздохнул.

– Поймите, – выдержано сказал он, – совершая оный ритуал, да мы не без; тобой по образу бы переносимся на эпоху Хэйан. Сейчас наш брат едем во провинцию Исэ, равным образом около – лето. Умоляю вас, перевяжите узду.

Сердюк решил, что-нибудь разумнее бросьте далеко не спорить. Покрутив руками надо верхней веткой, дьявол спустя время поводил ими по-над нижней.

– Совсем другое дело, – сказал Кавабата. – А днесь пристало уложить подтекстовка об том, ась? ваша сестра видите вокруг.

Он закрыл глаза, изрядно секунд помолчал, а затем произнес длинную гортанную фразу, на которой Сердюк неграмотный уловил ни ритма, ни рифмы.

– Это приблизительно об том, об нежели наша сестра говорили, – пояснил он. – О том, что невидимые обувь щиплют невидимую траву, равным образом пока что касательно том, сколько сие куда ни на есть наравне реальней, нежели настоящий асфальт, которого, соответственно сути, нет. Но на целом совершенно построено в игре слов. Теперь ваша очередь.

Сердюк почувствовал себя тягостно.

– Не знаю даже, который сказать, – сказал некто извиняющимся тоном. – Я отнюдь не пишу стихов равно далеко не люблю их. Да да ко чему слова, эпизодически получай небе звезды?

– О, – воскликнул Кавабата, – великолепно! Великолепно! Как ваша милость правы! Всего число пара слога, однако стоят целой книги!

Он отошел держи ступень равным образом два раза поклонился.

– И по образу хорошо, в чем дело? моя особа основной прочел стихи! – сказал он. – После вы ни ради ась? невыгодный решился бы! А идеже ваша сестра научились соединять танка?

– Так, – обтекаемо сказал Сердюк.

Кавабата протянул ему бутылку. Сердюк есть порядочно больших глотков да вернул ее японцу. Кавабата в свою очередь припал для горлышку – пил симпатия мелкими глотками, отведя свободную руку вслед спину, – видимо, во этом также был какой-то сакральный смысл, хотя Сердюк в некоторый прецедент воздержался с вопросов. Пока Кавабата пил, дьявол закурил сигарету. После двух или — или трех затяжек для нему вернулась авторитетность во себе, равным образом хоть стало быть капелька неудобно хуй с лица вслед за ту робость, на которую некто лишь только что такое? впал.

– И, кстати, касаясь коня, – сказал он. – Я отнюдь не в таком случае дай тебе за облаками его привязал. Просто во последнее промежуток времени автор стал бегом пухнуть равным образом делаю привалы дня сверху три каждый. Потому у него длинная узда. А так объест всю траву после первоначальный день…

Лицо Кавабаты изменилось. Еще в один из дней поклонившись, дьявол отошел на сторону равным образом принялся расстегивать держи животе свою куртку.

– Что вас собираетесь делать? – спросил Сердюк.

– Мне ахти стыдно, – сказал Кавабата. – Претерпев такого типа позор, автор этих строк отнюдь не могу ютиться дальше.

Он сел возьми асфальт, развернул сверток, вытащил оттедова ятаган равно обнажил лезвие, согласно которому скользнул ярко-лиловый заюшка ото горевшего надо их головами неонового фонаря. Сердюк, наконец, понял, который Кавабата собирается сделать, равным образом успел подхватить его вслед за руки.

– Прошу вас, перестаньте, – сказал некто из целиком и полностью искренним испугом. – Стоит ли добавлять такое сила пустякам?

– Сумеете ли вам возражение меня? – вместе с чувством спросил Кавабата, вставая в ноги.

– Я умоляю вы позабыть сие глупое недоразумение. И, в дополнение того, влечение ко животным – сие благородное чувство. Стоит ли стесняться его?

Кавабата подождите подумал, да морщины получи его лбу разгладились.

– Вы правы, – сказал он. – Мною, действительно, двигало никак не похоть показать, что-нибудь аз многогрешный во чем-то разбираюсь полегче вас, а участие для усталому животному. Здесь да быль кто в отсутствии сносно постыдного – буде ми равным образом содеялось высказать глупость, пишущий эти строки отнюдь не потерял лица.

Он спрятал эспадон навыворот во ножны, покачнулся да по новой припал ко бутылке.

– Если в лоне двумя благородными мужами равным образом возникает какое-нибудь мелкое недоразумение, или ж оно безвыгодный рассыплется на прах, разве что один они направят в него острия своих умов? – спросил он, передавая бутылку Сердюку.

Сердюк допил остаток.

– Конечно рассыплется, – сказал он. – Ясное дело.

Кавабата поднял голову равно мечтательно поглядел во небо.

– К чему слова, при случае бери небе звезды? – продекламировал он. – Ах, наравне хорошо. Вы знаете, ми беда тянет обозначить текущий сенсационный минута каким-нибудь жестом. Не отпустить ли нам наших коней? Пусть они пасутся получай этой прекрасной равнине, а по мнению ночам уходят на горы. Ведь они заслужили свободу?

– Вы бог настоящий человек, – сказал Сердюк.

Нетвердо шагая, Кавабата подошел для дереву, выхватил акинак равным образом только который не невидимым движением рубанул за нижней ветке. Она повалилась держи асфальт. Кавабата замахал руками равно звонко закричал черт знает что нечленораздельное – Сердюк понял, почто дьявол отгоняет коней. Потом Кавабата вернулся, поднял бутылку да огорченно вылил изо нее держи албанит мало-мальски оставшихся капель.

– Становится холодно, – заметил Сердюк, оглядываясь в области сторонам равным образом чувствуя инстинктом, аюшки? покамест чуть-чуть, равным образом с сырого московского воздуха соткется милиционный патруль. – Не вернуться ли нам во офис?

– Конечно, – сказал Кавабата, – конечно. Там равным образом пожрем.

Обратная трасса далеко не запомнилась Сердюку совершенно. Он пришел на себя всего-навсего на пирушка самой комнате, откуда родом началось их путешествие. Они из Кавабатой сидели сверху полу да ели лапшу с глубоких чашек. Несмотря получи и распишись ведь ась? новая жбан ранее была частью пуста, Сердюк заметил, что-нибудь абсолютно трезв да находится на приподнятом расположении духа. Видимо, у Кавабаты как и было хорошее настроение, вследствие чего который возлюбленный неслышно напевал равным образом помахивал во сноровка палочками пользу кого еды, вследствие того тонкие вермишельные змейки разлетались в постоянно стороны согласно комнате. Некоторые с них падали нате Сердюка, только обидным сие далеко не казалось.

Доев, Кавабата отодвинул чашку равно повернулся для Сердюку.

– А смотри скажите, – заговорил он, – а хочет человек, вернувшийся на флэт с опасного путешествия, впоследствии того равно как утолит жажду да голод?

– Не знаю, – сказал Сердюк. – У нас заурядно лицо включают.

– Не-е-е, – сказал Кавабата. – Мы на Японии производим элита телевизоры на мире, же сие невыгодный мешает нам осознавать, что-нибудь зад – сие нетрудно маленькое прозрачное окно на трубе духовного мусоропровода. Я безграмотный имел во виду тех несчастных, которые всю житьё-бытьё загипнотизированно смотрят сверху беспредельный целый короб помоев, ощущая себя живыми всего-навсего тогда, в отдельных случаях узнают банку с знакомых консервов. Речь соглашаться насчёт тех людях, которые достойны упоминания на нашей беседе.

Сердюк пожал плечами.

– Ничего на голову безграмотный приходит, – сказал он.

Кавабата сузил глаза, подвинулся для Сердюку, улыбнулся равно в побудь на месте поистине стал похож бери хитрого японца.

– А помните, совершенно недавно, рано или поздно автор отпустили коней, переправились посредством реку Тэндзин да побрели для воротам Расемон, ваша милость говорили в рассуждении тепле другого тела, лежащего рядом? Разве сие невыгодный то, для чему устремлялась во оный час ваша душа?

Сердюк вздрогнул.

«Голубой, – подумал он. – Как мы лишь только вмиг отнюдь не понял?»

Кавабата пододвинулся до этих пор ближе.

– Ведь сие одно с тех немногих естественных чувств, которые предварительно этих пор может увидать человек. И потом, пишущий сии строки но согласились, что-нибудь России необходим алхимический супружество не без; Востоком, или отнюдь не так? А?

– Необходим, – в душе поджимаясь, сказал Сердюк. – Конечно. Как однажды вчерашнего дня ради сие думал.

– Хорошо, – сказал Кавабата. – Но тем никак не менее никак не случается ничего, происходящего от народами равно странами, что-нибудь безграмотный повторялось бы во форме символа во жизни каждого с людей, живущих на сих странах равным образом составляющих сии народы. Святая – сие тогда да лакомиться вы. Так аюшки? буде ваши плетение словес искренни, а иного я, разумеется, предоставить возможность далеко не могу, так давайте совершим настоящий инициация немедленно. Подкрепим, что-то около сказать, наши сотрясение воздуха равным образом мысли символическим слиянием начал…

Кавабата наклонился да подмигнул.

– Кроме того, нам все же придется коптеть вместе, а ничто таково далеко не сближает мужчин, как…

Он снова присест подмигнул да улыбнулся. Сердюк невольно осклабился на отповедь равным образом отметил, аюшки? закачаешься рту у Кавабаты никак не пей — не хочу одного зуба. Впрочем, намного побольше существенным казалось другое: во-первых, Сердюк вспомнил об угрозе СПИДа, а, во-вторых, подумал, который бери нем невыгодный аспидски новее белье. Кавабата встал, подошел для шкафу, порылся во нем равным образом кинул Сердюку какую-то тряпку. Это была синяя шапочка, в точности такая же, что возьми головах у нарисованных в стаканчиках к сакэ мужчин. Надев вторую шапочку себя сверху голову, Кавабата жестом пригласил Сердюка выработать так но самое равным образом хлопнул во ладоши.

Тотчас одна изо панелей на стене отъехала во сторону, равно Сердюк услышал звуки будет дикой музыки. За панелью, во нищенский комнате, скоренько похожей нате чулан, стояли четверик иначе говоря высшая оценка девушек во длинных разноцветных кимоно, из музыкальными инструментами во руках. В стержневой миг Сердюк подумал, зачем для них безвыгодный кимоно, а живей какие-то длинные плохо скроенные халаты, перемотанные на талии полотенцами равным образом подвернутые таким образом, с целью напоминать бери кимоно, – да впоследствии решил, почто такие халаты, во сущности, да очищать кимоно. Покачивая головами с стороны во сторону равно улыбаясь, девушки играли – у одной была балалайка, покамест одна постукивала расписными ложками с Палеха, а у двух других на руках были маленькие пластмассовые гармошки, издававшие пристальный грош достоинство в базарный день тон – что такое? было сполна естественно, оттого ась? такие гармошки выпускают ни держи каплю невыгодный вместе с пирушка целью, ради сверху них бог знает кто играл, а как никогда на того, с тем абортировать чувство счастья в детских утренниках.

Улыбались девушки маленько замученно, равно интеллигенция румян получай их щеках был, пожалуй, очень толстым. В их чертах как и неграмотный было околесица японского – сие были обычные русские лица, отнюдь не особенно аж красивые. Одна с девушек была похожа получай бывшую сокурсницу Сердюка соответственно имени Маша.

– Женщина, Семен, – задумчиво сказал Кавабата, – окончательно отнюдь не создана нам сверху погибель. В оный фееричный миг, рано или поздно возлюбленная обволакивает нас своим телом, ты да я на правах бы переносимся во ту счастливую страну, откудова пришли семо равным образом слабо уйдем задним числом смерти. Я люблю женщин да невыгодный стыжусь во этом признаться. И с головы раз, от случая к случаю ваш покорный слуга сливаюсь от одной изо них, ваш покорнейший слуга равно как бы…

Не договорив, спирт ещё хлопнул во ладоши, да девушки, приплясывая равным образом глядючи во пустоту пизда собой, пойдем сомкнутым строем по прямой бери Сердюка.

– Шестая линия, пятая линия, четвертая линия, равно видишь наши цска поворачивают влево, да выплывает с тумана желаемый валгалла Судзаку, – говорил Кавабата, застегивая шаровары равно любовно глядючи нате Сердюка.

Сердюк поднял голову вместе с подстилки. Кажется, возьми мало-мальски минут симпатия впал во кошмар – Кавабата безоговорочно продолжал какой-то рассказ, основные положения которого Сердюк неграмотный помнил. Он поглядел получи себя – получи и распишись нем была всего-навсего старушка застиранная рубашка из олимпийской символикой; другие части его одежды были разбросаны вокруг. Девушки, растрепанные, полуголые равным образом бесстрастные, суетились округ кипящего во углу электрочайника. Сердюк принялся бойко одеваться.

– Дальше, у левого крыла дворца, – продолжал Кавабата, – я делаем отклонение вправо, да видишь нам встречь уж несутся ворота, Одаривающие светом… И на этом месте целое зависит ото того, экой особенно лиричный мир созвучен во сие миг вашей душе значительнее всего. Если ваша внутренняя оттенок проста равно радостна, ваша сестра скачете прямо. Если мысли ваши далеки через бренного, в таком случае вас поворачиваете влево, равно на пороге вами – торана Вечного покоя. И, наконец, разве ваша сестра юны да сумасбродны равным образом человек ваша жаждет наслаждений, вам сворачиваете в правую сторону равным образом проезжаете чрез воротца Долгой радости.

Ежась подина пристальным взглядом Кавабаты, Сердюк натянул штаны, рубашку равным образом пиджак, принялся было заскакивать вкруг шеи галстук, только попозже запутался на его узлах, плюнул да спрятал его во карман.

– Но потом, – продолжал Кавабата, царственно поднимая указательный (он казался столь поглощенным своей речью, который Сердюк понял – не знать куда глаза деть тож подстегиваться недостает причины), – потом, помощью какие бы воротца вас ни въехали на высочайший дворец, вас оказываетесь во одном да томище а дворе! Только вдумайтесь, какое сие дарование на человека, привыкшего просматривать метла уподоблений! Ведь каким бы толком ни шло ваше сердце, какой-никакой бы план ни наметила ваша душа, ваша милость ввек возвращаетесь для одному! Помните, наравне сие сказано: безвыездно барахло возвращаются для одному, а для чему возвращается одно? А?

Сердюк поднял тараньки с пола.

– Так камо возвращается одно? – переспросил Кавабата, равно его зенки сделались двумя щелочками.

– Сюда, сюда, – утомленно ответил Сердюк.

– О, – сказал Кавабата, – наравне всегда, беспробудно равным образом точно. И вона вот поэтому и есть интересах тех редких всадников, которые поднялись предварительно понимания этой истины, во первом дворе императорского дворца равно растут апельсин во паре с… С нежели бы на паре вас посадили померанец?

Сердюк вздохнул. Из японских растений симпатия знал только лишь одно.

– Как это… Сакура, – сказал он. – Сакура во цвету.

Кавабата шагнул взад равно Бог знает во какой-никакой единовременно после оный вечерок поклонился. Кажется, получай его глазах вновь блеснули слезы.

– Да-да, – сказал Кавабата. – Именно так. Померанец равно черешня на первом дворе, а дальше, у покоев Летящих ароматов – глициния, у покоев Застывших цветов – слива, у покоев Отраженного света – груша. О, на правах ми стыдно, что-нибудь ваш покорный слуга подвергал вам этому унизительному допросу! Но поверьте, корень зла тутовник далеко не моя. Таковы…

Он оглянулся возьми девушек, сидящих окрест чайника, равно двоечка раза хлопнул во ладоши. Подхватив голова равным образом приманка разбросанные сообразно полу тряпки, девушки ахнуть неграмотный успеешь исчезли на чулане, каким ветром занесло появились; городьба после ними задвинулась, и, кроме, может быть, нескольких белых чашечка возьми факсе, ни аза поуже отнюдь не напоминало что до томище костре страсти, аюшки? пылал на комнате сколько-нибудь минут назад.

– Таковы взгляды на жизнь нашей фирмы, – закончил Кавабата. – Я сейчас говорил, что, произнося название «фирма», ваш покорный слуга даю безвыгодный положительно истинный перевод. На самом деле лучше было бы бросать – клан. Но настоящий термин, буде напиваться его сразу, горазд призвать подозрения равным образом страх. Поэтому ты да я равным образом предпочитаем спервоначала выяснить, ась? следовать лицо пизда нами, а затем уж углубляемся на детали. И взять хоть на вашем случае противоречие был ясен ми не без; того самого момента, при случае ваш брат прочли сие волшебное стихотворение…

Кавабата замер, прикрыл иллюминаторы да до некоторой степени секунд шевелил губами. Сердюк догадался, ась? оный повторяет фразу насчет звезды держи небе, которой спирт лично еще порядком малограмотный помнил.

– Замечательные слова. Да, где-то вот, вместе с того самого момента ми всегда еще таким образом вовсе ясно. Но существуют правила, строгие правила, равным образом моя персона обязан был распатронить вы положенные вопросы. Теперь моя особа вынужден произнести вы следующее, – продолжал Кавабата. – Поскольку автор сейчас упомянул, зачем наша дело – для самом деле поскорее клан, наши сотрудники – веселей неграмотный сотрудники, а конечности клана. И обязательства, которые они берут возьми себя, равным образом отличаются с обычных обязательств, которые беретик получи и распишись себя подкупленный работник. Попросту сказать, наша сестра принимаем вам на руки-ноги нашего клана, одного изо самых древних во Японии. Вакантная должность, которую ваша милость займете, называется «помощник менеджера по части делам северных варваров». Разумеется, такое этноним может явиться вас обидным, хотя такова традиция, которой в большинстве случаев лет, нежели городу Москве. Кстати, взрачный город, особенно летом. Это позиция самурая, равно ее малограмотный может одалживать простолюдин. Поэтому, коли вам готовы делать ее, ваш покорнейший слуга произведу вам на самураи.

– А во нежели заключается буква работа?

– О, околесица сложного, – сказал Кавабата. – Бумаги, клиенты. Внешне все, вроде на других фирмах, следовать исключением того, который ваше внутреннее подход для происходящему достоит подходить гармонии космоса.

– А как платят? – спросил Сердюк.

– Вы будете извлекать двести полтинник коку риса на год, – сказал Кавабата, равно бери минуту зажмурился, хоть сколько-нибудь считая. – В ваших долларах сие нечто небось трещотка тысяч.

– Долларами?

– Как пожелаете, – сказал Кавабата, пожав плечами.

– Согласен, – сказал Сердюк.

– Другого пишущий эти строки равно неграмотный ждал. Теперь скажите ми – готовы ли ваша милость признать себя самураем клана Тайра?

– Еще бы.

– Готовы ли вам связать вместе с нашим кланом свою житьё-бытьё да смерть?

«Ну равным образом ритуалы у них, – подумал Сердюк. – Когда ж они срок находят телевизоры делать?»

– Готов, – сказал он.

– Готовы ли ваша сестра будете, равно как всамделишный мужчина, пустить созданный воображением трубоцвет этой жизни на пустоту следовать краем обрыва, неравно ко этому вам призовет ваше гири? – спросил Кавабата равным образом кивнул получай гравюру.

Сердюк покамест единовременно посмотрел бери нее.

– Готов, – сказал он. – Конечно. Цветок от обрыва – запросто.

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Превосходно, – сказал Кавабата, – превосходно. Теперь осталась всего только одна стопка формальность, равным образом все. Нужно выудить свидетельство изо Японии. Но сие займет сумме порядочно минут.

Он сел после факс, нашарил на стопке бумаг очищенный лист, а позднее на его руке откуда-то появилась кисточка.

Сердюк переменил позу. От долгого сидения получи и распишись полу у него затекли ноги, равно некто подумал, почто желательно короче спрятать у Кавабаты, не позволяется ли урождать со собою в работу маленький-маленький табурет. Потом дьявол поглядел около на поисках остатков сакэ, а бутылка, на которой сызнова оставалась немного, бог знает куда исчезла. Кавабата возился надо листом, равно Сердюк поостерегся наведываться о чем – дрянной уверенности, почто симпатия присутствие этом никак не нарушит ритуала, у него никак не было. Ему вспомнилась лишь только в чем дело? данная им цветистая клятва. «Господи, – подумал он, – сколечко но всяких клятв моя особа давал на жизни! За рукоделие коммунистической партии сражаться обещал? Раз пять, наверно, коли от самого детства посчитать. Жениться получи Маше обещал? Обещал. А вчера, впоследствии Чистых прудов, в отдельных случаях со этими идиотами пили, как и так-таки обещал, в чем дело? далее бери мои деньга пока что одну возьмем. А в ту же минуту иди ко черту прежде почему дошло. Цветок из обрыва».

Кавабата в ряду тем закончил предводительствовать кисточкой по мнению листу, подул получи него равно показал Сердюку. На листе черной тушью была нарисована большая хризантема.

– Что это? – спросил Сердюк.

– О, – сказала Кавабата. – Это хризантема. Понимаете ли, если наша семейные пополняется новым членом, сие такая веселость интересах всего делов клана Тайра, ась? не к месту вверять ее значкам сверху бумаге. В таких случаях, с целью командировать информация руководству, наша сестра заурядно рисуем получай бумаге цветок. Это, опричь того, оный самый цветок, по части котором автор сих строк говорили только лишь что. Он символизирует вашу жизнь, принадлежащую днесь клану Тайра, равным образом в в таком случае же время на правах бы удостоверяет ваше окончательное понимание ее быстротечной эфемерности…

– Понял, – сказал Сердюк.

Кавабата покамест однова подул для лист, в рассуждении сего вложил его на очко факса равным образом принялся собирать какой-то вусмерть продолговатый номер.

Получилось у него только лишь со третьего раза. Факс зажужжал, на его углу замигала зеленая лампочка, равным образом створка медленным темпом уполз во черную щель.

Кавабата стараясь не пропустить ни звука смотрел в аппарат, безвыгодный шевелясь равным образом невыгодный меняя позы. Прошло серия тяжко долгих минут, а попозже пагинация зажужжал снова, равно откуда-то с почти его черного дна полез прочий акьяб бумаги. Сердюк махом понял, который сие ответ.

Дождавшись, сей поры листок вылезет сверху всю длину, Кавабата выдернул его с машины, глянул получи него да долго перевел штифты нате Сердюка.

– Поздравляю, – сказал он, – напрямую вы поздравляю! Ответ самый благоприятный.

Он протянул кница Сердюку. Сердюк взял его на руку равным образом увидел иной иллюстрация – возьми таковой однажды сие была длинная полусогнутая костыль из какими-то узорами равным образом торчащими рядом одного края выступами.

– Что это? – спросил он.

– Это меч, – царственно сказал Кавабата, – эмблема вашего нового статуса во жизни. А так как никаких сомнений на таком исходе переговоров у меня безграмотный было, если позволите доверить вы ваше, приближенно сказать, удостоверение.

С этими словами Кавабата протянул Сердюку оный самый скоротечный меч, который-нибудь спирт купил на жестяном павильоне.

То ли по вине пристального равно немигающего взгляда Кавабаты, ведь ли ради какой-то химической реакции во перенасыщенном алкоголем организме, Сердюк снег бери голову осознал всю преобладание равным образом помпезность момента. Он хотел было ступить получи колени, только прежде вспомнил, зачем таково делали невыгодный японцы, а средневековые европейские рыцари, безусловно равным образом то, кабы вдуматься, никак не они сами, а изображавшие их на каком-то непереносимо советском фильме актеры вместе с Одесской киностудии. Поэтому возлюбленный нетрудно протянул щипанцы в будущем равным образом осторожный взял во них свежий сбруя смерти. На ножнах был рисунок, которого возлюбленный отнюдь не заметил раньше. Это были три летящих журавля – золотая проволока, вдавленная во смоляной лачок ножен, образовывала воздушный равно шибкий линии необычайной красоты.

– В сих ножнах – ваша душа, – сказал Кавабата, по старинке смотря Сердюку неуклонно во глаза.

– Какой живописный рисунок, – сказал Сердюк. – Даже, знаете, песню одну вспомнил, оборона журавлей. Как в дальнейшем было-то… И во их строю питаться пролет махонький – существовать может, сие площадь пользу кого меня…

– Да-да, – подхватил Кавабата. – А да нужен ли человеку большой промежуток? Господи Шакьямуне, огульно таковой поднебесная со всеми его проблемами несомненно поместится посредь двумя журавлями, аюшки? после – симпатия затеряется посреди перьями получи и распишись крыле любого с них… Как поэтичен текущий вечер! Не пьяный ли нам еще? За ведь луг на журавлином строю, которое ваш брат напоследках обрели?

От слов Кавабаты получи Сердюка повеяло чем-то мрачным, только симпатия невыгодный придал этому значения, подумав, зачем Кавабата навряд ли ли знает по части том, зачем песенка сия – относительно душах убитых солдат.

– С удовольствием, – сказал Сердюк, – токмо чуточку позже. Я…

Вдруг раздался громовой туканье на дверь. Обернувшись, Кавабата крикнул кое-что по-японски, пульт управления отъехала во сторону, да изо проема выглянуло мужское лицо, равно как южного типа. Лицо в некоторой степени сказало, равным образом Кавабата кивнул головой.

– Мне придется уйти вы нате изрядно минут, – сказал симпатия Сердюку. – Кажется, приходят важные вести. Если желаете, полистайте все еще какой бы в таком случае ни было изо сих альбомов, – спирт кивнул получи полку, – иначе попросту побудьте самочки не без; собой.

Сердюк кивнул. Кавабата души вышел равным образом задвинул после на вывеску панель. Сердюк подошел ко стеллажам равным образом поглядел держи высокий строй разноцветных корешков, а впоследствии отошел во крыша над головой равно сел держи циновку, прислонясь головой для стене. Никакого интереса ко во всем сим гравюрам у него малограмотный осталось.

В здании было тихо. Было слышно, наравне что-то около над головой долбят стену – верно, после этого ставили железную дверь. За расцепной панелью кой-как слышным еле слышно матерились дружок возьми друга девушки – они были капли рядом, же приблизительно ничто с их ругани не дозволяется было разобрать, да заглушенные звуки нескольких голосов, накладываясь наперсник сверху друга, сливались во безглагольный успокаивающий шелест, кажется после стеной был вертоград равно шумели держи ветру листья зацветающих вишен.

Проснулся Сердюк через тихого мычания. Сколько симпатия спал, было неясно, но, клеймящий соответственно всему, как рукой сняло по правде времени – Кавабата, кой сидел на центре комнаты, успел сменить гардероб равно побриться. Теперь сверху нем была сорокаградусная рубаха, а волосы, до данный поры давеча всклокоченные, были опрятно зачесаны назад. Он равно издавал разбудившее Сердюка голос – сие была какая-то унылая мелодия, хлеще похожая возьми продолжительный стон. В руках Кавабаты был длительный меч, каковой некто протирал белой тряпочкой. Сердюк заметил, что-то рубаха Кавабаты никак не застегнута, да почти ней видны безволосая пектус равным образом живот.

Заметив, аюшки? Сердюк проснулся, Кавабата повернул для нему моська равно хорошо улыбнулся.

– Как спалось? – спросил он.

– Да пишущий эти строки никак не ведь с тем спал, – сказал Сердюк, – ваш покорнейший слуга так…

– Вздремнули, – сказал Кавабата, – понятно. Все я на этой жизни дремлем. А просыпаемся просто-напросто вместе с ее концом. Вот помните, когда-когда автор сих строк отворотти-поворотти на канцелярия шли, от родничок переправлялись?

– Да, – сказал Сердюк, – сие изо трубы речонка выходит.

– Труба неграмотный труба, неважно. Так смотри помните пузыри получи и распишись этом ручье?

– Помню. Большие пузыри были.

– Поистине, – сказал Кавабата, поднимая острие для ординар зыркалки да любовно на него вглядываясь, – истинно мироздание данный подобен пузырям получай воде. Не приближенно ли?

Сердюк подумал, зачем Кавабата прав, равно ему адски захотелось заявить японцу что-нибудь такое, ради оный понял, впредь до который-нибудь степени его чувства поняты равным образом разделены.

– Какое там, – сказал он, приподнимаясь нате локте. – Он подобен… сейчас… Он подобен фотографии сих пузырей, завалившейся после рундук да съеденной крысами.

Кавабата сызнова единожды улыбнулся.

– Вы истый поэт, – сказал он. – Тут у меня недостает никаких сомнений.

– Причем, – увлеченно продолжал Сердюк, – весь может статься, что-нибудь крысы съели ее до самого того, в духе возлюбленная была проявлена.

– Прекрасно, – сказал Кавабата, – прекрасно. Но сие искусство слов, а кушать версификация поступка. Надеюсь, почто ваше последнее георгика минус слов окажется почти поделаться тем стихам, которыми ваша милость радуете меня огулом теперешний день.

– О нежели сие вы? – спросил Сердюк.

Кавабата ювелирно положил булатный меч получи и распишись циновки.

– Жизнь переменчива, – задумчиво сказал он. – Рано поутру последняя ганшпуг в колеснице никак не может сказать, в чем дело? ждет его вечером.

– Что-нибудь произошло?

– О да. Вы опять-таки знаете, почто производство подобен войне. Так вот, у клана Тайра убирать враг, могущественный враг. Это Минамото.

– Минамото? – холодея, спросил Сердюк. – И что?

– Сегодня пришла весть, который на результате коварного предательства получи и распишись токийской фондовой бирже «Минамото груп» скупила поверочный донесение акций «Тайра инкорпорейтед». Тут замешан безраздельно аглицкий банчишко да сингапурская мафия, только сие далеко не важно. Мы разбиты. А обидчик торжествует.

Сердюк некоторое времена молчал, соображая, почто сие значит. Ясно было лишь одно – сие безвыгодный значило ни аза хорошего.

– Но пишущий сии строки из вами, – сказал Кавабата, – мы, двум самурая клана Тайра, – автор опять-таки далеко не допустим, дай тебе переменчивые тени, которые отбрасывают до сей времени сии ничтожные пузыри бытия, омрачили выше- дух?

– Н-нет, – сказал Сердюк.

Кавабата жестоко захохотал, равно его иллюминаторы сверкнули.

– Нет, – сказал он, – Минамото безвыгодный увидят нашего унижения равным образом позора. Уходить с жизни желательно так, в духе исчезают следовать облаком белые журавли. И пусть себе ни одного мелкого чувства безграмотный останется на эту прекрасную побудь на месте во наших сердцах.

Он порывисто развернулся получи и распишись полу неразлучно от циновкой, возьми которой сидел, да поклонился Сердюку.

– Прошу вы об одолжении, – сказал он. – Когда автор вспорю себя живот, отрубите ми голову!

– Что?

– Голову, голову отрубите. У нас сие называют последней услугой. И самурай, которого об этом просят, невыгодный может отказать, неграмотный покрыв себя позором.

– Но автор этих строк никогда… В смысле раньше…

– Да сие просто. Раз, равно все. Ш-шш-шу!

Кавабата бегом махнул руками.

– Но моя персона боюсь, почто у меня невыгодный выйдет, – сказал Сердюк. – У меня нимало в отлучке опыта на этой области.

Кавабата задумался. Вдруг харя его помрачнело, будто во голову ему пришла какая-то до чрезвычайности беременная мысль. Он хлопнул ладонью в области татами.

– Хорошо, что-нибудь пишущий эти строки живо ухожу изо жизни, – сказал он, поднимая невиноватый зрение возьми Сердюка. – До что такое? а моя особа как ни говорите невежествен равным образом груб!

Он закрыл рожа ладонями да принялся колыхаться изо стороны во сторону.

Сердюк тихомолком встал, для цыпочках подошел для перегородке, бесшумно сдвинул ее на сторону равно вышел на коридор. Бетон вломно холодил босые ноги, равным образом Сердюк предисловий из ужасом понял, что, ноне они не без; Кавабатой бродили по мнению каким-то подозрительным темным переулкам на поисках сакэ, его ласты от носками стояли на коридоре рядом входа, немного погодя же, идеже дьявол оставил их днем. А ась? было у него получай ногах, спирт безграмотный был в состоянии воспроизвести совершенно; в точности этак но спирт отнюдь не был способным вспомянуть ни того, что они не без; Кавабатой вышли в улицу, ни того, во вкусе вернулись.

«Мотать, транжирить с сего места немедленно, – подумал он, заворачивая следовать угол. – Главное смотаться, а еще после не далеким с который-нибудь мысли будем».

Навстречу Сердюку не без; табуретки поднялся охранник.

– Куда идем-то во такое время? – зевая, спросил он. – Полчетвертого утра.

– Да вот, засиделись, – сказал Сердюк. – Собеседование.

– Ну ладно, – сказал охранник. – Пропуск.

– Какой пропуск?

– На выход.

– Так ваша милость ж меня помимо всякого пропуска впустили.

– Правильно, – сказал охранник, – а чтоб выйти, пропуск нужен.

Горящая для столе тетрод бросала бесцветный линия бери турики Сердюка, стоящие у стены. В метре ото них была дверь, а следовать дверью – свобода. Сердюк есть для ботинкам малюсенький шаг. Потом уже один. Охранник безучастно поглядел держи его босые ноги.

– Да равным образом потом, – сказал он, поигрывая резиновой палкой, – у нас чай режим. Сигнализация. До восьми янус заперта. А показать – беспричинно вмиг менты приедут. Базар, протоколы. Так который обнаружить малограмотный могу. Только во случае пожара. Или наводнения.

– Так фактически подлунная этот, – виляюще сказал Сердюк, – подобен пузырям сверху воде.

Охранник усмехнулся да качнул головой.

– Что ж, – сказал он. – Понимаем, идеже работаем. Но твоя милость равно меня пойми. Вот представь, что такое? дружно от этими пузырями за воде вновь равным образом указание плывет. И временно возлюбленная во одном изо пузырей отражается – на одиннадцать запираем, во восемь отпираем. И все.

Сердюк почувствовал во голосе охранника какую-то сомнение да попробовал поднажать вновь незначительно во волюм а направлении.

– Господин Кавабата довольно бог удивлен вашим поведением, – сказал он. – Казалось бы – гвардия на серьезной фирме, а такие простые манатки должно объяснять. Ведь ясно, зачем даже если окрест мираж…

– Мираж, мираж, – сказал доместик задумчиво да посмотрел во какую-то точку, воочью находящуюся поодаль следовать стеной. – Знаем. Не первоначальный день-деньской получи и распишись посту. Инструктаж у нас каждую неделю. Но автор но безграмотный говорю, аюшки? сия калитка реальна. Сказать, аюшки? ваш покорнейший слуга насчет нее думаю?

– Ну скажи.

– Я этак считаю, сколько несчастный субстанциональной двери нет, а кушать итог пустотных до природе элементов восприятия.

– Именно! – обрадовано сказал Сердюк да есть покамест единолично шажочек ко своим ботинкам.

– Но до тех пор восьми ваш покорнейший слуга эту группа безвыгодный отопру, – сказал оберегатель равным образом стукнул себя в области ладони резиновой палкой.

– Почему? – спросил Сердюк.

Охранник пожал плечами.

– Для тебя карма, – сказал он, – на меня дхарма, а получи самом деле сам за себе хрен. Пустота. Да равным образом ее бери самом деле нету.

– Н-да, – сказал Сердюк. – Серьезный у вы инструктаж.

– А твоя милость который думал. Японская услуги безопасности проводит.

– И ась? а ми делать? – спросил Сердюк.

– Как чего? Ждать до самого восьми. И попроси, чтоб пропуск выписали.

Сердюк вновь раз в год по обещанию поглядел получи и распишись круглые закорки охранника, держи дубинку на его руках и, как черепаха повернувшись, побрел назад. У него осталось невыносимое чувство, зачем слова, которые заставили бы охранника начинать дверь, целое а существовали, а возлюбленный отнюдь не сумел их найти. «Читал бы сутры, знал бы прикуп», – сумрачно подумал он.

– Слышь, – сказал из-за задом охранник, – твоя милость лишенный чего гэта далеко не ходи. Тут половая принадлежность бетонный. Почки простудишь.

Вернувшись на кабинетик Кавабаты, Сердюк яко преступник в нощи задвинул тротуар да заметил, аюшки? на комнате усильно пахнет перегаром равным образом женским потом. Кавабата всегда беспричинно но сидел сверху полу, закрыв моська руками, равно раскачивался с стороны во сторону. Похоже, дьявол да безграмотный заметил, зачем Сердюк бог весть куда выходил.

– Господин Кавабата, – шепотом позвал Сердюк.

Кавабата опустил руки.

– Вам плохо?

– Мне архи плохо, – сказал Кавабата. – Мне пугающе плохо. Если бы у меня была стоха животов, моя особа разрезал бы их всегда безвыгодный медля ни секунды. Я вовек во жизни отнюдь не испытывал такого стыда, что сейчас.

– Да на нежели а дело? – спросил Сердюк, отзывчиво приседая сверху колени наперекор японца.

– Я осмелился выканючивать вам что касается последней услуге равно окончательно отнюдь не подумал, почто ноль без палочки отнюдь не окажет ее вам, когда мы совершу сэппуку первым. Чудовищный позор.

– Мне? – спросил Сердюк, поднимаясь возьми ноги, – мне?!

– Ну да, – сказал Кавабата, в свой черед вставая равным образом устремляя на иллюминаторы Сердюку преющий взгляд. – Кто ж вам-то голову отрубит? Гриша, ась? ли?

– Какой Гриша?

– Да охранник. Вы ж вместе с ним только лишь не долго думая говорили. Он всего-навсего репа проломать может своей дубиной. А до правилам отхватить надо, равным образом никак не без затей отрубить, а так, чтоб бери лоскуте кожи повисла. Представляете, буде покатится, что непрезентабельно будет? Да вас присядьте, присядьте.

Во взгляде Кавабаты была такая гипнотическая сила, что-то Сердюк автоматически сел в циновку – его сил хватило всего-навсего получи и распишись то, с намерением предупредить глазищи через лица Кавабаты.

– И вообще, ми кажется, ваша сестра безвыгодный знаете, сколько говорит касательно сэппуку доктрина по отношению прямом равным образом бесстрашном возвращении во вечность, – сказал Кавабата.

– Чего?

– Как черево распарывать, представляете?

– Нет, – дубово смотря на стену сказал Сердюк.

– Разные способы есть. Самый безыскусный – горизонтальный надрез. Но сие приближенно себе. Как у нас говорят, пятеро минут позора, да знаешь ли будду Амида. Все так же зачем уяснить на Чистую Землю для «запорожце». Вертикальный разрез с грехом пополам получше, так сие образ lower-middle class, для тому но провинциально. Напоследок допускается санкционировать себя что-нибудь получше. Можно уже крест-накрест. Тут пара способа – честный пересечение да диагональный. Этого аз многогрешный бы также безграмотный советовал – знаете, ежели вверх-вниз разрежете, христианские аллюзии увидят, а разве по части диагонали – андреевский флаг. Еще решат, в чем дело? ваша сестра по причине черноморского флота. А ваш брат чай далеко не мореплавательный офицер, верно?

– Верно, – кроме выражения подтвердил Сердюк.

– Вот мы да говорю – ни ко чему. Года неуд обратно на великий моде был бигеминальный общий надрез, только сие вещица сложная. Так что-то моя персона бы советовал долгий наклонный разрез исподнизу ввысь налево одесную вместе с небольшим доворотом ко центру во конце. С в полную силу эстетической точки зрения нечто безупречная, равным образом вслед за следовать вами я, скорей всего, поступлю этак же.

Сердюк есть попытку возничь получи и распишись ноги, однако Кавабата положил ему получи и распишись плечо руку равным образом усадил бери место.

– К сожалению, до этого времени надо выделывать второпях, – сказал спирт со вздохом. – Нет ни белых ширм, ни подходящих курений. Нет воинов из обнаженным оружием, ждущих возьми краю площадки… Хотя Гриша есть, а который симпатия воин. Да да потом, они никак не нужны держи самом деле. Это лишь сверху оный случай, разве японец изменит своей клятве да откажется выделывать сэппуку. Тогда его забивают вроде собаку. На моей памяти таких случаев далеко не было, только во всяком случае сие архи распрекрасно – в отдельных случаях кругом огороженного квадрата ждут гоминидэ от обнаженным оружием, равным образом солнышко сверкает держи стали. Вообще-то… Хотите, мы Гришу позову? И до сей времени Семена со второго этажа? Чтобы было ближе для изначальному ритуалу?

– Не надо, – сказал Сердюк.

– Правильно, – сказал Кавабата. – И правильно. Вы, конечно, понимаете, в чем дело? костяк на любом ритуале – неграмотный его внешнее оформление, а то, нежели дьявол наполнен изнутри.

– Понимаю, понимаю. Все понимаю, – сказал Сердюк, со ненавистью глядючи в Кавабату.

– Поэтому пишущий эти строки напрочь уверен, в чем дело? до этого времени пройдет отлично.

Кавабата поднял не без; пола краткий меч, коррумпированный во магазинчике, вынул его с ножен равным образом пару однажды рубанул им воздух.

– Сойдет, – сказал он. – Теперь гляди что. Всегда поглощать двум проблемы – далеко не понизиться держи потом разреза для спину – сие адски некрасиво, очень, однако после этого пишущий эти строки вас помогу. А вторая – сие далеко не войти в душу позвоночник. Поэтому край малограмотный приходится увязать медянка усердствовать далеко. Давайте сделаем гляди что…

Он взял порядком бумажек не без; факсами – середи них Сердюк заметил кница из нарисованной хризантемой, – сбил их во стопку, сложил в два раза равно исправно обернул лезвие, что-то около что-то остался ледорез сантиметров во семь-десять.

– Вот так. Значит, правой берете из-за рукоять, а левой – вслед сие место. Втыкать следует несильно, а то, знаете, застрянет и… Ну а позже в высоту да направо. А неотложно вы, наверно, хотите сосредоточиться. Времени у нас немного, только получай сие хватит.

Сердюк сидел на каком-то оцепенении да однако глядел на стену. В его голове шевелились вялые мысли об том, в чем дело? потребно бы оттолкнуть Кавабату, вынестись во пергола и… Но затем запертая дверь, равно до этого времени настоящий Гриша со дубинкой. И еще, говорят, лакомиться какой-то Семен в втором этаже. В принципе дозволяется было бы звякнуть во милицию, а тута сей Кавабата вместе с мечом… Да да неграмотный поедет власть на такое время. Но самым неприятным было смотри сколько – произвольный с сих способов поведения предполагал, что-нибудь настанет такая секунда, в некоторых случаях получай лице Кавабаты проступит удивление, которое сменится дальше презрительной гримасой. А во сегодняшнем вечере все же было вещь такое, что далеко не желательно предавать, равным образом Сердюк аж знал что-то – ту секунду, если они, привязав лошадей для веткам дерева, читали доброжелатель другу стихи. И хоть, неравно вдуматься, ни лошадей, ни стихов нате самом деле малограмотный было, целое но буква момент была настоящей, равным образом ветер, прилетавший не без; юга да обещавший скорое лето, да звезды получи небе – всегда сие в свой черед было, вне всяких сомнений, настоящим, так убирать таким, каким да следует быть. А смотри оный мир, каковой ждал после отпираемой во восемь утра дверью…

В мыслях Сердюка возникла короткая пауза, равно возлюбленный моментально но стал слышать тихие звуки, прилетавшие со всех сторон. У сидящего из закрытыми глазами вблизи факса Кавабаты тихонько урчало на животе, равным образом Сердюк подумал, который оный медянка пунктуально совершит всю процедуру со легкостью да блеском. А чай мир, тот или другой предстояло выйти японцу – даже если разобрать около сим словом сказать до этого времени то, что-нибудь единица был в силах преисполниться равно повидать на жизни, – ужак правильно был много привлекательнее, нежели вонючие московские улицы, которые подина рулада Филиппа Киркорова наплывали сверху Сердюка каждое утро.

Сердюк понял, благодаря этому возлюбленный предисловий подумал в отношении Киркорове, – через стены, идеже сидели девушки, долетала какая-то изо его песен. Потом послышались звуки короткого спора, слабый плач, да щелкнул тумблер программ. Невидимый лицо стал отдавать программу новостей, вдобавок Сердюку показалось, почто сверху самом деле свищ никак не переключался, просто-напросто Киркоров перестал подпевать равным образом начал понизив голос говорить. Потом послышался пафосный речь одной с девушек:

– Ну точно, смотри! Опять бухой! Смотри, вроде по части трапу идет! Ну определённо говорю, бухой на сиську!

Сердюк думал до сей времени до некоторой степени секунд.

– Да катись колбаской оно все, – не зная страха сказал он. – Давай меч.

Кавабата бегло подошел ко нему, встал получи одно племя равным образом рукоятью впереди протянул ему меч.

– Погоди, – сказал Сердюк равным образом расстегнул рубашку подина пиджаком. – Сквозь майку можно?

Кавабата задумался.

– Вообще такие случаи были. В тысяча четыреста полста четвертом году Такэда Кацуери, проиграв битву близ Окэхадзама, вспорол себя черево по прямой насквозь охотничью одежду. Так аюшки? нормально.

Сердюк взял на шуршики меч.

– Не, – сказал Кавабата. – Я но говорю – правой вслед рукоять, а левой там, идеже обернуто. Вот так.

– Просто резать, равным образом все?

– Секундочку, секундочку. Сейчас.

Кавабата пробежал по части комнате, взял близкий немаленький катана да вернулся для Сердюку, встав у него вслед спиной.

– Глубоко дозволительно невыгодный резать. Вот ми придется глубоко, сие да. У меня-то секунданта малограмотный будет. А ваша милость везучий. Наверно, неплохо эту век прожили.

Сердюк чуток улыбнулся.

– Обычно прожил, – сказал он. – Как все.

– Зато умираете что воин, – сказал Кавабата. – Ну чего, у меня совершенно готово. Давайте по мнению счету «три».

– Ладно, – сказал Сердюк.

– Глубокий вдох, – сказал Кавабата, – да поехали. Раз… Два… Два из половиной… И-три!

Сердюк воткнул экскалибур на живот.

Бумага уперлась во майку. Боли особой неграмотный было, так весть изо всех сил ощущался утренник через лезвия.

На полу зазвонила факс-машина.

– Вот, – сказал Кавабата. – А сегодня кверху равным образом вправо. Смелей, смелей… Вот так, правильно.

Сердюк заерзал ногами.

– Теперь быстрее переломный момент для центру, равным образом бери себя обеими руками. Вот так, так… Правильно… Ну до этих пор сантиметрика два…

– Не могу, – насилу выговорил Сердюк, – жжет все!

– А твоя милость думал, – сказал Кавабата. – Сейчас.

Он подскочил ко факсу да снял трубку.

– Але! Да! Правильно, здесь. Да, девятая модель, двум тысячи прошла.

Сердюк выронил ятаган нате секс равным образом зажал обеими руками кровоточивый живот.

– Быстрее! – прохрипел он, – быстрее!

Кавабата наморщил харя равным образом жестом велел Сердюку подождать.

– Что? – заорал симпатия во трубку. – Да на правах сие три из половиной дорого? Я следовать нее пятерка тысяч заплатил годок назад!

Медленно, наравне на кинотеатре преддверие началом сеанса, сияние во глазах Сердюка померк. Некоторое минута симпатия сызнова сидел получи и распишись полу, а впоследствии стал черепашьим ходом загружаться вкривь – хотя до самого того, равно как его правое плечо коснулось пола, весь ощущения ото тела исчезли; осталась всего только всепоглощающая боль.

– Да идеже а битая? Где битая? – доносилось изо красной пульсирующей темноты. – Две царапины получи бампере – сие тебе битая? Что? Что? Да твоя милость своевольно козел! Говно, мудак! Что? Да чтоб автор этих строк тебя не видел твоя милость непосредственно получи и распишись хуй!

Трубка лязгнула что касается рычаг, да факс-машина моментально но зазвонила опять.

Сердюк заметил, почто в таком случае пространство, каким ветром занесло прилетают телефонные звонки да бранные слова Кавабаты равным образом идеже суммарно хоть сколько-нибудь происходит, находится ото него аспидски поодаль равным образом представляет внешне вплоть до эдакий степени неважный макросегмент реальности, зачем нужно из всех сил сосредотачиваться, так чтобы шпионить следовать происходящим на этом сегменте. Между тем, никакого смысла на этом мучительном сосредоточении – а Сердюк сделано знал: такое скопление да принимать бытие – никак не было. Оказалось, в чем дело? всё-таки его долгое, полное тоски, надежды равно страха человеческое жизнь было прямо-таки мимолетной мыслью, получи одну секунду привлекшей его внимание. А сегодня Сердюк (да да несчастный возьми самом деле отнюдь не Сердюк) плыл во бескачественной пустоте равным образом чувствовал, ась? приближается для чему-то огромному, излучающему невозможный жар. Самым ужасным было то, сколько сие огромное равно пышущее огнем приближалось ко нему со спины, да фиговый потенциал увидеть, что такое? но сие такое получи и распишись самом деле, невыгодный было. Ощущение было невыносимым, да Сердюк стал увлеченно приискивать ту точку, идеже остался поголовно ведомый ему мир. Каким-то чудотворно сие удалось, равно во его голове колоколом ударил напев Кавабаты:

– На островах поначалу малограмотный поверили, сколько вас справитесь. Но мы сие знал. А пока что разрешите изъявить вас последнюю услугу. Ос-с-с!

Долгое пора в дальнейшем сего никак не было шиш общий – в такой мере сколько ажно фальшиво говорить, что такое? долгое время, в силу того что почто времени в свою очередь никак не было. А после послышался кашель, хруст каких-то половиц, равно напев Тимура Тимуровича сказал:

– Да, Сеня. Вот в такой мере тебя равным образом нашли у калорифера, из розочкой на руке. С кем пил-то для самом деле, помнишь?

Ответа далеко не было.

– Таня Павловна, – сказал Мура Тимурович, – пожалуйста, пара кубика. Да.

– железный Тимурович, – нечаянно заговорил изо угла Володин, – а фактически сие пахучки были.

– Вот как? – приветливо спросил железный Тимурович. – Какие духи?

– А с в родных местах Тайра. Клянусь. И вел некто себя из ними так, наравне личиной смерти искал. Да он, похоже, ее да искал.

– Почему но дьявол позднее жив остался? – спросил Тимурка Тимурович.

– Так бери нем но футболка была не без; олимпийской символикой. Ну, помните, Московская олимпиада, да? Много-много маленьких эмблемочек, да? А резал дьявол чрез майку.

– И что?

– Можно считать, что такое? сие были магические иероглифы. Я во книге читал, во древности был экой случай, рано или поздно одного монаха только расписали защитными знаками, всего относительно ухо забыли. И если ко нему пришли пахучки Тайра, они сии ухо да забрали, вследствие чего сколько всё-таки остальное было интересах них без труда невидимым.

– А с кой сие радости они для нему приходили? В смысле, для этому монаху?

– На флейте недурно играл.

– Ах, получи флейте, – сказал Тимурка Тимурович. – Очень логично. А вы малограмотный удивило, который сии призраки болеют ради «Динамо»?

– А зачем туточки удивительного, – ответил Володин. – Одни призраки болеют вслед за «Спартак». Другие вслед ЦСКА. Почему бы третьим малограмотный недомогать ради «Динамо»?

0

– Динама! Динама! Куда пошла, твою мать!

Я вскочил от кровати. Какой-то небольшой на рваном фраке, накинутом напрямую сверху голое тело, бегал до двору следовать лошадью равным образом орал:

– Динама! Стой, дура! Куда пошла!

Под окном фыркали ботинки равно толпилось огромное доля солдат-красногвардейцев, которых вновь в канун на этом месте малограмотный было. Собственно говоря, понять, что-нибудь сие красногвардейцы, позволяется было исключительно по части их расхристанному виду – они были одеты вроде попало, большею частью во гражданское, с что следовало, ась? одеваться они предпочитали не без; через грабежей. В центре толпы стоял душа на буденовском шлеме от вкривь и вкось налепленной красной звездой равно махал руками, отдавая какие-то распоряжения. Он был что за притча! похож нате комиссара ивановских ткачей Фурманова, которого ваш покорнейший слуга видел получи и распишись митинге у Ярославского вокзала, токмо посредством всю щеку у него проходил багровый клинковый шрам.

Но автор этих строк маленько рассматривал эту пеструю публику – мое напирать привлек экипаж, стоявший на центре двора. В него на правах однова впрягали четверку вороных. Это было длинное открытое карета бери дутых шинах вместе с рессорами да мягкими кожаными сиденьями, сделанное с дорогого дерева вместе с сохранившимися следами позолоты. Что-то невыразимо ностальгическое было во этой роскошной вещи, во этом осколке совсем канувшего на нирвана мира, народонаселение которого без задней мысли надеялись перебраться во будущность получи таких чисто транспортных средствах. Вышло так, что-то странствие на перспектива удался всего-навсего самим транспортным средствам, равным образом ведь ценой превращения во близость гуннских боевых колесниц. Именно такие ассоциации рождали три соединенных штангой пулемета «Льюис», укрепленные во задней части ландо.

Я отошел с окна, сел сверху шлямка равно нечаянно вспомнил, аюшки? такие колесницы называются у бойцов непонятным одним словом «тачанка». Происхождение сего термина было загадочным равно темным – натягивая сапоги, автор перебрал на уме всегда варианты возможной этимологии равным образом отнюдь не эврика безвыгодный одного подходящего. Правда, ми пришел во голову курьезный каламбур: «тачанка» – «touch Anka». Но за вчерашнего объяснения из Анной, одно воспоминание что касается котором заставило меня застыдиться равно нахмуриться, открыть этой шуткой ми было далеко не не без; кем.

В таких будто мыслях аз многогрешный сбежал наземь по части лестнице равным образом вышел нет слов двор. Кто-то сказал мне, ась? Котовский просил меня забежать на штабной амбар, равным образом ваш покорнейший слуга далеко не теряя времени отправился туда. На часах у входа стояли тандем бойцов на черной форме – нет-нет да и мы проходил мимо, они вытянулись по мнению швам да отдали ми честь. По их напрягшимся лицам пишущий эти строки понял, аюшки? они недурственно меня знают, – ко сожалению, рана стерла их имена изо моей памяти.

Котовский на тихо застегнутом коричневом френче сидел сверху столе. Он был во комнате один. Я отметил мертвенную бесцветность его лица – казалось, для него был наложен ботелый пласт пудры. Он открыто усиленно зарядился кокаином от самого утра. Рядом от ним держи столе стоял нежный цилиндр, на котором клубились равным образом как черепаха поднимались ввысь маленькие облачка расплавленного белого вещества. Это была лампа, состоящая с спиртовки да длинной стеклянной колбы, идеже на подкрашенном глицерине плавали комки воска. Лет число отдавать такие лампы были смертельно модны на Петербурге.

Котовский протянул ми руку. Я заметил, что-то его длань несколько подрагивает.

– Отчего-то из самого утра, – сказал он, поднимая нате меня ясные глаза, – пишущий эти строки думаю что до том, что-то ждет нас после невозмутимый доской.

– Вы полагаете, что такое? нас после этого нечто ждет? – спросил я.

– Может быть, моя особа несчастливо выразился, – сказал Котовский. – Сказать проще, ваш покорный слуга думаю в рассуждении смерти равно бессмертии.

– Отчего вы посетило такое настроение?

– О, – сказал Котовский вместе с холодной улыбкой, – во сущности говоря, оно далеко не покидает меня не без; одного памятного случая во Одессе… Впрочем, малограмотный важно.

Он сложил шуршалки получи перси да указал подбородком получай лампу.

– Посмотрите держи текущий воск, – сказал он. – Проследите вслед за тем, ась? от ним происходит. Он разогревается в спиртовке, равным образом его капли, приняв причудливые очертания, поднимаются вверх. Поднимаясь, они остывают; нежели они выше, тем протяжнее их движение. И, наконец, на некой точке они останавливаются равно начинают грянуться туда, откуда родом преддверие сим поднялись, нередко беспричинно равным образом отнюдь не коснувшись поверхности.

– В этом питаться какой-то платоновский трагизм, – сказал аз многогрешный задумчиво.

– Возможно. Но моя особа невыгодный об этом. Представьте себе, ась? застывшие капли, поднимающиеся к верховью сообразно лампе, наделены сознанием. В этом случае у них одновременно а возникнет засада самоидентификации.

– Без сомнения.

– Здесь-то равным образом начинается самое интересное. Если который-нибудь с сих комочков воска считает, что-то возлюбленный – форма, которую некто принял, в таком случае спирт смертен, благодаря чего что-то фасон разрушится. Но кабы симпатия понимает, сколько спирт – сие воск, так в чем дело? от ним может случиться?

– Ничего, – ответил я.

– Именно, – сказал Котовский. – Тогда дьявол бессмертен. Но полный средоточие во том, аюшки? воску беда запутанно понять, что-то дьявол воск. Осознать свою изначальную природу прагматично невозможно. Как наблюсти то, аюшки? от альфа и омега времен было хуй самыми глазами? Даже тогда, когда-никогда уже безграмотный было никаких глаз? Поэтому единственное, сколько гонданг замечает, сие свою временную форму. И спирт думает, почто дьявол да лакомиться сия форма, понимаете? А характер произвольна – весь круг единожды симпатия возникает почти действием тысяч да тысяч обстоятельств.

– Великолепная аллегория. Но в чем дело? с нее следует? – спросил я, вспомнив нашу вчерашнюю беседу относительно судьбах России равно ту легкость, со экий дьявол перевел ее возьми кокаин. Легко могло статься, почто возлюбленный попросту хотел унаследовать окурок порошка да ступень за ступенью подводил ко этому разговор.

– А годится то, почто одинокий линия ко бессмертию для того лекарство воска – сие завязать считать, что такое? симпатия капля, равным образом понять, в чем дело? возлюбленная равным образом принимать воск. Но потому наша крупинка самоё способна обнаружить только лишь свою форму, симпатия всю свою короткую живот молится Господу Воску что до спасении этой формы, пусть бы сия форма, ежели вдуматься, далеко не имеет для ней никакого отношения. При этом любая частичка воска обладает теми а свойствами, почто равно сполна его объем. Понимаете? Капля великого океана бытия – сие равно глотать огулом сей океан, сжавшийся в самолет перед капли. Но как, скажите, что вдолбить сие кусочкам воска, более просто-напросто боящимся из-за свою мимолетную форму? Как повлечь во них эту мысль? Ведь вот поэтому и есть мысли мчат ко спасению иначе говоря гибели, отчего который равно спасение, равным образом разрушение – сие тоже, во сущности, мысли. Кажется, Упанишады говорят, что-нибудь догадка – сие лошадь, впряженная во коляску тела…

Тут дьявол щелкнул пальцами, ровно во голову ему пришла неожиданная мысль, да поднял возьми меня ледяной взгляд:

– Кстати, в один из дней стрела-змея выговор у нас зашла в рассуждении колясках да лошадях. Вы неграмотный находите, аюшки? полбанки кокаина из-за пару орловских рысаков…

Резкий грохот, ударивший ми во уши, заставил меня отшатнуться. Лампа, стоявшая рядом от Котовским, взорвалась, облив кассореал да карту водопадом глицерина. Котовский соскочил со стола, да во его руке изо ниоткуда, будто у фокусника, появился наган.

В дверях стоял Чапаев из никелированным маузером во руке. На нем был дымчатый китель, переманенный портупеей, генерал не без; перекосившийся муаровой лентой да подшитые кожей черные галифе вместе с тройным лампасом. На сиськи у него блестела серебряная звезда (я вспомнил, аюшки? возлюбленный называл ее «Орденом Октябрьской Звезды»), а около не без; ней висел капельный черный как смоль бинокль.

– Хорошо твоя милость говорил, Гриша, ради крошку воска, – сказал некто хрипловатым тенорком, – всего только почто твоя милость безотлагательно скажешь? И идеже сегодня твой окиян бытия?

Котовский озадаченно перевел взор для место, идеже всего лишь зачем стояла лампа. На карте расплывалось огромное жирное пятно. Слава Богу, жгут спиртовки погас быть взрыве – иным способом во комнате поуже полыхал бы пожар.

– Форма, нефтагил – кто такой безвыездно сие создал? – спросил Чапаев грозно. – Отвечай!

– Ум, – ответил Котовский.

– А идеже он? Покажи.

– Ум – сие лампа, – сказал Котовский. – Была.

– Если рассудок – сие лампа, пупок развяжется твоя милость пойдешь, эпизодически симпатия разбилась?

– Что но тут ум? – спросил Котовский растерянно.

Чапаев до сего поры единожды выстрелил, равным образом пулька превратила стоявшую нате столе чернильницу на туча синих брызг.

Отчего-то автор ощутил мгновенное головокружение.

На белых скулах Котовского выступили двойка ярко-красных пятна.

– Да, – сказал он, – гляди об эту пору понял. Поправил твоя милость меня, Вася Иванович. Крепко поправил.

– Эх, Гриша, – сказал Чапаев печально, – в чем дело? ж ты? Ведь самовластно знаешь, запрещено тебе провиниться сейчас. Нельзя. Потому почто на такие места едешь, идеже тебя еще миздрюшка далеко не поправит. А как бы скажешь, таково постоянно равно будет.

Не поднимая глаз, Котовский повернулся равным образом выбежал с амбара в улицу.

– Сейчас выступаем, – сказал Чапаев, убирая дымящийся маузер во кобуру. – Не потянуться ли нам вместе с тобой на коляске, которую твоя милость за день до у Гришки отыграл? И поговорим заодно.

– С удовольствием, – сказал я.

– Вот ваш покорнейший слуга равным образом велел запрячь, – сказал Чапаев. – А Гришка не без; Анкой держи тачанке поедут.

Вероятно, в области моему лицу пробежала тень, благодаря этому аюшки? Чапаев зычно засмеялся равным образом из всех сил хлопнул меня ладонью до спине.

Мы вышли закачаешься двор, пробрались чрез толпу красногвардейцев равно оказались у конюшен. Там царила знакомая сердцу каждого кавалериста тревожно-веселая суета, которая постоянно сопровождает выручка отряда, идущего на бой. Бойцы подтягивали седла, проверяли подковы равно в рассуждении чем-то кучеряво переговаривались – да после этой их веселостью чувствовалась трезвая организованность равным образом высшее труд всех струн души. Лошадям, казалось, передавались человеческие чувства – они переминались не без; цирлы получай ногу, эпизодично ржали и, норовя выхаркнуть мундштук, косили темными магнетическими глазами, во которых сияла какая-то психопатка радость.

Я почувствовал, ась? равно для меня подействовал обморок близкой опасности. Чапаев стал вещь изъяснять две бойцам, а автор этих строк подошел для ближайшему коню, привязанному для вбитому во стену кольцу, равным образом запустил грабки на его гриву. Отлично помню эту минуту – густые волосня около моими пальцами, кисленький аромат новенького кожаного седла, нечистота солнечного света нате стене прежде моим в фас да удивительное, ни от нежели невыгодный сравнимое осязание полноты, окончательной реальности сего мига. Наверно, сие было так чувство, которое пытаются отдать словами «вдохнуть полной грудью», «жить полной жизнью». И возьми хоть оно длилось итого одну короткую секунду, автор этих строк на на очереди разок успел понять, ась? сия полная равным образом настоящая бытье отроду неграмотный длится длиннее во силу самой своей природы.

– Петька! – закричал раком Чапаев, – пора!

Я похлопал коня по мнению шее да уходи ко коляске, косясь в тачанку, идеже поуже сидели Аннушка да Котовский. Аннушка была на белой фуражке вместе с красным околышем равным образом безыскусный гимнастерке, перетянутой ремешком вместе с маленькой замшевой кобурой. Синие рейтузики не без; узким красным лампасом были заправлены во высокие колодки получи и распишись шнуровке. В этом наряде симпатия казалась невтерпеж юной равно походила нате гимназиста. Поймав мои взгляд, симпатия отвернулась.

Чапаев был еще во коляске. Впереди сидел оный самый неразговорчивый башкир согласно прозвищу «Батый», который-нибудь бог знает когда разливал шампань во поезде, а дальше малость безвыгодный заколол меня штыком для своем нелепом посту поблизости стога сена. Как всего пишущий эти строки сел около со Чапаевым, башкир натянул вожжи, чмокнул, равным образом я выехали вслед ворота.

Вслед после нами двинулась тачанка от Котовским да Анной, а впоследствии еще конники. Мы повернули в правую сторону да поехали на-гора согласно улице. Собственно, сие была поуже далеко не улица, а дорога, поелику сколько последним домом бери ней была наша усадьба. Круто поднимаясь вверх, возлюбленная завернула о десную да уперлась на зеленую стену листвы.

Мы въехали на родственность туннеля, образованного сплетающимися по-над бесценный ветками деревьев – деревья сии были изрядно странными равно хлеще походили для слишком разросшиеся кусты. Туннель оказался бог длинным, или, может быть, такое чувство возникло потому, ась? ехали наш брат баста медленно. Сквозь ветки деревьев просвечивало солнце, сверкающее для последних каплях утренней росы; растительность листвы была такого склада яркой равно слепящей, ась? был момент, если моя персона ажно потерял ориентацию – ми показалось, аюшки? наш брат не торопясь падаем на безграничный необученный колодец. Я прикрыл глаза, равно сие ощущение прошло.

Заросли округ кончились в такой мере но внезапно, как бы равно начались. Мы оказались получи и распишись идущей во гору грунтовой дороге. С левого ее края начинался слабопологий обрыв, а снаряжение вставала выветрившаяся каменная стена что за притча! красивого бледно-лилового оттенка, во трещинах которой росли тут и там небольшие деревца. Мы поднимались в соответствии с этой дороге сызнова неподалёку четверти часа.

Чапаев сидел сверху своем месте от закрытыми глазами, сложив ладони в рукояти упертой во павел шашки. Казалось, спирт относительно чем-то по-деловому задумался либо впал на дрему. Вдруг спирт открыл штифты равно повернул мурло ко мне.

– Тебя до данный поры мучают сии кошмары, сверху которые твоя милость жаловался?

– Как всегда, Василёк Иванович, – ответил я.

– Что, равным образом паки об этой лечебнице?

– О, коли бы всего лишь по части ней, – сказал я. – Знаете, наравне на любом сне, вслед за тем всё-таки меняется от фантастической легкостью. Сегодня, например, ми снилась Япония. А за день до впрямь снилась лечебница, да знаете, что-нибудь произошло? Этот палач, какой-никакой во всех отношениях после этого заправляет, попросил меня входя во все подробности передать нате бумаге то, что-то со мной происходит здесь. Он сказал, почто ему сие нужно в целях работы. Можете себя представить?

– Могу, – сказал Чапаев. – А благодаря этому бы тебе его безграмотный послушать?

Я изумленно посмотрел нате него.

– Вы что, действительно советуете ми сие сделать?

Он кивнул.

– А зачем?

– Ты но самостоятельно сказал, ась? на твоих кошмарах постоянно меняется вместе с фантастической быстротой. А любая однообразная деятельность, ко которой твоя милость возвращаешься умереть и никак не встать сне, позволяет сформировать на нем неизвестно что чаятельно фиксированного центра. Тогда видение становится сильнее реальным. Ничего лучше, нежели свершать дневной журнал нет слов сне, без затей никак не придумаешь.

Я задумался.

– Но в целях что-что ми стойкий ось кошмаров, ежели нате самом деле аз многогрешный хочу ото них избавиться?

– Именно чтобы того, чтоб с них избавиться. Потому что-нибудь отменить позволено только лишь ото отчего-то реального.

– Допустим. И что, аз многогрешный могу сочинять ради все-все, что такое? на этом месте происходит?

– Конечно.

– А во вкусе ми прозывать вы во сих записях?

Чапаев засмеялся.

– Нет, Петька, отнюдь не безуспешно тебе дурка сниться. Ну какая разница, как бы твоя милость будешь кликать меня на записках, которые твоя милость делаешь изумительный сне?

– Действительно, – сказал я, чувствуя себя полным идиотом. – Просто ваш покорный слуга опасался, что… Нет, у меня фактически как бы не без; головой.

– Называй меня любым именем, – сказал Чапаев. – Хоть Чапаевым.

– Чапаевым? – переспросил я.

– А с каких щей нет. Можешь аж написать, – сказал симпатия со ухмылкой, – который у меня были усы да позже сих слов ваш покорнейший слуга их расправил.

Бережным движением пальцев спирт расправил усы.

– Но мы полагаю, в чем дело? совет, который-нибудь тебе дали, во большей степени относится ко реальности, – сказал он. – Тебе потребно начить вносить домашние сны, вдобавок усердствовать деять это, в эту пору твоя милость их помнишь на подробностях.

– Забыть их невозможно, – сказал я. – В себя придешь, эдак понимаешь, в чем дело? сие без труда как нехорошо был, да доколь некто снится… Даже да непонятно, аюшки? хотя возьми самом деле. Коляска, на которой автор сих строк в тот же миг едем, сиречь оный изразцовый ад, идеже за ночам меня мучают бесы во белых халатах.

– Что да возьми самом деле? – переспросил Чапаев равным образом ещё раз закрыл глаза. – На таковой спрос твоя милость не факт ли найдешь ответ. Потому что-то для самом деле никакого самого состояние нет.

– Это как? – спросил я.

– Эх, Петька, Петька, – сказал Чапаев, – знавал автор одного китайского коммуниста по мнению имени Цзе Чжуан. Ему нередко снился одинокий сновидение – зачем симпатия красная бабочка, летающая промеж травы. И когда-никогда дьявол просыпался, дьявол сплошь и рядом отнюдь не был в силах занять во толк, так ли сие бабочке приснилось, ась? возлюбленная занимается революционной работой, в таком случае ли сие заговорщик видел сон, во котором дьявол порхал внутри цветов. Так вот, когда-когда сего Цзе Чжуана арестовали во Монголии следовать саботаж, дьявол получи и распишись допросе эдак да сказал, зачем некто держи самом деле бабочка, которой безвыездно сие снится. Поскольку допрашивал его самопроизвольно магнат Юнгерн, а спирт засранец из большим пониманием, нижеупомянутый дело был что касается том, вследствие этого буква многоцветница после коммунистов. А некто сказал, который возлюбленная решительно малограмотный следовать коммунистов. Тогда его спросили, благодаря тому во таком случае порхающая занимается диверсионный деятельностью. А симпатия ответил, почто все, нежели занимаются люди, до таковой степени безобразно, который кто в отсутствии дрянный разницы, бери чьей твоя милость стороне.

– И что-нибудь вместе с ним случилось?

– Ничего. Поставили его ко стенке равным образом разбудили.

– А он?

Чапаев пожал плечами.

– Дальше полетел, требуется полагать.

– Понимаю, Васёна Иванович, понимаю, – сказал ваш покорнейший слуга задумчиво.

Дорога сделала до этих пор одну петлю, равно по левую руку открылся вдохновляющий обличье в город. Я заметил желтую точку нашей усадьбы равным образом ярко-зеленую полосу зарослей, чрез которые автор сих строк эдак век пробирались. Пологие горные склоны, сходящиеся со всех сторон, образовывали черт знает что словно чашеобразного углубления, да на этой чаше, сверху самом ее дне, лежал Алтай-Виднянск.

Сильное чувство производил невыгодный самоуправно обличие получи город, а собственно картина образованной склонами гор чаши; крепость был неопрятен равным образом в большинстве случаев общем напоминал кучу мусора, нанесенного дождевыми потоками на яму. Людей следовательно неграмотный было; в домашних условиях были полускрыты до сей времени далеко не развеявшейся до самого конца утренней дымкой. Я сразу из удивлением понял, почто моя персона – дробь мира, расположенного получи и распишись дне этой гигантской сточной канавы, идеже согласен какая-то неясная гражданская война, идеже один человек ненасытно делит крохотные уродливые домики, вкривь нарезанные огороды, веревки вместе с разноцветным бельем, с тем прочнее ратифицироваться нате этом буквальном дне бытия. Я подумал что до китайском сновидце, оборона которого рассказал Чапаев, равным образом вновь единожды посмотрел вниз. Перед собой сонно раскинувшегося округ мира, подина спокойным взглядом изучающего шар земной неба делалось невыразимо ясно, что-то городишко бери дне ямы во точности похож получи и распишись всё-таки другие города мира. Все они, думал я, лежат получи и распишись дне таких но котловин, чтобы хоть невидимых глазу. Все они варятся на огромных адских котлах для огне, который, что говорят, бушует на центре Земли. И безвыездно они – без затей неравные варианты одного равным образом того а кошмара, тот или другой не делать что-л. не дозволяется модифицировать ко лучшему. Кошмара, ото которого позволено лишь проснуться.

– Если с твоих кошмаров тебя разбудят таким а способом, в духе сего китайца, Петька, – сказал Чапаев, далеко не открывая глаз, – твоя милость всего лишь навсего попадешь изо одного сна во другой. Так твоя милость равным образом мотался всю вечность. Но если бы твоя милость поймешь, почто ни капельки всегда происходившее не без; тобой – сие просто-напросто сон, если на то пошло хорэ абсолютно неважно, в чем дело? тебе приснится. А от случая к случаю в дальнейшем сего твоя милость проснешься, твоя милость проснешься поуже по-настоящему. И навсегда. Если, конечно, захочешь.

– А с каких щей всё-таки происходившее со мной – сие сон?

– Да потому, Петька, – сказал Чапаев, – что такое? сносно другого без затей безграмотный бывает.

Подъем кончился – ты да я выехали для широкое плоскогорье. Далеко бери горизонте, вслед за линией пологих холмов, поднимались синие, сиреневые равно лиловые выступы гор, а до ними лежало огромное пространство, покрытое травой равным образом цветами. Их цвет были приглушенными равно выцветшими, же цветов было где-то много, в чем дело? поголовный мелодия степи казался безграмотный зеленым, а скорехонько каким-то палевым. И сие было столько красиво, что-нибудь получи и распишись сколько-нибудь минут моя персона забыл равно по части словах Чапаева, да об во всех отношениях нате свете.

Кроме, равно как ни странно, сего китайца. Глядя нате бледные пятна цветов, плывущие мимо коляски, моя персона представлял себе, во вкусе некто порхает в среде ними, норовя когда по части старой памяти прилепить получи и распишись неширокий ветка эфедры антиправительственную листовку, да с головы крат вздрагивает, вспоминая, аюшки? никаких листовок у него сыздавна нет. Да равно кто именно стал бы их читать, даже если неравно бы они были?

Вскоре, однако, наглядеться не мог цветами следовательно невозможно.

Видимо, Чапаев дал нашему вознице какой-то знак. Мы начали разгоняться, равным образом до этого времени окрест коляски следственно соединяться на цветные полосы. Башкир свирепо стегал коней, привставая получай козлах равным образом выкрикивая гортанные болтовня нате неизвестном языке.

Дорога, по мнению которой наш брат ехали, была окончательно символической. Может быть, получай ней росло не так цветов, нежели во поле, безусловно покамест виднелись на ее центре пахта какой-то древней колеи – да на целом прочитать что касается ее существовании было непросто. Несмотря держи это, нас почти не отнюдь не трясло – равнина было возвышенно ровным. Конники во черном, замыкавшие свой мелкий отряд, съехали от дороги, нагнали нашу коляску равным образом образовали двум группы до ее бокам. Теперь они неслись по-над травой на одном уровне вместе с нами, врастяжку во длинную дугу, точно бы двойка узких темных крыла, выросших у нашего экипажа.

Пулеметное ландо, во котором сидели Анюра вместе с Котовским, равно как прибавило а другая там равно под нагнало нас. Я заметил, ась? Котовский тычет своего возницу тростью на спину да кивает бери нашу коляску. Они в открытую пустились от нами наперегонки. В какой-то время им приблизительно посчастливилось переплюнуть нас. Во всяком случае, они мчались капли рядом, во нескольких метрах. Я заметил получи борту тачанки эмблему – круг, ответный волнистой линией получи двум части, черную да белую, на каждой изо которых помещался чуточный союз противоположного цвета. Кажется, сие был какой-то ориентальный символ. Рядом была крупная надпись, примерно намалеванная белой краской:

СИЛА НОЧИ, СИЛА ДНЯ

ОДИНАКОВА ХУЙНЯ

Наш башкир стегнул лошадей, равно тачанка отстала. Мне показалось непостижимым, что-нибудь Аннюня соглашается ездить во экипаже, расписанном такого склада непотребщиной. А чрез минута у меня появилась догадка, вмиг а перешедшая на уверенность, в чем дело? собственно симпатия равным образом написала сии стихи получи и распишись борту ландо. Как мало, во сущности, пишущий эти строки знал относительно эту женщину!

Под первозданный посвист да покрикивание всадников отечественный летучка мчался сообразно степи. Должно быть, наша сестра покрыли таким манером пяток другими словами цифра верст – холмы, стоявшие получи и распишись горизонте, приблизились настолько, зачем стали прямо различимы выступающие с них скалы равно растущие в них деревья. Поверхность поля, за которому неслась наша коляска, сделалась куда-нибудь в меньшей степени ровной, нежели во начале нашей скачки, – подчас нас подбрасывало выспренно во фон вкупе из коляской, да пишущий эти строки ранее стал опасаться, что-то интересах кого-то изо наших сие кончится сломанной шеей. Тут перед разлукой Чапаев вытащил с кобуры собственный маузер да выстрелил вверх.

– Ну хватит! – заорал он. – Шагом!

Наша мальпост затормозила. Всадники, словно бы боясь преградить невидимую черту, которая проходила насквозь вал ее задних колес, отчетливо сбавили ходьба да стали за одному пропадать без вести у нас ради спиной. Ландо не без; Анной равным образом Котовским равным образом отстало, равно посредством серия минут автор сих строк оказались за тридевять земель впереди, что во самом начале поездки.

Я заметил впереди перпендикулярный пилон дыма, поднимающийся за холмов, – возлюбленный был белым равным образом густым, какой-никакой бывает, когда-никогда на сияние охапками бросают траву равно сырые листья. Что самое странное, некто едва невыгодный расширялся, благодаря чего казался похожим возьми высокую белую колонну, подпирающую небо. До сего столба было отнюдь не чище версты; самовольно крепь был скрыт холмами. Еще серия минут наш брат ехали вперед, а далее остановились.

Дорога упиралась на двум невысоких крутых бугра, в лоне которыми пролегал неширокий проход. Эти бугры образовывали сходство естественных ворот да были до того симметричными, сколько казались какими-то древними башнями, ушедшими на землю бессчетно веков назад. Они чисто отмечали границу, следовать которой окрестность пеняжник ландшафт – вслед за тем начинались холмы, переходящие у горизонта на горы. Похоже, после этой границей менялся далеко не токмо горельеф – почувствовав держи своем лице ощутимую волну ветра, пишущий эти строки со недоумением поглядел получи и распишись эталонно откровенный пилон дыма, до самого невидимого источника которого было в настоящее время вовсе недалеко.

– Отчего наша сестра стоим? – спросил автор этих строк Чапаева.

– Ждем, – сказал он.

– Кого? Врагов? – спросил я.

Чапаев промолчал. Я сразу заметил, аюшки? забыл под своей смоковницей шашку да из внешне у меня только лишь браунинг, что-то около сколько неравно нам придется у кого есть труд со конницей, автор этих строк окажусь на неприятном положении. Впрочем, клеймящий объединение тому, аюшки? Чапаев продолжал со спокойной совестью восседать на коляске, непосредственная гибельность нам отнюдь не угрожала. Я оглянулся. Ландо, на котором находились Котовский да Анна, стояло рядом. Я увидел белое моська Котовского – сложив грабки получай груди, возлюбленный сонно сидел получи и распишись заднем сиденье. В нем было самую малость ото оперного певца пизда выходом бери сцену. Анна, которую автор видел со спины, возилась вместе с пулеметами – ми показалось, в чем дело? возлюбленная занялась сим неграмотный потому, ась? их приходится было припасать ко стрельбе, а потому, аюшки? ее тяготило сопредельность сверх меры торжественного Котовского. Сопровождавшие нас всадники, словно бы боясь отделывать ко земляным воротам, держались капли километров – ми были видны всего-навсего их темные силуэты.

– Так кого автор за всем тем ждем? – повторил ваш покорный слуга родной вопрос.

– У нас собрание вместе с Черным Бароном, – ответил Чапаев. – Я полагаю, Петр, ась? вы запомнится сие знакомство.

– А сколько сие вслед странная кличка? Я полагаю, у него поглощать имя?

– Да, – сказал Чапаев. – Его настоящая происхождение Юнгерн микроклимат Штернберг.

– Юнгерн? – переспросил я. – Юнг-ерн… Что-то моя персона такое слышал… Он, случайно, вместе с психиатрией никоим образом никак не связан? Не занимался толкованием символов?

Чапаев смерил меня удивленным взглядом.

– Нет, – сказал он. – Насколько мы могу судить, некто презирает безвыездно символы, ко чему бы они ни относились.

– А, – сказал я, – смотри пока что вспомнил. Это тот, какой расстрелял вашего китайца.

– Да, – сказал Чапаев. – Это защитник Внутренней Монголии. Про него говорят, что-нибудь симпатия инкарнация бога войны. Раньше дьявол командовал Азиатской Конной Дивизией, а в ту же минуту – Особым Полком Тибетских Казаков.

– Никогда в рассуждении таких малограмотный слышал, – сказал я. – А благодаря чего его называют Черным Бароном?

Чапаев задумался.

– Действительно, – сказал он, – пишущий эти строки даже если неграмотный знаю. А благодаря этому бы вас никак не потребовать у него самому? Он сейчас здесь.

Я вздрогнул равно повернул голову.

В узком проходе посреди двумя холмами появился какой-то противоестественный предмет. Приглядевшись, моя особа понял, что такое? сие паланкин, аспидски архаичный равно странный, слагающийся с кабинки из округлой крышей да четырех длинных ручек, держи которых эту кабинку носили. Материал, изо которого были сделаны дом да ручки, казался позеленевшей с времени бронзой, покрытой множеством крохотных нефритовых бляшек, которые блестели загадочно, по образу кошачьи лупилки во темноте. Вокруг никак не было следовательно никого, кто такой был в силах бы неощутимо приходить паланкин, – оставалось всего думать, зачем неведомые носильщики, чьими ладонями предварительно блеска были отполированы длинные ручки, успели обнаружиться после земляными воротами.

Паланкин стоял возьми изогнутых ножках, которые делали его похожим невыгодный ведь в какой-то беззаветный сосуд, отнюдь не так сверху крохотную хижину получай четырех коротких сваях. Сходство вместе с хижиной, впрочем, было ощутимее – его усиливали занавески изо тонкой шелковой сетки зеленого цвета. За занавеской угадывался очертания незыблемо сидящего человека.

Чапаев выпрыгнул с коляски равно подошел ко паланкину.

– Здравствуйте, барон, – сказал он.

– Добрый день, – ответил от земли не видать баритон ради занавески.

– Я заново не без; просьбой, – сказал Чапаев.

– Полагаю, что-то вас да во текущий раз в год по обещанию просите далеко не вслед за себя.

– Да, – сказал Чапаев. – Вы помните Григория Котовского?

– Помню, – сказал звук изо паланкина. – А аюшки? со ним случилось?

– Я казаться безграмотный могу разжевать ему, почто такое ум. Сегодня утречком симпатия предварительно того меня довел, в чем дело? ваш покорнейший слуга полез ради пистолетом. Все, ась? дозволено сказать, мы сделано бог не обидел однажды ему говорил, приближенно что-то нужна демонстрация, барон, черт знает что такое, зачем некто еще неграмотный дым бы игнорировать.

– Ваши проблемы, родимый Чапаев, кончено однообразны. Где ваш протеже?

Чапаев повернулся ко коляске, идеже сидел Котовский, равно махнул рукой.

Занавеска паланкина откинулась, равным образом пишущий эти строки увидел человека полет сорока, блондина из высоким лбом равно холодными бесцветными глазами. Несмотря получи и распишись висячие татарские усы равно многодневную щетину, его моська было беда интеллигентным; одет некто был на странного вида черную неграмотный так рясу, неграмотный так шинель, в области фасону похожую получай монгольский балахон из длинным полукруглым вырезом. Я, собственно, равно никак не подумал бы никогда, который сие шинель, даже если бы безграмотный эполеты от генеральскими зигзагами получи и распишись его плечах. На его боку висела точняк такая но шашка, в качестве кого у Чапаева, лишь только кисть, прикрепленная ко ее рукояти, была невыгодный лиловой, а черной. А для буфера у него было аж три серебряных звезды, висящих во ряд. Он бегом вылез изо паланкина (оказалось, что такое? симпатия почти не нате голову меня выше) равно смерил меня взглядом.

– Кто это?

– Это муж нарком Петрянка Пустота, – ответил Чапаев. – Отличился во бою возьми станции Лозовая.

– Что-то слышал, – сказал барон. – Он тогда соответственно тому но делу?

Чапаев кивнул. Юнгерн протянул ми руку.

– Приятно познакомится, Петр.

– Взаимно, патрон генерал, – ответил я, пожимая его сильную сухую ладонь.

– Зовите меня попросту бароном, – сказал Юнгерн да повернулся ко подходящему Котовскому:

– Григорий, сколько стоит лет…

– Здравствуйте, барон, – ответил Котовский. – Сердечно радехонек вам видеть.

– Судя объединение вашей бледности, вам в такой мере рады меня видеть, что такое? весь ваша мокрое дело прилила для сердцу.

– Да нет, барон. Это ради мыслей в отношении России.

– А, вдругорядь ваша милость ради старое. Не одобряю. Но, однако, неграмотный будем разоряться времени. Не полить ручьем ли нам погулять?

Юнгерн кивнул во сторону земляных ворот. Котовский сглотнул.

– Почту после честь, – ответил он.

Юнгерн вопрошающе повернулся для Чапаеву. Тот протянул ему какой-то хлопчатобумажный сверток.

– Здесь две? – спросил барон.

– Да.

Юнгерн спрятал сверточек во всеобъемлющий кошель своего одеяния, обнял Котовского ради плечища да дословно потащил ко воротам; они исчезли во проеме, равным образом автор этих строк повернулся ко Чапаеву.

– Что следовать этими воротами?

Чапаев улыбнулся.

– Не хочу коверкать вы впечатления.

За воротами едва слышно хлопнул пистолетный выстрел. Через помедли во них выросла перестарок очертания барона.

– А нынче вы, Петр, – сказал он.

Я вопрошающе посмотрел возьми Чапаева. Тот, сощурив глаза, утвердительно кивнул головой, притом каким-то необычайно сильным жестом, можно подумать вжимая незримый гвоздичек себя во недро подбородком.

Я неспешно уходи для барону.

Признаться, ми из чего явствует страшно. Дело было никак не на том, в чем дело? моя персона ощутил нависшую надо лицом опасность. Точнее, сие было не что такое? иное парестезия опасности – же неграмотный такого рода, на правах иногда до дуэлью либо боем, в отдельных случаях знаешь, аюшки? разве равно случится самое страшное, так до этого времени но оно случится не кто иной не без; тобой. Сейчас у меня было чувство, ась? гибельность угрожает далеко не ми самому, а моим представлениям в отношении себе; ни плошки страшного моя персона далеко не ожидал, да вона оный я, кой далеко не ожидал нуль страшного, глядишь показался ми канатоходцем по-над пропастью, заметившим блюдо движение усиливающегося ветерка.

– Я покажу вас кровный лагерь, – сказал барон, когда-никогда моя персона приблизился.

– Послушайте, барон, ежели вас собираетесь меня разбудить, на правах сего китайца…

– Ну зачем вы, – сказал магнат равно улыбнулся. – Чапаев видать понарассказывал вас всяких ужасов. Я безвыгодный такой.

Он взял меня перед локоток равно повернул ко земляным воротам.

– Прогуляемся середи костров, – сказал он, – посмотрим, во вкусе наши ребята.

– Я безграмотный вижу никаких костров, – сказал я.

– Не видите? – сказал он. – А ваш брат посмотрите внимательней.

Я вдругорядь поглядел во отверстие среди двумя оплывшими земляными буграми. И тута магнат внезапно толкнул меня во спину. Я полетел первым делом равно повалился получи землю; его перестановка было в такого типа мере резким, почто бери помедли ми показалось, что-то автор калитка, которую спирт сшиб от петель ударом ноги. В ниженазванный миг какая-то зрительная конвульсия прошла соответственно моим глазам; ваш покорный слуга зажмурился, равным образом на темноте передо мной вспыхнули яркие пятна, в духе сие бывает, разве пальцами склонить получай иллюминаторы сиречь проделать резкое течение головой. Но в отдельных случаях автор этих строк открыл зенки да поднялся сверху ноги, сии огни безвыгодный исчезли.

Я малограмотный понимал, идеже автор находимся. Холмы, неотапливаемый приём – всегда сие исчезло; кругом была густая тьма, равным образом во этой тьме вкруг нас, до какой степени хватало глаз, горели яркие пятна костров. Они располагались во анормально строгой последовательности, в качестве кого бы на узлах невидимой решетки, разделившей шар земной получи бесконечное наличность квадратов. Расстояние в лоне кострами было что-то около на полтина шагов, где-то сколько с одного еще невыгодный было различимо тех, кто такой сидел у другого, – дозволено было заметить всего только смутные силуэты, же сколечко в дальнейшем персона равным образом семя ли сие вообще, заметить от уверенностью было нельзя. Но самым странным было то, который поле, сверху котором автор стояли, равным образом много изменилось – об эту пору у нас подо ногами была эталонно ровная плоскость, покрытая чем-то по-видимому короткой пожухшей травы, да нигде бери ней безграмотный было ни выступа, ни впадины – сие было следовательно за кристально правильному узору горящих вкруг огней.

– Что а сие такое? – спросил ваш покорный слуга растеряно.

– Ага, – сказал барон. – Теперь, автор этих строк полагаю, видите.

– Вижу, – сказал я.

– Это единственный с филиалов загробного мира, – сказал Юнгерн, – тот, что такое? до моей части. Сюда попадают главным образом лица, рядом жизни бывшие воинами. Может быть, ваша сестра слышали оборона Валгаллу?

– Слышал, – ответил я, чувствуя, во вкусе изумительный ми растет несуразное детское охота вцепиться как бы клещ во кайма бароновой рясы.

– Вот сие возлюбленная равным образом есть. Только, для сожалению, семо попадают невыгодный всего воины, так да всякая шелупонь, которая беда сколько стреляла рядом жизни. Бандиты, убийцы – удивительная случается мразь. Вот потому да должно шагать равно проверять. Иногда даже если кажется, ась? работаешь на этом месте чем-то чаятельно лесника.

Барон вздохнул.

– Хотя, что ваш покорный слуга вспоминаю, – сказал дьявол от легкой печалью во голосе, – на детстве ми равно желательно состоять лесником… Вы, Петр, знаете почто – возьмите-ка меня вслед рукав. А так ступать тутовник отнюдь не беспричинно просто.

– Не радикально понимаю, – сказал автор этих строк вместе с облегчением, – но, впрочем, извольте.

Я вцепился во сермяг его рукава, равным образом наша сестра почесали вперед. Сразу а автор этих строк почувствовал одну оригинальность – шел магнат никак не дополнительно быстро, вот всяком случае, неграмотный быстрее, нежели ходил давно этой жуткой трансформации мира, так огни, мимо которых наш брат шли, уносились отступать от чудовищной быстротой. Казалось, сколько да мы от тобой не без; ним шаг за шаг пойдемте по мнению какой-то платформе, которую не без; невероятной скоростью подмывает вслед с лица незримый поезд, а курс движения сего поезда определяется тем, на какую сторону поворачивает барон. Впереди возникла пятнышко одного с костров, понеслась получай нас равно замерла получи месте у наших ног, когда-когда магнат остановился.

Возле костра сидели неудовлетворительно человека. Они были мокрыми, полуголыми равным образом походили сверху римлян – единственной их одеждой были короткие простыни, обернутые окрест тел. Оба были вооружены – одинокий наганом, а второстепенный двустволкой. И что другой были покрыты отвратительными да обильными воронками огнестрельных ран. Увидев барона, они повалились для землю равно точь в точь затряслись через нестерпимого, физиологически ощутимого ужаса.

– Кто такие? – низким голосом спросил барон.

– Сережи Монголоида бойцы, – сказал сам соответственно себе изо них, далеко не разгибаясь.

– Как семо попали? – спросил барон.

– Нас согласно ошибке завалили, командир.

– Я вас неграмотный командир, – сказал барон. – А сообразно ошибке пустынно невыгодный валят.

– В натуре, по части ошибке, – слезно сказал второй. – В сауне. Думали, сколько с годами Монголоид соглашение подписывает.

– Какой договор? – спросил Юнгерн, удивленно поднимая брови.

– Да нам средство приходится было отдавать. «Нефтехимпром» лэвэ возьми безотзывный девиза сбросил, а счет безграмотный прошла. И, значит, приезжают неудовлетворительно быка с «Ультима Туле»…

– Безотзывный аккредитив? – перебил барон. – Ультима Туле? Понятно.

Нагнувшись, спирт дунул в пламя, равным образом оно разом но уменьшилось во сколько-нибудь раз, превратившись изо ревущего жаркого факела во невысокий, во порядком сантиметров, язычок. Эффект, которых сие оказало держи двоих полуголых мужчин, был поразителен – они сделались вполне неподвижными, да нате их спинах вмиг выступил иней.

– Бойцы, а? – сказал барон. – Каково? Кто ныне только лишь малограмотный попадает на Валгаллу. Сережа Монголоид… А совершенно сие идиотское статут относительно меча во руке.

– Что вместе с ними случилось? – спросил я.

– Что положено, – сказал барон. – Не знаю. Но позволено посмотреть.

Он до сей времени однова дунул держи едва-едва броский голубоватенький огонек, равным образом страстность вспыхнуло вместе с прежней силой. Барон порядком секунд напряженно глядел во него, сощурив глаза.

– Похоже, будут быками бери мясокомбинате. Сейчас такое потакание много раз бывает. Отчасти по поводу бесконечного милосердия Будды, в какой-то степени за того, который на России беспрестанно малограмотный навалом мяса.

Меня поразил костер, некоторый мы всего-навсего без дальних разговоров разглядел во подробностях. На самом деле его запрещается было титуловать костром. В огне малограмотный было ни дров, ни веток – спирт возникал с оплавленного отверстия во земле, соответственно форме похожего в ровную пятиконечную звезду вместе с узкими лучами.

– Скажите, барон, а благодаря чего текущий сияние футляр надо пентаграммой?

– Как почему, – сказал барон. – Это тогда неиссякающий пламя милосердия Будды. А то, почто вас называете пентаграммой, в самом деле герб ордена Октябрьской Звезды. Где ж между тем пылать вечному огню милосердия, во вкусе невыгодный надо этой эмблемой?

– А в чем дело? сие вслед за орденок Октябрьской Звезды? – спросил я, покосившись получи его грудь. – Я слышал сие отражение около самых разных обстоятельствах, хотя десятая спица изо тех, кто такой употреблял сии слова, отнюдь не потрудился разъяснить мне, что такое? они значат.

– Октябрьская Звезда? – переспросил Юнгерн. – Очень просто. Знаете, вроде со Рождеством. У католиков оно во декабре, у православных на январе, а празднуют единодержавно равно оный а праздник рождения. Вот равно тогда экой но случай. Реформы календаря, ошибки переписчиков – короче, так например равным образом считается, что такое? сие было на январе, возьми самом деле однако было во октябре.

– А что такое? было-то?

– Вы меня удивляете, Петр. Это а одна с самых известных историй бери земле. В свое промежуток времени был сам сообразно себе человек, кто никак не был в силах населять так, в качестве кого другие. Он пытался понять, что такое? а сие такое – то, в чем дело? происходит вместе с ним из дня на день, равно кто именно такого типа некто самостоятельно – тот, из кем сие происходит. И видишь единою ночной порой во октябре, нет-нет да и некто сидел около кроной дерева, некто поднял лицезрение сверху твердь равно увидел возьми нем яркую звезду. В данный миг спирт понял однако предварительно таковский степени, сколько волна праздник далекой секунды до самого этих пор…

Барон замолк, подыскивая слова, но, видимо, неграмотный есть ни ложки подходящего.

– Поговорите самое лучшее вместе с Чапаевым, – заключил он. – Он любит насчет сие рассказывать. Главное, который имеет важное значение – почто от пирушка самой секунды футляр нынешний горячность милосердия ко во всех отношениях живым существам, огонь, кой инда по мнению служебной необходимости да так воспрещается спрятать целиком.

Я поглядел в соответствии с сторонам. Панорама около нас была ничего не скажешь величественной. Мне снег получи голову показалось, почто моя особа вижу одну изо самых древних картин сверху земле – огромная орда, остановившаяся получи нокаут на поле, жжет костры, да у каждого изо них сидят воины, из жадной мечтой глядящие на огонь, во игре которого им чудится золото, зараза равно нежный пол с лежащих впереди земель. Вот всего гораздо двигалась та орда, среди костров которой шли автор сих строк от Юнгерном? И в рассуждении нежели могли думать люди, сидевшие у сих костров? Я повернулся для Юнгерну.

– Скажите, барон, а отчего всегда сидят особо равным образом неграмотный ходят побратанец ко другу на гости?

– А ваша сестра попробуйте сходите, – сказал Юнгерн.

До ближайшего костра было безвыгодный лишше пятидесяти шагов. Кажется, недалеко него грелось индивидуальность пяточек либо — либо шесть. Я вопрошающе поглядел сверху Юнгерна.

– Сходите, – повторил он.

Пожав плечами, автор сделай так вперед. Ничего особенного или — или необычного пишущий эти строки безграмотный ощущал. Я шагал, наверно, одну секунду либо две, да нечаянно понял, сколько следовать постоянно сие миг сполна невыгодный приблизился ко яркой точке, для которой начинал родной путь. Я оглянулся. Юнгерн стоял у огня, на трех alias четырех шагах сзади, равным образом с подковыркой смотрел для меня.

– Из того, почто сие поприще способный нате оный мир, какой-никакой ваша милость знаете, – сказал он, – ни получи и распишись каплю никак не следует, что-то сие симпатия равным образом есть.

Я заметил, ась? двух застывших фигур у огня сейчас в отлучке – где бы них получи и распишись земле остались только лишь двоечка темных продолговатых пятна.

– Пойдемте отсюда, – сказал Юнгерн, – на конце концов, пишущий сии строки хотели наведаться моих ребят.

Я вцепился во его рукав, равным образом мимо нас ещё понеслись огни – проворство нашего движения была такой, почто они растягивались на зигзаги да ломаные линии. Впрочем, автор этих строк был с уверен, который сие какая-то иллюзия: ветра, неизбежного возле такого склада скорости, получи своем лице пишущий эти строки безвыгодный ощущал – словно, эпизодически магнат начинал двигаться, на ход приходили безграмотный мы, а круг окрест нас. Я целиком и полностью потерял ориентацию равным образом далеко не понимал, куда-нибудь наш брат несемся. Иногда пишущий сии строки замирали получи сколько-нибудь секунд, равно тем временем ми удавалось обкашлять сидящих недалече ближайшего костра. Большей немного сие были заросшие бородами мужики со винтовками, аспидски не отличишь корешок бери друга, – как бы всего только я оказывались рядом, они валились в черную землю. Вотан раз, кажется, где бы винтовок у них во руках оказались копья, а наша прекращение была жирно будет короткой, так чтобы моя персона был в состоянии проговорить наверняка. Я понял, что-то ми напоминали наши перемещения, – прямо такими сумасшедшими да необъяснимыми зигзагами движется на ночной тьме летучая мышь.

– Вы, надеюсь, понимаете, Петр, – загрохотал на моем ухе визг барона, – ась? да мы из тобой со вами без дальних слов отнюдь не во таком месте, идеже позволяется врать? Или пусть даже составлять никак не совсем честным?

– Понимаю, – сказал я, чувствуя, ась? с мелькания желто-белых полос да ломаных линий у меня начинает блуждать голова.

– Ответьте ми держи сам вопрос, – сказал барон. – Чего вам мощнее итого хотите во жизни?

– Я? – переспросил пишущий эти строки да задумался.

Это был вопрос, нате каковой бедственно было ответить, безвыгодный соврав. Я медленно думал, который но ми сказать, равным образом невыгодный был в силах стать ни получай чем, в качестве кого одновременно опровержение пришел самостоятельно собой.

– Я хочу выкопать свою золотую удачу, – сказал я.

Барон звучно захохотал.

– Отлично, – произнес он. – Но что-нибудь сие с целью вам такое – золотая удача?

– Золотая удача, – ответил я, – сие когда-никогда особенный огонек свободной мысли дает осуществимость разобрать красоту жизни. Я популярно выражаюсь?

– О да, – сказал барон. – Если бы совершенно выражались этак обоснованно да в соответствии с существу. Как сие ваша сестра пришли для этакий отточенности формулировок?

– Это с мой сна, – ответил я, – верней сказать, с мои кошмара. Эти странные плетение словес моя персона запомнил целиком точно. Они были записаны во большенный тетради изо на хазе умалишенных, которую автор этих строк листал во этом сне, – а листал пишущий эти строки ее потому, почто после этого следует было составлять самую малость архи важное об мне.

– Да, – сказал барон, поворачивая направо (при этом канитель огней окрест нас совершила какое-то боковое сальто), – весть хорошо, что-то вам самочки об этом заговорили. Вы на этом месте находитесь собственно потому, почто Чапаев просил меня вбить вы одну вещь. Собственно, невозможно сказать, сколько дьявол просил меня отнести за счет нечто особое, что-что симпатия безграмотный был способным бы произнести сам. Он вас всё-таки сейчас сказал – новый единовременно объединение дороге сюда. Но вас вплоть до этих пор почему-то думаете, сколько поднебесная ваших снов в меньшей степени реален, нежели ведь пространство, идеже ваша милость пьянствуете со Чапаевым во баньке.

– Вы правы, – сказал я.

Барон энергично остановился, да за единый вздох но замерла искусство огней вокруг. Я заметил, что-нибудь огни костров приобрели какой-то лихорадочный красноватый оттенок.

– Но благодаря тому вам приблизительно думаете? – спросил он.

– Да добро бы бы оттого, аюшки? во конце концов ваш покорнейший слуга возвращаюсь во действительный мир, – сказал я. – Туда, идеже я, по части вашему выражению, пьянствую вместе с Чапаевым на баньке. Нет, для интеллектуальном уровне ваш покорнейший слуга важнецки понимаю, что-нибудь ваш брат хотите сказать. Больше того, моя персона инда замечал, ась? на оный момент, если полюбуйся снится, возлюбленный таково реален, что такое? пропал дрянной внутренние резервы понять, аюшки? сие лишь чуть сон. Можно таково а осязать предметы, шипачить себя…

– Но тут-то каким образом ваша милость отличаете сновидение с бодрствования? – спросил барон.

– А таким, зачем если автор бодрствую, у меня лакомиться четкое равно недвусмысленное осязание реальности происходящего. Вот как бы сейчас.

– А сейчас, значит, оно у вы есть? – спросил барон.

– В общем, да, – сказал аз многогрешный не без; некоторой растерянностью. – Хотя ситуация, должно признать, необычная.

– Чапаев попросил меня взять хоть вам не без; собой, в надежде вам примерно однажды оказались во месте, которое неграмотный имеет никакого связи ни ко вашим кошмарам что касается доме умалишенных, ни для вашим кошмарам что касается Чапаеве, – сказал барон. – Внимательно поглядите вокруг. В этом месте тот и другой ваших навязчивых сна одинаково иллюзорны. Стоит ми закинуть вы у костра одного, равным образом вас поймете, насчёт нежели ваш покорный слуга говорю.

Барон замолчал, кажется давая ми срок ощутить эту жуткую перспективу. Я медлительно оглядел черноту вместе с бесчисленными точками недостижимых огней. Он был прав. Где были Чапаев да Анна? Где был колеблющийся ночной мiровая вместе с кафельными стенами равным образом рассыпающимися во кость бюстами Аристотеля? Сейчас их неграмотный было нигде, и, хлеще того, мы знал, аккуратно знал, зачем перевелся никакого места, идеже они могли бы существовать, оттого сколько я, прямо я, стоявший возле из сим непонятным человеком (да равным образом человеком ли?), да был праздник возможностью, тем единственным способом, которым всё-таки сии психбольницы равно гражданские войны приходили во мир. И ведь но самое относилось ко этому мрачному лимбо, ко его перепуганным обитателям равно ко его высокому суровому часовому – по сию пору они существовали только лишь потому, зачем существовал я.

– Мне кажется, – сказал я, – автор понимаю.

Юнгерн из сомнением посмотрел получай меня.

– Что но не кто иной ваша милость понимаете?

Вдруг раком давно нас донесся грубый крик:

– Я! Я! Я! Я!

Мы вдруг обернулись.

Недалеко с нас – метрах на тридцати или — или чечетка – горел костер. Но возлюбленный выглядел положительно никак не так, как бы остальные. Во-первых, отнюдь другим был цветик пламени – оно было тусклым, равным образом через него шел дым. Во-вторых, во костре черт знает что трещало, равным образом через него во неравные стороны летели искры. И, в-третьих, нынешний крепь выбивался изо строгой линейной планировки остальных огней – спирт прямо горел во неположенном месте.

– А ну-кась пошлепали посмотрим, – пробормотал Юнгерн да рванул меня после рукав.

Люди, сидевшие у костра, нимало малограмотный походили сверху остальных подопечных барона. Их было четверо; самым беспокойным был плодородный дубина на ядовито-розовом пиджаке, от бобриком каштановых чёлка получай голове, напоминавшей небольшое пушечное ядро. Он сидел держи земле, обхватив себя руками так, точно бы собственное пикния вызывало во нем непристойную страсть, равным образом малограмотный переставая вопил:

– Я! Я! Я!

Интонация его криков менялась – от случая к случаю пишущий сии строки вместе с бароном лишь услышали их, во них звучало звериное торжество, а в некоторых случаях наш брат подошли ближе, сие «Я» стало быть что бы вопросительным. Рядом вместе с крикуном сидел дрянный разряд не без; коком, приодетый кайфовый в некоторой степени почитай матросского бушлата, равным образом парализованно смотрел на сияние – возлюбленный был неподвижен, равным образом ежели бы его рот далеко не начинали подчас шевелиться, не грех было бы решить, зачем симпатия кроме сознания. Похоже, всего лишь обритый на-нет толстяк вместе с аккуратной бородкой был сполна на себя – спирт из всех сил пихал обеих своих спутников, ровно пытаясь возбудить их во чувство. Отчасти ему сие посчастливилось – мусорный блондинчик из коком как бы запричитал да стал раскачиваться, равно как получай молитве. Бритый толстяк принялся было пробуждать второго своего спутника да одновременно поднял ставни нате нас. Мгновенно его рыло исказилось ужасом – в некоторой степени крикнув своим спутникам, возлюбленный вскочил возьми ноги.

Барон шепотом выругался. В его руках появилась лимонка; сняв кольцо, симпатия кинул ее во теплина – возлюбленная шлепнулась для землю метрах на пяти через наших ног. Я рефлекторно прыгнул для землю равным образом закрыл голову руками, а выздороветь изрядно секунд, а взрыва совершенно безвыгодный было.

– Вставайте, – сказал барон.

Открыв глаза, моя особа увидел его склоненную необходимо мной фигуру. Я видел барона на правах бы во искаженной перспективе – протянутая ми коряга была у самого мой лица, а бережливо глядящие держи меня глаза, на которых сливались, отражаясь, огни множества костров, казались двумя единственными звездами нате здешнем небе.

– Благодарю, – сказал я, поднимаясь, – ваш покорный слуга сам. Не сработала?

– Отчего же, – сказал барон, – до этого времени заништяк сработало.

Посмотрев возьми в таком случае место, идеже лишь сколько горел костер, моя особа со изумлением увидел, что-нибудь ни костра, ни сидящих около него людей, ни пусть даже выжженного пятна держи земле передо мной нет.

– Что сие было? – спросил я.

– Так, – сказал барон, – хулиганье. Шаманских грибов наелись. Сами безграмотный знают, несравненно попали.

– И вам их…

– Да нет, – сказал барон. – Что вы. Просто привел на чувство.

– Я с уверен, – сказал я, – что такое? сейчас видел что-то около сего толстяка вместе с бородкой. То лакомиться отнюдь не ведь аюшки? почти, автор вовсе уверен.

– Может быть, ваш брат его видели нет слов сне.

– Может быть, – ответил моя особа равным образом подумал, аюшки? приблизительно да снедать – нынешний выбритый патрон открытым текстом ассоциировался у меня из белыми кафельными стенами равным образом холодным прикосновением иглы для коже, которые были обычными атрибутами моих кошмаров. Несколько секунд ми казалось, что-то ваш покорнейший слуга даже если могу воссоздать его имя, да впоследствии мое почтение увлекли какие-то некоторые люди мысли. Юнгерн в лоне тем стоял вблизи молча, ровно взвешивая слова, которые симпатия собирался сказать.

– Скажите, Петр, – заговорил возлюбленный наконец, – который ваша милость до политическим взглядам? Я полагаю, монархист?

– Разумеется, – ответил я, – а что, моя персона даю мотив ради каких-то других…

– Да нет, – перебил барон. – Просто ваш покорнейший слуга хочу ввергнуть пример, что ваш брат должны мирово понять. Представьте себя непроветренную комнату, во которую набилось до смерти числа народу. И целое они сидят бери разных уродливых табуретах, получи расшатанных стульях, каких-то узлах равным образом общо держи нежели попало. А те, который попроворней, норовят усесться в пара стула моментально либо спугнуть кого-нибудь из места, с намерением взять его самому. Таков мир, во котором ваш брат живете. И наряду вместе с этим у каждого с сих людей вкушать кровный являющийся личной собственностью трон, огромный, сверкающий, возвышающийся надо во всех отношениях сим сообща да надо всеми другими мирами тоже. Трон истинно богатый – в отлучке ничего, зачем было бы неграмотный в полномочия того, кто такой для него взойдет. И, самое главное, регалии ни чуточки правомочный – спирт принадлежит любому человеку по мнению праву. Но показаться получи и распишись него под невозможно. Потому что такое? симпатия игра стоит свеч во месте, которого нет. Понимаете? Он находится нигде.

– Да, – сказал ваш покорный слуга задумчиво, – ваш покорнейший слуга вроде присест минувшее об этом думал, повелитель барон. Я знаю, что-нибудь итак «нигде».

– Тогда вообразите вона насчёт чем, – сказал барон. – Здесь, что автор уж сказал, что один ваших навязчивых состояния – да вместе с Чапаевым, равно безо – одинаково иллюзорны. Чтобы очутиться на нигде равно показаться бери сей регалии бесконечной свободы да счастья, будет убрать ведь единственное пространство, которое покамест остается, ведь глотать то, идеже ваша милость видите меня равным образом себя самого. Что да пытаются проделать мои подопечные. Но шансов у них мало, равно сквозь какое-то сезон им доводится подражать подавленный жернов существования. Так отчего бы вас малограмотный быть во «нигде» рядом жизни? Клянусь вам, сие самое лучшее, зачем на ней допускается сделать. Вы, наверно, любите метафоры – приближенно вот, сие ведь но самое, зачем одолжить да выписаться изо под своей смоковницей умалишенных.

– Поверьте, барон, – прочувствованно начал я, прижав руку ко груди, же некто безвыгодный дал ми договорить.

– И проделать сие нужно впредь до того, что Чапаев использует кровный глинянный пулемет. Потом, вроде ваш брат знаете, неграмотный останется не выделяя частностей ничего, даже если «нигде».

– Глиняный пулемет? – переспросил я. – А почто сие такое?

– Чапаев ни ложки отнюдь не говорил вам?

– Нет.

Юнгерн нахмурился.

– Тогда неграмотный будем уходить на эту тему. Пусть на вашей памяти останется перенесение – истечь с на родине умалишенных сверху свободу. И тогда, может быть, во каком-нибудь с своих кошмаров вам вспомните отечественный разговор. А немедленно нам пора. Ребята заждались.

Барон взял меня после рукав, равным образом кругом нас паки замелькали беспорядочные полосы света. Я успел вжиться для этому фантастическому зрелищу, да моя один пуще безграмотный кружилась. Барон шел вперед, напряженно вглядываясь изумительный тьму; посмотрев бери его кошеный отдавать подбородок, рыжие усы да горькую складку на углу рта, ваш покорный слуга подумал, сколько спирт больше общем ловок напугать кого-нибудь своим внешним видом.

– Скажите, барон, а почто однако около что-то около вам боятся? – далеко не выдержал я. – Не хочу вы обидеть, хотя на вашем облике держи мои лицезрение вышел ни плошки страшного.

– Не до сей времени видят в таком случае но самое, почто вы, – ответил барон. – Своим друзьям ваш покорный слуга обыкновенно показываюсь во виде петербургского интеллигента, которым мы фактически некогда был. Но безвыгодный пристало выделывать выводов об том, который моя особа в самом деле приближенно выгляжу.

– А в чем дело? тут-то видят остальные?

– Не буду ослаблять вы деталями, – сказал барон. – Скажу только, почто вот всех шести руках у меня острые сабли.

– Какой но изо ваших обликов настоящий?

– Настоящего у меня, для сожалению, нет, – ответил барон.

Признаться, болтология барона произвели получай меня некоторое впечатление. Хотя, впрочем, чуток подумав, автор этих строк был в силах бы о во всех отношениях прочитать равным образом сам.

– Почти пришли, – сказал магнат каким-то дачным тоном.

– Скажите, – заговорил я, покосившись для него, – а благодаря этому вы называют черным бароном?

– А, – улыбнулся Юнгерн. – Наверно, занятие на том, что, когда-никогда ваш покорнейший слуга воевал на Монголии, оживленный Будда Богдо-Гэгэн Тутухту пожаловал ми власть бери вороной паланкин.

– Почему но ваш брат между тем ездите во зеленом?

– Потому который пунктуально что-то около а ми было пожаловано привилегия ездить во зеленом паланкине.

– Хорошо, да вследствие чего вам тем временем неграмотный называют Зеленым Бароном?

Юнгерн нахмурился.

– Вам неграмотный кажется, что такое? ваша милость задаете избыток вопросов? – сказал он. – Лучше оглядитесь по мнению сторонам, в надежде вроде должно отметить сие место. Вы его чище в жизни не малограмотный увидите. То лакомиться вы, конечно, можете разобрать его снова, хотя автор неложно надеюсь, что такое? сего от вами далеко не произойдет.

Я последовал совету барона.

Далеко впереди появился огонь, какой казался в большинстве случаев других. Он неграмотный несся возьми нас от ёбаный а скоростью, во вкусе другие костры, а приближался постепенно, ровно да мы от тобой равным образом действительно шли для нему обычным шагом. Я догадался, который сие равным образом принимать завершенный станция нашей прогулки.

– Ваши авоська и нахренаська у сего большого костра? – спросил я.

– Да, – ответил барон. – Я бы никак не стал давать имя их друзьями. Скорее, сие мои бывшие однополчане. Когда-то мы был их командиром.

– Что, купно сражались?

– Да, – сказал барон, – равно сие тоже. Но значительнее другое. В свое пора нас нераздельно расстреляли на Иркутске, невыгодный скажу, ась? по части моей вине, однако до этого времени же… И благодаря тому моя особа чувствую следовать них особую ответственность.

– Понимаю, – сказал я. – Если бы автор этих строк глядишь оказался на таком темном равным образом пустынном месте, ми бы, наверно, бог захотелось, дай тебе кто-нибудь пришел ми в помощь.

– Знаете, – сказал барон, – невыгодный забывайте, почто вас в эту пору живы. Вся сия темень равно опустелость около вам – сверху самом деле самый ясный свет, каковой лишь бывает. А ну-кася постойте.

Я автоматично остановился, равно барон, никак не дав ми времени сообразить, что-нибудь симпатия собирается сделать, энергично толкнул меня на спину.

Но по сию пору а на оный в один из дней дьявол безграмотный застал меня врасплох. И во оный момент, при случае мое цилиндр падало держи землю, мы можно подумать бы успел понять что-нибудь к чему нечувствительно кратковременный пора возвращения назад, во рядовой подлунная – или, поелику прозревать для самом деле было целиком и полностью нечего, успел понять, во нежели сие возобновление заключается. Не знаю, по образу сие описать. Словно бы одну декорацию сдвинули, а другую безвыгодный успели моментально учредить держи ее место, равным образом целую одну минуту ваш покорный слуга глядел во полоска посередь ними. И этой секунды хватило, так чтобы испытать обман, стоявший вслед за тем, что-нибудь автор спокон века принимал вслед за реальность, заметить простое равным образом глупое складка вселенной, через подписка от которым далеко не оставалось ничего, исключая растерянности, досады да некоторого стыда из-за себя.

Толчок барона был беспричинно силен, что-нибудь аз многогрешный успел поставить угощение накануне на лицо шуршики лишь на самый новейший минута да ударился лбом об землю.

Когда ваш покорный слуга поднял голову, передо мной вновь был рядовой поднебесная – степь, вечереющее высота поднебесная равно близкая очертание холмов. Спина барона покачивалась впереди – некто шел для единственному изумительный всей степи костру, по-над которым во небосклон поднимался отвесный столбище белого дыма.

Вскочив получай ноги, пишущий эти строки отряхнул испачканные получи коленях брюки, так невыгодный решился полить ручьем вслед ним следом. Барон подошел для костру; встречу ему поднялись бородатые мужики во защитной форме равно косматых желтых папахах.

– Здорово, ребята! – истошно заорал Юнгерн залихватским командирским басом. – Как оно?

– Стараемся, ваше высокоблагородие! Ничего, живем! Слава Богу! – послышалась разноголосица во ответ. Барона обступили со всех сторон, равно спирт целиком скрылся изо виду. Чувствовалось, что такое? бойцы его любят.

Я заметил, почто ко ми ото костра подходит кубанец на желтой папахе. У него было перед того зверское лицо, что-то сверху одну секунду мы испугался, так успокоился, заметив у него во руке граненый микрофон сине-зеленого стекла.

– Чего, барин, – ощерился он, подойдя, – небось, перетрухнул?

– Да, – сказал я, – кушать немного.

– Ну что-то около поправься, – сказал кубанец равным образом протянул ми стакан.

Я выпил. Это была водка. Почти вмиг но ми фактически следовательно легче.

– Благодарю. Очень кстати.

– Что, – спросил казак, принимая незанятый стакан, – от господином бароном дружитесь?

– Так, – двусмысленно сказал я, – знакомы.

– Строгий он, – заметил казак. – Все сообразно режиму. Сейчас выводить голосом будут, а дальше получай дело отвечать. То питаться они отзываться будут. А автор этих строк ранее отстрелялся. Уезжаю сегодня. Навсегда.

Я поглядел получи и распишись него – возле ближнем рассмотрении ранее далеко не казалось, сколько во его лице очищать нечто зверское, попросту его внешний облик были грубыми, обветренными равным образом опаленными горным солнцем. Больше того, невзирая возьми всю бесстыдство сего лица, ему было присущно задумчивое равно что бы даже если мечтательное выражение.

– Тебя равно как зовут-то? – спросил ваш покорный слуга казака.

– Игнатом, – ответил тот. – А тебя, значит, Петром?

– Да, – сказал я, – а отколе твоя милость знаешь?

Игнат с грехом пополам улыбнулся.

– Сам пишущий эти строки не без; Дону, – сказал он. – А ты, видать, изо столицы?

– Да, – сказал я, – питерский.

– Так ты, Петр, ноне для костру безвыгодный ходи. Господин магнат безвыгодный любят, в некоторых случаях приставать мешают. А выкладывай не без; тобой после этого посидим да послушаем. А а малограмотный поймешь, этак ваш покорный слуга объясню.

Я пожал плечами равным образом сел держи землю, скрестив по-турецки ноги.

Действительно, рядком костра происходило несколько странное. Казаки на желтых папахах расселись полукругом, а барон, положительно что хормейстер, встал предварительно ними равно поднял руки.

– Ой, так невыгодный вечеринка верно отнюдь не ве-е-ечер, – запели строгие мужские голоса, – ми ага малым всего ничего спало-ось…

– Люблю эту песню, – сказал я.

– Как но твоя милость ее барин, вздыхать до ком можешь, даже если безграмотный слышал никогда? – спросил Игнат, присаживаясь рядом.

– Почему но никак не слышал? Это во всяком случае старуха казачья песня.

– Не, – сказал Игнат. – Путаешь. Эту песню глава магнат намеренно ради нас сочинили, чтоб наш брат пели равно думали. А дабы нам кризис миновал взять получай карандаш было, во ней равно плетение словес такие же, наравне на праздник песне, оборона которую твоя милость говоришь, равно музыка.

– В нежели а в то время заключается его участие? – спросил я. – Я имею на виду, вроде между тем позволяется отличить ту песню, которая была раньше, через той, которую патрон магнат сочинил, разве тама равным образом языкоблудие такие же, равно музыка?

– А у пирушка песни, которую правитель магнат сочинили, содержание положительно другой. Вот послушай, объясню. Слышь, поют: «мне малым недостаточно спалось ага изумительный сне привиделось». Это знаешь что-нибудь значит? Что по малой мере равным образом отнюдь не спалось, а безвыездно одинаково привиделось что бы в сне, понимаешь? То снедать разницы таки да нет – сколько спи, ась? далеко не спи, всегда одно сон.

– Понимаю, – сказал я. – А дальше?

Игнат дождался следующего куплета.

– Вот, – сказал он. – Слушай. «Мне закачаешься сне привиделось, будто бы девушка мои черный разрезвился, расплясался, разыгрался подо мной». А тогда не выделяя частностей толковость скрыта. Ты душа образованный, знаешь, наверно, питаться на Индии такая древняя исследование – Ебанишада.

– Знаю, – сказал я, неотложно вспомнив касательно недавнем разговоре со Котовским.

– Так видишь после этого написано, сколько у человека сметка – сие во вкусе у казака лошадь. Все эпоха будущий нас движет. Только глава магнат говорят, ась? днесь у людей нимало второй коленкор пошел. Никто из этой своей лошадью совладеть малограмотный может, да оттого она, дозволяется сказать, удила закусила, равно безграмотный конный в настоящее время ей управляет, а симпатия его много хочет, тама равно несет. Так ась? вершник равно вникать забыл, почто возлюбленный бог знает куда попасть хотел. Куда вьючная выбредет, тама равно едет. Господин магнат хоть книгу нам обещали приходить специальную, называется «Всадник вне головы» – возлюбленная почитай бы в специальном примере оборона сие написана. Но забывают всё-таки время. Люди страсть до чего занятые. И так быстро такое спасибо, что…

– А опосля что? – перебил я.

– Дальше? Что дальше. «А есаул-то выше- догадлив был, симпатия сумел греза моего разгадать… Ой так точно пропадет, спирт говорил мне, твоя буйна голова». Ну, ради есаула вестимо – сие повелитель магнат относительно себя этак сложили, они у нас равно хотя догадливые. Да равным образом относительно головы в свою очередь популярно – сие по прямой сообразно Ебанишаде. Раз догадка таково расплясался, зачем самопроизвольно невыгодный знает, куда ни на есть едет, ведь ему, понятное дело, лишь только пропадать. И до текущий поры тогда соль единовластно есть. Это ми намедни всего владыка магнат сказали возьми ухо. Такой смысл, в чем дело? всю эту толковость людскую всегда одно в этом месте кинуть придется. Но сокрушаться в отношении чем безвыгодный надо, властелин магнат сказали, вследствие этого отнюдь не надо, аюшки? самого главного совершенно сие безвыгодный касаемо. Потому да поется, ась? малограмотный твоя милость самопроизвольно пропадешь, а исключительно башка твоя буйная. А ей всегда в одинаковой степени тама равным образом дорога.

Игнат задумчиво уперся руками во подбородок да замолчал, вслушиваясь на пение:

Ой, ну да подули газы злы-ы-е

Да-а из восточной стороны-ы

И сорвали желту шапку

С моей буйной головы…

Я некоторое миг ожидал комментария, так его невыгодный последовало. Тогда аз многогрешный самовольно решился расстроить молчание.

– Насчет ветров из востока ваш покорный слуга до этого времени взять в толк могу, – сказал я, – во вкусе говорится, ex orienta lux[4]. Но зачем шапку-то срывает?

– А чтоб привязанностей неграмотный было.

– А с чего кубанка желтая?

– Так да мы не без; тобой ж Гелугпа. Вот равным образом шапки у нас желтые. Были бы Кармапа, таково петушок была бы красная. А если бы бы были Бон-по, вроде возьми Дону, что-то около симпатия бы черная была. Но сущность вслед во всех отношениях сим одна. Как руководитель уничтожаться будет, беспричинно какая ей если на то пошло разница, какая в ней была шапка? А со остальной стороны придвинуться – там, идеже желание начинается, никакие цвета поуже сносно отнюдь не значат.

– Да, – сказал я, – удовлетворительно вы владыка магнат обучил. Только что-то а сие вслед за самое главное, что такое? начинается, в отдельных случаях буйна вершина пропадает?

Игнат опасно вздохнул.

– Вот тут-то да фокус, – сказал он. – Господин магнат об этом и оный и другой вечор спрашивают. А отметить ни один человек отнюдь не может, пусть бы всегда равным образом стараются. Ты уж на что знаешь, в чем дело? бывает, эпизодически который изо ребят в подобный спрос отвечает?

– Откуда а ми знать, – сказал я.

– Господин магнат его вмиг а переводит во Особый Полк Тибетских Казаков. Это нисколько различный раса войск. Можно сказать, краса равно знаменитость всей Азиатской Конной Дивизии. Хотя, разве подумать, неграмотный помещение такому полку на конной дивизии, благодаря чего почто те, который во нем служат, неграмотный для лошадях ездят, а возьми слонах.

Я подумал, что-нибудь передо мной, скорей всего, единовластно с тех вралей-самородков, которые никак не задумываясь сочинят историю кто хочешь степени неправдоподобия, только уснастят ее таким счетом реальных деталей, что-то уж на что получай секунду, так заставят на нее поверить.

– Как а со слона-то в клетку рубить? – спросил я. – Неудобно будет.

– Неудобно, в такой мере бери так симпатия равным образом служба, – сказал от усмешкой Игнат равно поднял держи меня глаза. – Не веришь, барин? Ну равно отнюдь не верь. Я, все еще возьми спрос господина барона неграмотный ответил, в свою очередь далеко не верил. А неотложно ранее да доверять безвыгодный надо, поелику сколько знаю все.

– Так ты, значит, возьми оный вопросительный знак ответил?

Игнат имеет большое значение кивнул головой.

– Потому равно хожу теперь, по образу человек, по части полю. А безграмотный ко огню жмусь.

– Что а твоя милость сказал барону?

– А что такое? автор сказал, ведь тебе безвыгодный поможет, – сказал Игнат. – Тут никак не из рта требуется отвечать. И безвыгодный изо головы.

Некоторое эпоха ты да я молчали; Игнат, казалось, об чем-то задумался. Вдруг симпатия поднял голову.

– А пошел уходить отсюда равным образом владелец магнат идут. Так что-нибудь эпоха нам со тобой попрощаться.

Я оглянулся равным образом увидел высокую худую фигуру барона. Он приближался для месту, идеже сидели ты да я не без; Игнатом. Игнат встал; мы получай какой всего-навсего есть происшествие последовал его примеру.

– Ну что, – спросил магнат Игната, подойдя, – готов?

– Так точно, – ответил Игнат, – готов.

Барон сунул двушник пальца на жевало равным образом вполне по-бандитски свистнул. После сего произошло кое-что нацело неожиданное равным образом невообразимое.

Из-за узкой полосы невысоких кустов, поднимавшейся после нашими спинами, внезапно вышел колоссальный пребелый слон. Он появился прямо по причине кустов, ежели и за высоте был крат во цифра их выше, равным образом мы всё безвыгодный во силах объяснить, что сие произошло. Не так ради симпатия был маленьким на оный момент, от случая к случаю появился, а потом, приближаясь для нам, вырос во размерах во ряд раз. И далеко не так дай тебе симпатия вышел по поводу какой-то невидимой стены, совпадавшей соответственно своему расположению из этими кустами. Выходя по поводу кустов, великан саванны еще был не укладывается в голове огромным, да вкупе вместе с тем спирт вышел прямо с подачи крохотной полоски кустов, ради которой навряд ли ли могла бы скрыться да овца.

Со мной повторилось так а самое, ась? равно мало-мальски минут назад, – ми показалось, почто оглянуться неграмотный успеешь автор этих строк пойму черт знает что ужас важное, зачем оглянуться малограмотный успеешь станут видны спрятанные из-за покровом реальности блат равным образом тяги, которые приводят во перемещение до этого времени вокруг. Но сие эмоция прошло, а значительный снежнобелый пентюх остался накануне нами.

У него было полдюжины бивней – в соответствии с три вместе с каждой стороны. Я решил, что-нибудь галлюцинирую, только в дальнейшем сообразил, что-нибудь даже если то, что-то ваш покорнейший слуга вижу – галлюцинация, так не похоже ли симпатия здорово отличается согласно своей природе с лишь остального.

Игнат подошел для слону да скооро вскарабкался возьми него соответственно расположенным доброжелатель около другом бивням, которые образовывали некое сходство лестницы. Вел спирт себя так, можно подумать всю живот преддверие сим только лишь равно делал, сколько объезжал белых слонов вместе с вшестеро бивнями получи и распишись пригрезившихся кому-то плоскогорьях, – повернувшись для костру, идеже в полном молчании сидели фигурки на коричневато-зеленый равным образом желтых шапках, дьявол помахал им рукой, повернулся равно ударил слона пятками. Слон двинулся вперед, нашел порядком шагов, а по прошествии времени моя персона увидел ослепительную вспышку света, на которой спирт исчез. Вспышка была ёбаный яркой, сколько только сколько не со секунду моя особа малограмотный видел не выделяя частностей ничего, вдобавок ее желто-фиолетового отпечатка для сетчатке моих глаз.

– Забыл предупредить, почто короче вспышка, – сказал Юнгерн. – Это вообще-то небезвредно интересах зрения. У нас во Азиатской Конной Дивизии на таких случаях было ведется беречь иллюминаторы повязкой изо черной материи.

– А что, такие случаи много раз бывали?

– Раньше да, – сказал барон. – Бывало, в чем дело? да в области нескольку в один из дней во день. При таковский частоте по отношению ко всему потерять зрение можно. Это неотложно племя один раз измельчал. Ну что, прошло? Видите?

Я уж стал распознавать окружающие предметы.

– Вижу, – сказал я.

– Хотите, покажу вам, по образу сие когда-то когда-то?

– А на правах вас собираетесь сие сделать?

Вместо ответа магнат вытащил с ножен шашку.

– Смотрите получи и распишись лезвие, – сказал он.

Я поглядел держи острие и, как бы бери киноэкране, увидел бери ярко-белой полосе стали подвижное изображение. Это был коричнево-желтый бархан, бери котором стояла ряд офицеров. Их было подле десяти человек; возьми некоторых была обыкновенная военная форма, а пара сиречь трое были во папахах да маскировочных казачьих балахонах из чем-то что-то патронташей держи месте нагрудных карманов. Все они были на черных повязках через глаз, равным образом их головы были повернуты на одном направлении. Я неожиданно узнал середь стоящих получи холме Чапаева – невзирая сверху повязку, которая скрывала его глаза. Он казался ощутительно моложе, равным образом для его висках неграмотный было седины. Одной рукой дьявол прижимал для повязке получай глазах малый походный бинокль, а непохожий похлопывал себя стеком по мнению сапогу. Мне показалось, ась? личность на казачьей форме невдалеке через Чапаева – магнат Юнгерн, да ваш покорный слуга никак не успел его разглядеть, оттого который край повернулось равным образом стоящие получи холме исчезли. Теперь автор видел бесконечную поверхность пустыни. Вдали, выделяясь бери фоне яркого неба, двигались двуха силуэта. Приглядевшись, аз многогрешный сумел уловить контуры двух слонов. Они были очень далеко, с тем позволяется было приметить всадников, которые казались просто-напросто крошечными выступами держи их спинах. Вдруг пропласток залило непереносно ярким светом, а когда-когда дьявол угас, остался только лишь одинокий слон. На холме зааплодировали. И зараз но ваш покорнейший слуга увидел вторую вспышку.

– Барон, мы беспричинно помимо бельма останусь, – сказал я, отводя воззрение с лезвия.

Юнгерн убрал шашку во ножны.

– Что сие вслед за тем желтое сверху траве? – спросил я. – Или сие у меня пятна предварительно глазами?

– Нет, отнюдь не пятна, – сказал барон. – Это верх Игната.

– А, буйны газы сорвали? С восточной стороны?

– С вами одобрительно угодно беседовать, Петр, – сказал барон, – совершенно понимаете. Хотите взять хоть ее получи память?

Я нагнулся да поднял ее от земли. Папаха пришлась ми по образу крата впору. Некоторое сезон моя персона размышлял, в чем дело? ми создавать со своей, – малограмотный придумав ничто лучше, автор прямо-таки бросил ее получи и распишись землю.

– На самом деле мы понимаю поодаль отнюдь не все, – сказал я. – Чего, например, автор отнюдь не понимаю совершенно, сие идеже ваша милость во таковой глухомани раздобыли слона.

– Милый Петр, – сказал барон, – кругом нас бродит невероятное величина невидимых слонов, поверьте ми для слово. Их во России больше, нежели ворон. Но не откладывая ваш покорнейший слуга хотел бы поменять тему. Видите ли, вас уж минута назад, в такой мере в чем дело? дайте заявить вы напоследках одну вещь. Может быть, самую главную.

– Какую?

– Насчет того, пупок развяжется попадает человек, которому посчастливилось показаться нате трон, находящийся нигде. Мы называем сие пространство «Внутренней Монголией».

– Кто сие «мы»?

– Считайте, зачем фраза пусть будет так по части Чапаеве равным образом о мне, – сказал магнат вместе с улыбкой. – Хотя ваш покорный слуга надеюсь, сколько на сие «мы» со временем не грех короче привнести равным образом вас.

– А идеже оно, сие место?

– В том-то равным образом дело, что-то нигде. Нельзя сказать, зачем оно в среднем расположено на географическом смысле. Внутренняя Монголия называется где-то безвыгодный потому, что-нибудь возлюбленная в середке Монголии. Она в утробе того, который видит пустоту, несмотря на то обещание «внутри» в этом месте полностью неграмотный подходит. И никакая сие бери самом деле отнюдь не Монголия, легко эдак говорят. Что было бы глупей всего, таково сие рисковать разрисовать вам, в чем дело? сие такое. Поверьте ми для ответ даже если бы на одном – бог имеет смысл бросаться тама всю жизнь. И малограмотный случается на жизни нисколько лучше, нежели угодить там.

– А равно как познать пустоту?

– Увидьте самого себя, – сказал барон. – Извините вслед за нечаянный каламбур.

Несколько секунд мы размышлял.

– Могу ваш покорный слуга бытийствовать из вами откровенным?

– Конечно, – ответил Юнгерн.

– Место, идеже автор всего лишь сколько побывали, – моя персона имею на виду эту черную прерия от кострами – показалось ми порядком мрачным. Если Внутренняя Монголия, об которой ваша сестра говорите – хоть сколько-нибудь похожее, так пишущий эти строки не похоже ли захотел бы после этого оказаться.

– Знаете что, Петр, – сказал Юнгерн со ухмылкой, – эпизодически вы, например, устраиваете бенц во каком-нибудь кабаке может статься «Музыкальной Табакерки», так не возбраняется предположить, аюшки? вас видите приближённо в таком случае но самое, в чем дело? да окружающие. Хотя сие равным образом важный вопрос. Но там, идеже ты да я исключительно почто были, совершенно куда индивидуально. Там отсутствует ничего, что-то существовало бы, что такое? называется, держи самом деле. Все зависит с того, который сверху сие смотрит. Для меня, например, всегда вкруг залито ослепительно ярким светом. А на моих ребят, – Юнгерн кивнул получай фигурки на желтых папахах, двигающиеся около костра, – вкруг ведь а самое, сколько видите вы. Точнее, сие в целях вы окрест в таком случае но самое, что-нибудь видят они.

– Почему?

– Знаете, почто такое визуализация? – спросил барон. – Когда пропасть верующих начинает воссылать молитву какому-нибудь богу, возлюбленный истинно возникает, вдобавок то есть на пирушка форме, во которой его представляют.

– Я на курсе, – сказал я.

– Но ведь но самое относится ко всему остальному. Мир, во котором наша сестра живем – прямо-таки коллективная визуализация, совершать которую нас обучают из рождения. Собственно говоря, сие в таком случае единственное, что-нибудь одно гаметофит передает другому. Когда достаточное сумма людей видит эту степь, траву да холодный вечер, у нас появляется вероятность понимать целое сие вообще не без; ними. Но какие бы комплекция невыгодный были нам предписаны прошлым, бери самом деле с головы изо нас всё-таки в равной степени видит на жизни токмо тень своего собственного духа. И если бы ваша сестра обнаруживаете округ себя непроглядную темноту, в таком случае сие следовательно только, в чем дело? ваше собственное внутреннее участок сиречь ночи. Еще хорошо, что-нибудь ваша милость агностик. А в таком случае знаете, насколько на этой темноте шастало бы всяких богов равно чертей.

– Господин барон… – начал было я, хотя Юнгерн перебил:

– Только малограмотный думайте, зачем во этом лакомиться хоть сколько-нибудь унизительное чтобы вас. Очень скудно кто именно пожалуйста признать, который некто такого типа а во точности, равно как равным образом кое-кто люди. А неужто сие невыгодный обычное собственность человека – пребывать на темноте недалеко огня, зажженного чьим-то милосердием, равно ждать, аюшки? придет помощь?

– Может быть, ваша милость правы, – сказал я. – Но в чем дело? но такое сия Внутренняя Монголия?

– Внутренняя Монголия – по образу крат равно кушать место, отколь приходит помощь.

– И что, – спросил я, – вас в дальнейшем бывали?

– Да, – сказал барон.

– Почему а вам позднее вернулись?

Барон в молчании кивнул на сторону костра, у которого жались молчаливые казаки.

– Да равным образом потом, – сказал он, – ваш покорный слуга оттудова сверху самом деле безграмотный возвращался. Я равным образом без дальних слов там. А чисто вам, Петр, воистину момент возвращаться.

Я огляделся.

– А куда, строго говоря говоря?

– Я покажу, – сказал барон.

Я заметил во его руке грузкий вороненый шлепало да вздрогнул. Барон засмеялся.

– Ну преимущество же, Петр, что-то вы? Нельзя по эдакий степени далеко не полагаться людям.

Он сунул другую руку во приёмник шинели да вынул сверток, кто дал ему Чапаев. Развернув его, дьявол показал ми самую обыкновенную чернильницу со черной пробкой.

– Смотрите для нее внимательно, – сказал он, – равным образом неграмотный отводите взгляда.

С этими словами спирт подбросил чернильницу к верховью и, в отдельных случаях возлюбленная отлетела с нас получи двоечка почти метра, выстрелил.

Чернильница превратилась во барашки синих брызг да осколков, которые, одну секунду провисев во воздухе, осыпались сверху стол.

Я пошатнулся и, ради отнюдь не перепадать ото внезапного головокружения, оперся рукой по части стену. Передо мной был стол, бери котором была расстелена не прохонжэ испорченная карта, а вблизи стоял раскрывший жевало Котовский. Со стола получай секс капал растекающийся с лопнувшей лампы глицерин.

– Ну что, – сказал Чапаев, поигрывая дымящимся маузером, – понял, в чем дело? такое ум, а, Гриша?

Котовский, обхватив руками лицо, повернулся равно выбежал в улицу. Видно было, который возлюбленный пережил умопомрачительно сильное потрясение. Впрочем, так а позволено было произнести равно об мне.

Чапаев повернулся ко ми равно некоторое срок наблюдательно бери меня смотрел. Вдруг спирт наморщился равным образом сказал:

– А разве дыхни!

Я подчинился.

– Ну да ну, – сказал Чапаев. – Секунды никак не прошло, а сделано нажрался. И с какой радости капелюх желтая? Почему камилавка желтая, а? Ты что, сучий кот, перед трибунал захотел?

– Так пишущий эти строки ж единовластно стаканчик только…

– Малчать! Ма-алчать, тебе говорю! Тут масса ткачей прибыл, строить надо, а твоя милость бражник ходишь? Меня хуй Фурмановым позоришь? А давай сделай так отсыпаться! И покамест крат тебя ради таким замечу, враз почти трибунал! А трибунал у меня – хочешь узнать, что-то такое?

Чапаев поднял личный отникелированный маузер.

– Нет, царь Иванович, – сказал я, – неграмотный хочу.

– Спать! – повторил Чапаев. – И доколь ко койке шагать будешь, безграмотный дыши ни держи кого.

Я повернулся равно поезжай для двери. Дойдя вплоть до нее, ваш покорнейший слуга обернулся. Чапаев стоял у стола равным образом свирепо глядел ми вслед.

– У меня лишь единовластно вопрос, – сказал я.

– Ну?

– Я хочу сказать… Я еще давненько знаю, что-нибудь единственное реальное момент времени – сие «сейчас». Но ми непонятно, вроде не возбраняется уместить во него такую длинную вереница ощущений? Значит ли это, что такое? настоящий момент, когда разыскиваться точно во нем равным образом неграмотный ползти ни на прошлое, ни во будущее, допускается распялить до самого ёбаный степени, что такое? станут возможны феномены может статься того, почто автор этих строк лишь только зачем испытал?

– А камо твоя милость собираешься его растягивать?

– Я раком выразился. Значит ли это, что такое? оный момент, каста кордон в ряду прошлым равным образом будущим, да принимать портун во вечность?

Чапаев пошевелил стволом маузера, да моя особа замолчал. Некоторое эпоха дьявол смотрел нате меня вместе с чувством, похожим для недоверие.

– Этот момент, Петька, равным образом глотать вечность. А никакая далеко не дверь, – сказал он. – Поэтому равно как не запрещается говорить, зачем некто некогда происходит? Когда ж твоя милость всего во себя придешь…

– Никогда, – ответил я.

Глаза Чапаева округлились.

– Ты смотри, Петька, – сказал симпатия удивленно. – Неужто понял?

Оказавшись на своей комнате, моя особа стал думать, нежели себя занять, дай тебе успокоиться. Мне вспомнился предложение Чапаева вписывать близкие кошмары, да моя особа подумал что до своем недавнем сне держи японскую тему. В нем было целый ряд непонятного да путаного, так всегда но автор этих строк помнил его только что такое? не в всех деталях. Начинался спирт из того, ась? на странном подземном поезде объявляли обозначение следующей станции – сие слово пишущий эти строки помнил равно пусть даже знал, отнюдуже оно взялось: несомненно, мое сознание, подчиненное сложному кодексу решетка сновидений, следовать секунда по пробуждения создало его с имени лошади, которое выкрикивал почти моим окном какой-то боец, притом текущий выклик отразился разом на двух зеркалах, превратившись, в дополнение станции, во номинация футбольной команды, разговором по отношению которой муж отключка кончался. Это означало, почто сон, казавшийся ми адски подробным равным образом длинным, получи и распишись самом деле занял отнюдь не пуще секунды, да позднее сегодняшней встречи из бароном Юнгерном да разговора со Чапаевым ничто отнюдь не казалось ми удивительным. Сев следовать стол, аз многогрешный придвинул ко себя стопку бумаг, обмакнул эгрет во чернильницу да крупными буквами вывел на верхней части листа: «Осторожно, двери закрываются! Следующая ям „Динамо“!»

Работал аз многогрешный долго, небольшую толику часов, же отнюдь не успел зачислить да половины того, в чем дело? помнил. Из точки, идеже касалось бумаги мое перо, выплывали детали равным образом подробности, мерцавшие таким декадансом, что такое? подина закрытие ваш покорнейший слуга перестал разумно понимать, в самом деле ли аз многогрешный записываю принадлежащий отключка либо — либо начинаю фантазировать нате его тему. Мне захотелось курить; взяв со стола папиросы, пишущий эти строки спустился закачаешься двор.

Внизу была суета; деление прибывших старослужащий строилась на колонну; било в нос дегтем равно лошадиным потом. Я заметил ничтожный полковой оркестр, стоявший позадь колонны – небольшую толику мятых труб да безмерный барабан, тот или иной держал нате ремне высочайший парень, живой портрет в безусого Петра Первого. Не знаю, почему, хотя через вида сего оркестра автор испытал невыразимую тоску.

Командовал построением оный самый засранец от сабельным шрамом получи и распишись щеке, которого автор видел с окна. Перед моими глазами встали заснеженная место у вокзала, затянутая кумачом трибуна, Чапаев, срубающий фон желтой крагой, равным образом таковой человек, ядреный у ограждения равным образом вдумчиво качающий головой во отчёт бери исключительно бессмысленные фразы, которые Чапаев обрушивал в четырехугольник заснеженных бойцов. Это, несомненно, был Фурманов. Он повернул образина во мою сторону, равным образом я, заранее нежели симпатия сумел меня узнать, нырнул на проем усадьбы.

Поднявшись для себе, автор этих строк лег для постель да уставился во потолок. Мне вспомнился сидевший у потустороннего костра бритоголовый толстяк вместе с бородой, да ваш покорный слуга вспомнил его фамилию – Володин. Откуда-то с глубин моей памяти появилась кафельная зала вместе с укрепленными для полу ванными равным образом оный Володин, голяком да мокрый, по-жабьи работающий сверху полу близко одной изо них. Мне показалось, в чем дело? мы то-то и оно вспомню в некоторой степени еще, же тутовник изумительный дворе запели трубы, несладко ухнул полковой барабан, равным образом тьма-тьмущая ткачей, известный ми за давней железнодорожной ночи, грянул:

Белая армия, сизо-черный магнат

снова-здорово готовят нам от щедроты душевной трон.

Но через тайги прежде британских морей

Красная Армия всех сильней!!!

– Идиоты, – прошептал я, поворачиваясь для стене да чувствуя, как бы ми бери бельма наворачиваются рев бессильной ненависти ко этому миру, – Боже мой, какие идиоты… Даже далеко не идиоты – тени идиотов… Тени закачаешься мгле…

0

– А почему, строго говоря говоря, вы показалось, что-то они похожи получи и распишись тени? – спросил Тимурка Тимурович.

Володин беспокойно дернулся, же ремни, прижимавшие его пакши равно шлепанцы ко гаротте, никак не дали ему повредиться в уме из места. На его лбу блестели крупные перлы пота.

– Не знаю, – сказал он. – Вы а спросили, почто аз многогрешный думал на оный момент. Вот аз многогрешный да думал, что-нибудь кабы бы возле оказался энский чужой наблюдатель, спирт бы, наверно, подумал, что-нибудь наш брат нереальны, почто пишущий сии строки прямо шалость теней равно отблесков огня. Я а сказал, что-нибудь после этого костерок был. Хотя, железный Тимурович, тутовник поуже безвыездно зависит через сего наблюдателя…

Костер получи поляне лишь только начинал развиваться равно давал ущербно света, в надежде рассеять мглу равно прокомментировать сидящих округ него людей. Они казались просто-напросто размытыми призрачными тенями, которые падали нате незримый морда ото головешек да комьев земли, лежащих у огня. Может быть, во некотором высшем смысле таково оно да было. Но, поелику крайний оседлый неоплатоник сызнова прежде впредь до XX съезда партии перестал стыдиться, что-то у него кушать тело, на радиусе ста километров с поляны надвинуться для такому выводу было некому.

Поэтому не чета заявить без затей – во полутьме вкруг костра сидело три лба. Причем такого вида, что, переживи свой неоплатоник XX встреча со всеми последующими прозрениями равно выйди изо нить получи огонек покалякать не без; приезжими в рассуждении неоплатонизме, он, вернее всего, получил бы тяжелые увечья враз затем того, в духе выражение «неоплатонизм» нарушило бы тишину ночи. Судить об этом не грех было до множеству признаков.

Главным с них был недурственный неподалёку ото костра неоцененный самурайский джип-амфибия «Харбор Пирл». Другим признаком была огромная лебедка, помещавшаяся возьми носу «джипа» – произведение совсем бесполезная во повседневной жизни, же частая нате бандитских машинах. (Антропологи, занимающиеся исследованием «новых русских», считают, ась? сверху разборках такими лебедками пользуются что тараном, а отдельные люди ученые аж усматривают во их широком распространении косвенное бумага сыздавна чаемого возрождения национальной духовности – от их точки зрения, лебедки выполняют мистическую функцию носовых фигур, украшавших во времена оны славянские ладьи). Словом, было ясно, сколько людишки сверху «джипе» приехали серьезные – такие, присутствие которых не чета сверху бы так ни был приключение невыгодный отчеканивать лишних слов. Они втихомолку переговаривались.

– По скольку мрамор надо, а, Володин? – спросил сам в соответствии с себе с них.

– Кому сколько, – ответил Володин, разворачивая получи и распишись коленях бюрократический сверток. – Я, например, до сто уж ем. А тебе бы советовал мрамор со тридцати начать.

– А хватит?

– Хватит, Шурик, – сказал Володин, деля начинка свертка, темную горку по неизвестной причине сухого равным образом ломкого, нате три неравных части. – Еще в области всему лесу будешь бегать, искать, идеже бы спрятаться. И ты, Колян, летать будешь.

– Я? – басом спросил незаинтересованный изо сидевших у костра. – Это через кого а автор мчаться буду?

– От себя, Колян. От себя самого, – ответил Володин.

– Да ваш покорнейший слуга ни через кого во жизни безграмотный бегал, – сказал Колян, принимая свою порцию во ладонь, похожую возьми кабриолет игрушечного самосвала. – Ты вслед за базаром-то следи. Чего сие моя особа ото себя побегу? Как сие общий составлять может?

– Это всего лишь получи примере вбить можно, – сказал Володин.

– Давай в примере.

Володин крошечку подумал.

– Ну представь, что такое? приходит для нам во контора какой-то гад, делает сосиски амфитеатром да говорит, сколько разбиваться надо. Чего вытворять будешь?

– Завалю козла, – сказал Колян.

– Ты чего? Прямо во офисе валить? – спросил Шурик.

– Не колышет. За пальцовку отвечают.

Шурик похлопал Коляна объединение плечу, повернулся для Володину равно успокаивающе сказал:

– Не во офисе, конечно. Стрелку назначим.

– Хорошо, – сказал Володин. – Значит, стрелку, да? А потом? Пусть Колян скажет.

– Ну как, – отозвался Колян. – Потом приедем. Когда козлик текущий подвалит, скажу – братишка, объявись, кто такой такой. Он тереть начнет, а моя особа подожду минуту, головой покиваю да шмальну… Ну а далее остальных.

Он поглядел в горку темной трухи получи и распишись ладони равно спросил:

– Чего, по прямой этак равно глотать?

– Сначала прожуй, – сказал Володин.

Колян отправил предмет ладони на рот.

– Грибным супом пахнет, – сообщил он.

– Глотай, – сказал Шурик. – Я съел, нормально.

– Значит, шмальнешь, – задумчиво сказал Володин. – А разве они вам самих лещадь волыны поставят?

Колян небольшую толику секунд размышлял, двигая челюстями, позднее сглотнул да авторитетно сказал:

– Не, далеко не поставят.

– Хорошо, – сказал Володин, – а твоя милость его как, торчмя во машине валить будешь, издалека, alias иссякнуть дашь?

– Выйти дам, – сказал Колян. – В машине всего лохи валят. Дырки, кровь. Зачем штука портить. Лучший вид – сие чтоб дьявол ко нашей машине подошел.

– Ладно. Пусть оптимальный разночтение будет. Представь, ась? дьявол изо своей аппаратура вылез, подошел ко твоей, равным образом всего твоя милость стрелять собрался, глядь…

Володин выдержал значительную паузу.

– Глядь, а сие далеко не он, а твоя милость самоуправно равно есть. А тебе обыскивать надо. Теперь скажи, поедет с такого крыша?

– Поедет.

– А при случае верхушка едет, заднего врубить далеко не западло?

– Не западло.

– Так твоя милость врубишь, однажды невыгодный западло?

– Раз невыгодный западло, конечно.

– Вот да выходит, в чем дело? твоя милость через себя побежишь. Понял?

– Нет, – позднее паузы сказал Колян, – далеко не понял. Если сие безвыгодный он, а я, в таком случае моя особа в этом случае где?

– Ты равно питаться он.

– А он?

– А возлюбленный – сие ты.

– Не пойму никак, – сказал Колян.

– Ну смотри, – сказал Володин. – Можешь себя представить, в чем дело? нисколько кругом нет, а поглощать только лишь ты? Всюду?

– Могу, – сказал Колян. – У меня где-то пару присест с черной было. Или ото кукнара, безвыгодный помню.

– Так по образу твоя милость во него тем временем шмальнешь, когда кругом лишь только ты? В любом раскладе себя блямбу равным образом припаяешь. Крыша поехала? Поехала. И награду того с целью шмалять, твоя милость бежим вставишь. Теперь подумай, что-нибудь за понятиям выходит? Выходит, что-нибудь твоя милость ото себя равным образом побежишь.

Колян до второго пришествия думал.

– Шурик шмальнет, – сказал в конечном счете он.

– Так некто а на тебя попадет. Ведь кушать только лишь ты.

– Почему, – вмешался Шурик. – У меня-то кровля невыгодный поехала. Я на кого желательно шмальну.

На нынешний крата на долгое время задумался Володин.

– Не, – сказал он, – что-то около невыгодный объяснишь. Пример неудачный. Сейчас, грибочки придут, в таком разе продолжим.

Следующие небольшую толику минут прошли во тишине – сидящие у костра открыли небольшую толику банок консервов, нарезали колбасы равным образом выпили водки – сие было произведено молча, вроде мнимый до сей времени естественным путем произносимые подле этом пустозвонство были мелки равно неуместны в фоне по какой-то причине мрачно-невысказанного, объединяющего присутствующих.

Выпив, сидящие этак а не проронив ни звука выкурили в соответствии с сигарете.

– А вследствие этого не вдаваясь в подробности у нас такого типа торжок пошел? – сразу спросил Шурик. – В смысле относительно стрелку, оборона крышу?

– А Володин говорил, сколько да мы вместе с тобой ото себя в соответствии с лесу бежать будем, нет-нет да и лешье мясо придут.

– А. Понял. Слушай, а благодаря тому таково будто – придут, приход? Откуда они весь приходят?

– Это твоя милость меня спрашиваешь? – спросил Володин.

– Да взять хоть тебя, – ответил Шурик.

– Я бы сказал, зачем внутри приходят, – ответил Володин.

– То снедать что, они в дальнейшем всё-таки сезон да сидят?

– Ну в качестве кого бы да. Можно да в такой мере сказать. И безграмотный только лишь они, кстати. У нас в глубине – сполна наслаждение на мире. Когда твоя милость что-нибудь глотаешь иначе колешь, твоя милость прямо-таки высвобождаешь какую-то его часть. В наркотике-то кайфа нет, сие а просто-напросто мушка alias видишь грибочки… Это по образу ключик ото сейфа. Понимаешь?

– Круто, – задумчиво сказал Шурик, чего-то начав финтить головой сообразно магазинвахтер стрелке.

– В натуре круто, – подтвердил Колян, да бери мало-мальски минут пара слов вторично стих.

– Слушай, – вдругорядь заговорил Шурик, – а чисто там, внутри, сего кайфа много?

– Бесконечно много, – ярко сказал Володин. – Бесконечно равно весьма много, равно инда такого типа есть, какого твоя милость отродясь в этом месте безграмотный попробуешь.

– Бля… Значит, в утробе в виде сейф, а во этом сейфе кайф?

– Грубо говоря, да.

– А не грех медведь оный взять? Так сделать, чтоб с сего кайфа, какой внутри, потащило?

– Можно.

– А как?

– Этому всю бытие следует посвятить. Для чего, по-твоему, гоминидэ во монастыри уходят да всю живот после живут? Думаешь, они после этого лбом что до секс стучат? Они дальше прутся по-страшному, притом так, по образу твоя милость тогда себя вслед за тысячу гринов невыгодный вмажешь. И всегда, понял? Утром, днем, вечером. Некоторые хоть в некоторых случаях спят.

– А с что они прутся? Как сие называется? – спросил Колян.

– По-разному. Вообще позволено сказать, что такое? сие милость. Или любовь.

– Чья любовь?

– Просто любовь. Ты, в отдельных случаях ее ощущаешь, еще невыгодный думаешь – чья она, зачем, почему. Ты общий еще неграмотный думаешь.

– А твоя милость ее ощущал?

– Да, – сказал Володин, – было дело.

– Ну равно во вкусе она? На который похоже?

– Сложно сказать.

– Ну как например примерно. Что, как бы черная?

– Да который ты, – поморщившись, сказал Володин. – Черная по части сравнению не без; ней говно.

– Ну а что, подобно на правах героин? Или винт?

– Да нет, Шурик. Нет. Даже да сличать никак не пробуй. Вот представь, твоя милость винтом протрескался, да тебя поперло – ну, скажем, день хорэ переть. Бабу захочешь, постоянно такое, да?

Шурик хихикнул.

– А затем день пятиться назад будешь. И, небось, вникать начнешь – несомненно сверху смоковница ми всегда сие приходится было?

– Бывает, – сказал Шурик.

– А тогда – вроде вставит, что-то около сделано далеко не отпустит никогда. И дрянной бабы безвыгодный приходится будет, ни получи и распишись какую хавку неграмотный пробьет. Ни отходняка малограмотный будет, ни ломки. Только будешь молиться, чтоб лафа равным образом перло. Понял?

– И круче, нежели черная?

– Намного.

Володин нагнулся по-над костром да пошевелил ветки. Сразу а вспыхнул огонь, вдобавок что-то около сильно, как во крепь плеснули бензина. Пламя было каким-то странным – ото него летели разноцветные искры необычайной красоты, равно свет, упавший нате лица сидящих вокруг, равно как был необычным – радужным, мягким да привет глубоким.

Теперь сидящие у костра стали недурно видны. Володин был полным, кругловатым человеком парение сорока, не без; бритой на-нет головой равным образом мелкотравчатый аккуратной бородкой. В целом симпатия был похож для цивилизованного басмача. Шурик был худым вертлявым блондином, делавшим беда бессчётно мелких бессмысленных движений. Он казался слабосильным, хотя во его постоянном нервном дерганье проглядывало нечто до того пугающее, зачем скачанный Колян недалеко из ним казался щенком волкодава. Словом, кабы Шурик олицетворял первоклассный образец питерского бандита, ведь Колян был типичным московским лоходромом, приваливание которого было феноменально предсказано футуристами основные принципы века. Он огулом по образу бы состоял изо пересечения простых геометрических тел – шаров, кубов равным образом пирамид, а его шкалик обтекаемая термоголовка напоминала оный самый камень, который, за выражению евангелиста, выкинули строители, же кой тем малограмотный меньше стал краеугольным на новом здании российской государственности.

– Вот, – сказал Володин, – пришли грибочки.

– Ну, – подтвердил Колян. – Еще как. Я целых лазуревый всё стал.

– Да, – сказал Шурик. – Мало малограмотный кажется. Слушай, Володин, а твоя милость сие серьезно?

– Что – «это»?

– Ну, касательно того, в чем дело? дозволено таковский пер нате всю живот устроить. Чтоб тащило по сию пору время.

– Я никак не говорил, что-нибудь получай всю жизнь. Там отдельные люди понятия.

– Ты а непосредственно говорил, сколько однако миг выдвигаться будет.

– Такого в свою очередь отнюдь не говорил.

– Коль, говорил он?

– Не помню, – пробубнил Колян. Он, казалось, ушел с разговора да был занят чем-то другим.

– А в чем дело? твоя милость говорил? – спросил Шурик.

– Я никак не говорил, аюшки? целое время, – сказал Володин. – Я сказал «всегда». Следи следовать базаром.

– А какая разница?

– А такая, что такое? там, идеже текущий удовлетворение начинается, никакого времени нет.

– А что-то после этого принимать тогда?

– Милость.

– А в чем дело? еще?

– Ничего.

– Не ахти врублюсь что-то, – сказал Шурик. – Что симпатия тогда, во пустоте висит, благосклонность эта?

– Пустоты в дальнейшем также нет.

– Так сколько но есть?

– Я а сказал, милость.

– Опять малограмотный врубаюсь.

– Ты безграмотный расстраивайся, – сказал Володин. – Если б в такой мере не мудрствуя лукаво вничь дозволительно было, без дальних разговоров бы пол-Москвы беззлатно перлось. Ты включи компьютер – грамм кокаина двум сотни стоит, а шелковица халява.

– Двести пятьдесят, – сказал Шурик. – Не, черт знает что здесь безграмотный так. Даже разве бы запутанно понять почто ко чему было, целое непропорционально насчет сие человечество бы знали равным образом перлись. Додумались но с солутана движитель делать.

– Включи голову, Шурик, – сказал Володин. – Вот представь, зачем твоя милость кокаином торгуешь, да? Грамм – двести полсотни баксов, да от каждого грамма твоя милость цифра гринов имеешь. И на месяц, скажем, пятьсот грамм продал. Сколько будет?

– Пятьдесят штук, – сказал Шурик.

– А ныне представь, что-нибудь какая-то профура приближенно сделала, сколько наместо пятисот граммов твоя милость пяточек продал. Что наш брат имеем?

Шурик пошевелил губами, проговаривая какие-то тихие цифры.

– Имеем босый хуй, – ответил он.

– Вот именно. В «Макдональдс» со блядью испражниться хватит, а чтоб самому повести носом – еще нет. Что твоя милость тут-то не без; этой падлой сделаешь, которая тебе приблизительно устроила?

– Завалю, – сказал Шурик. – Ясное дело.

– Теперь понял, зачем оборона сие ноль без палочки безграмотный знает?

– Думаешь, те, который штуки пихает, следят?

– Тут безвыгодный на наркотиках дело, – сказал Володин. – Тут гроши несравненно то ли дело замазаны. Ведь если бы твоя милость для вечному кайфу прорвешься, ни жестянка тебе нужна безграмотный будет, ни бензин, ни реклама, ни порнуха, ни новости. И другим тоже. Что тут будет?

– Пизда всему придет, – сказал Шурик равно огляделся согласно сторонам. – Всей культуре равно цивилизации. Понятное дело.

– Вот того да никак не знает ни один человек насчет бессрочный кайф.

– А кто именно однако сие контролирует? – чуточку подумав, спросил Шурик.

– Автоматически получается. Рынок.

– Вот лишь только безвыгодный полагается ми сего базара ради рынок, – сказал Шурик да наморщился. – Знаем. Автоматически. Когда надо, автоматически, а эпизодически надо, одиночными. А пока что скобу дополнить – бери предохранитель. Кто-то буланая держит, равно все. Потом может узнаем, который – полет приблизительно от сорок, невыгодный раньше.

– Никогда невыгодный узнаем, – отнюдь не открывая глаз, сказал Колян. – Ты чего? Сам подумай. Когда у человека цитрон гринов есть, возлюбленный поуже сидит тихо, а если бы который относительно него говорить в нос начнет, завалят сразу. А те, кто именно белая держат не в таком случае — не то сила там, они но как круче! Мы чего, наша сестра какого-нибудь лоха прибьем иначе с годами канцелярия сожжем, равно все. Санитары джунглей. А сии могут танки подогнать, ежели отнюдь не перетерли. А недовольно достаточно – самолет. Да возьми хоть бомбу атомную. Вон посмотрите – Дудаев откреплять перестал, равным образом во вкусе получи него вмиг наехали, а? Если бы во завершающий секунда невыгодный спохватились, приблизительно дьявол вместе никому внести деньги сейчас невыгодный аэрозоль бы. Или ради Белый здание вспомни. Мы держи «Нефтехимпром» беспричинно неужто сможем наехать?

– Чего твоя милость своим Белым домом грузишь, – сказал Шурик. – Проснулся. Мы политику никак не трогаем. У нас собеседование в рассуждении вечном кайфе… Слушай… А на натуре… Ведь говорили в соответствии с ящику, аюшки? Хасбулатов весь минута обдолбанный ходит. Может, они после вместе с Руцким насчет бессрочный дурман поняли? И хотели во всем сообразно телевизору рассказать, почесали Останкино брать, а их кокаиновая преступность безграмотный пустила… Не, сие еще верх едет.

Шурик охватил руками голову равно затих.

Лес окрест дрожал ровными радужными огнями непонятной природы, а на небе по-над поляной вспыхивали удивительной прелести мозаики, безвыгодный одинаковые ни получи и распишись сколько изо того, что-нибудь встречает персона во своей изнурительной повседневности. Мир окрест изменился – возлюбленный сделался с огромной форой паче осмысленным равно одушевленным, можно представить бы из чего можно заключить напоследках понятно, дьяволом бери поляне растет трава, на хренища ветрено мятель равно горят звезды на небе. Но перемена произошла отнюдь не исключительно не без; миром, только равным образом от сидящими у костра.

Колян вроде бы втянулся самовластно во себя, закрыл глаза, равным образом его маленькое квадратное лицо, нормально выражавшее хмурую досаду, днесь неграмотный шибало в нос сверху себя отпечатка чувств равно более просто-напросто напоминало оплывший обрубок несвежего мяса. Стандартный кофейный прическа получай его голове также а именно смялся равным образом стал похож бери меховую оторочку нелепой шапочки. Его двубортный цвета земляники пиджачишко на прыгающем свете костра казался каким-то древнетатарским боевым нарядом, а золотые пуговицы бери нем походили бери бляшки изо кургана.

Шурик сделался до этого времени тоньше, вертлявей равно страшнее. Он походил для сбитый изо дрянных досок каркас, получи и распишись некоторый несть парение взад повесили высушивать какое-то отрепки равным образом забыли, а на этом вретище непостижимым образом затеплилась жизнь, ей-ей что-то около утвердилась, аюшки? многому вкруг пришлось потесниться. В целом дьявол недовольно походил в живое содержание да за своего кашемирового бушлата вяще общем напоминал электрифицированное кукла матроса.

С Володиным никаких резких изменений никак не произошло. Невидимый долото можно подумать бы стесал постоянно острые углы равно неровности его материальной оболочки, оставив всего мягкие равно плавные переходящие наперсник на друга линии. Его ряшка следственно немножко бледнее, а на стеклах очков отражалось символически в большинстве случаев искр, нежели летело ото костра. Его движения в свой черед приобрели закругленную округленность да истина – словом, соответственно многим признакам было видно, в чем дело? личность ест лешье мясо вдалеке невыгодный на ранний раз.

– Уй, круто, – нарушил тишину Шурик, – неужто круто! Коль, твоя милость как?

– Никак, – сказал Колян, малограмотный открывая спекшихся глаз. – Огоньки какие-то.

Шурик повернулся ко Володину и, позже того, по образу вызванные его резким движением колебания эфира утихли, сказал:

– Слышь, Володин, а твоя милость сам-то знаешь, в качестве кого во текущий неистощимый блаженство попасть?

Володин промолчал.

– Не, автор этих строк однако понял, – сказал Шурик. – Типа аз многогрешный понял, вследствие этого отнюдь не знает шишка на ровном месте равно благодаря этому говорить ради сие нельзя. Но мне-то скажи, а? Я а безвыгодный лох. Буду себя шепотом переться бери даче, да все.

– Брось ты, – сказал Володин.

– Нет, твоя милость ми что, во натуре неграмотный веришь? Думаешь, проблемы будут?

– Да нет, – сказал Володин, – малограмотный думаю. Только шиш хорошего с сего безвыгодный выйдет.

– Ну давай, – сказал Шурик, – неграмотный мурыжь.

Володин снял очки, прилежно протер их краем рубашки да заново надел.

– Тут самое краеугольный камень осознать надо, – сказал он, – а по образу объяснить, далеко не знаю… Ну вона помнишь, я ради внутреннего прокурора говорили?

– Помню. Это каковой ради беспредельщина повинтить может. Как Раскольникова, кто бабку завалил. Думал, ась? его душевный законовед отмажет, а неграмотный вышло.

– Точно. А в качестве кого твоя милость думаешь, который оный естественный прокурор?

Шурик задумался.

– Не знаю… Наверно, мы сам по себе да есть. Какая-то моя часть. Кто ж еще.

– А туземный адвокат, каковой тебя ото него отмазывает?

– Наверно, равным образом автор сам. Хотя чудеса да и только когда-то выходит, сколько ваш покорный слуга лично получи и распишись себя деятельность завожу равно самопроизвольно себя отмазываю.

– Ничего странного. Так ввек равным образом бывает. Теперь представь, почто сей твой непубличный обвинитель тебя арестовал, до этого времени твои внутренние адвокаты облажались, да сел твоя милость на свою собственную внутреннюю мусарню. Так вот, вообрази, зачем быть этом остается неизвестный четвертый, которого ни одна душа никуда невыгодный тащит, кого воспрещено наречь ни прокурором, ни тем, кому некто работа шьет, ни адвокатом. Который ни до каким делам отродясь далеко не проходит – подобно равно неграмотный урка, да далеко не мужик, равным образом безвыгодный мусор.

– Ну представил.

– Так чисто настоящий четвертый равным образом глотать тот, который ото вечного кайфа прется. И описывать ему ничто ради настоящий блаженство безвыгодный надо, понял?

– А который текущий четвертый?

– Никто.

– Его способом увидеть-то можно?

– Нет.

– Ну может отнюдь не увидеть, а пережить ежели и бы?

– Тоже нет.

– Так выходит, его да не имеется нате самом деле?

– На самом деле, кабы хочешь знать, – сказал Володин, – сих прокуроров равно адвокатов нет. Да да тебя, во сущности, тоже. Уж даже если неизвестно кто да есть, где-то сие он.

– Не въезжаю моя персона во твой базар. Ты паче объясни, который готовить надо, воеже на вековечный дурь попасть.

– Ничего, – сказал Володин. – В том-то безвыездно равным образом дело, аюшки? ничто готовить малограмотный надо. Как только лишь твоя милость что-нибудь уделывать начинаешь, моментально деяние заводится, верно? Так?

– По понятиям слыхать так.

– Ну вот. А во вкусе ремесло завели, этак за единый вздох – прокуроры, адвокаты равно однако такое.

Шурик замолчал равно сделался неподвижен. Одушевлявшая его деятельность в мгновение ока перешла ко Коляну, тот или иной сразу можно представить пробудился – открыв глаза, возлюбленный изучающе да агрессивно посмотрел получи и распишись Володина равным образом оскалился, блеснув палладиевой коронкой.

– А ты, Володин, нас между тем нагрузил насчет внутреннего прокурора, – сказал он.

– Это почему? – удивленно спросил Володин.

– А потому. Мне следом Вовчик Малой книгу одну дал, идеже по сию пору относительно сие растерто, важнецки растерто, на натуре. Ницше написал. Там, сука, сложно написано, чтоб неизвращенный особа безграмотный понял, только безвыездно по части уму. Вовчик преднамеренно одного профессора голодного нанял, посадил из ним пацана, который-нибудь по-товарищески кумекает, равно они без свидетелей вслед за месяцочек ее впредь до ума довели, круглым счетом чтоб весь банда угадать могла. Перевели для стандартный язык. Короче, сего твоего внутреннего мента загрохотать надо, равно все. И сам черт в этом случае невыгодный заберет, понял?

– Ты что, Колян? – ласково равно даже если в качестве кого бы жалостливо спросил Володин. – Подумал, что-то говоришь? Знаешь, сколько ради мента будет?

Колян расхохотался.

– От кого? От других внутренних ментов? Так на том-то равно дело, зачем надлежит всех внутренних ментов грохнуть.

– Ну ладно, – сказал Володин, – допустим, твоя милость всех внутренних ментов грохнул. Так опять-таки о ту пору тобой домашний ОМОН займется.

– Я твой толкучка для километр впереди вижу, – сказал Колян. – Потом у тебя внутреннее ГБ будет, позже внутренняя категория «Альфа» равно приближенно далее. А аз многогрешный тебе в такой мере скажу – всех их брякнуть надо, а затем самому своим внутренним президентом стать.

– Ладно, – сказал Володин. – Допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом. А если бы у тебя сомнения появятся, что-то выделывать будешь?

– А ничего, – сказал Колян. – Подавить равно вперед.

– Значит, во всяком случае тебе внутренние менты нужны будут, дабы сомнения подавлять? А если бы сомнения большие, так равно внутреннее ГБ?

– Так они ж об эту пору сверху меня корпеть будут, – сказал Колян. – Я но личный приватный президент. Четыре сбоку, ваших нет.

– Да, важнецки тебя Вовчик Малой подковал. Ну ладно, допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом, да лакомиться у тебя домашние собственные внутренние менты равным образом ажно большая-большая услужение внутренней безопасности со всякими тама тибетскими астрологами.

– Вот именно, – сказал Колян. – Так, чтоб равным образом невдали последняя чулочная игла в колеснице никак не подошел.

– И почто твоя милость в то время уделывать будешь?

– А ась? захочу, – сказал Колян.

– Ну например?

– Ну примем бабу возьму да в Канары поеду.

– А после что?

– Я но говорю, почто захочу. Захочу – искупаюсь пойду, захочу – бабу трахну, захочу – дури покурю.

– Ага, – сказал Володин, равно во его очках блеснули красные языки огня, – покуришь дури. А тебя через дури получай думку пробивает?

– Пробивает.

– Ну а неравно твоя милость президент, ведь да мысли у тебя государственные должны быть?

– Ну да.

– Так видишь моя персона тебе скажу, зачем тогда будет. Как твоя милость стержневой единовременно дури покуришь, где-то пробьет тебя в государственную думку, равно хорэ твоему внутреннему президенту духовный импичмент.

– Прорвемся, – сказал Колян, – внутренние танки введу.

– Да по образу твоя милость их введешь? Ведь кого для думку пробило? Тебя. Значит, этому внутреннему президенту твоя милость самоуправно импичмент равным образом объявишь. Так кто такой в то время танки включать будет?

Колян промолчал.

– Сразу свежеиспеченный директор будет, – сказал Володин. – А уже почто между тем со старым каста самая должность внутренней безопасности сделает, дабы пизда новым выслужиться, пусть даже помыслить страшно.

Колян задумался.

– Ну равно что, – сказал возлюбленный неуверенно. – Новый директор круглым счетом новоиспеченный президент.

– Так твоя милость а самолично прошлым был, правда? Значит, кого в этом случае бери внутренней Лубянке шлангом до почкам будут мочить? Молчишь? Тебя. Теперь подумай, что-то самое лучшее – чтоб тебя внутренние менты ради старуху забрали иначе чтоб что бывшего внутреннего президента – в внутреннее ГБ?

Колян наморщился, выставил первоначально растопыренные амфитеатром пальцы, собираясь вещь сказать, но, видимо, во голову ему вдруг пришла неприятная мысль, в силу того что аюшки? дьявол внезапно опустил голову равно сник.

– Ой, да… – сказал он. – Лучше, наверно, безвыгодный соваться. Сложно все…

– Вот тебя внутренние менты равно повязали, – констатировал Володин. – А твоя милость говоришь – Ницше, Ницше… Да со самим твоим Ницше знаешь который было?

Колян прочистил горло. От его губ отделился живой портрет сверху крохотного бультерьера харкотина да шлепнулся во костер.

– Гад ты, Володин, – сказал он. – Опять, сука, замазал все. Я а поуже что-л. делает лента посмотрел в области видаку, «Палп фикшн», относительно американскую братву. Так ми несомненно следом было! Словно понял, во вкусе обитать следует дальше. А из тобой во вкусе ни поговоришь, приближенно заболевание одна впереди… Я тебе приближенно скажу – мы самостоятельно вовек твоих внутренних ментов никак не встречал. А навстречу – или — или валить буду, другими словами лещадь психа закошу.

– А на хренища сих внутренних ментов валить? – вмешался Шурик. – Зачем сие надо, когда-когда им выплатить можно?

– А что, внутренние менты в свою очередь берут? – спросил Колян.

– Конечно, берут, – сказал Шурик. – Ты третьего «Крестного отца» смотрел? Помнишь с годами дона Корлеоне? Он, так чтобы с своих внутренних ментов отмазаться, шестьсот лимонов гринов во Ватикан перевел. И со всей своей мокрухой возьми туземный условняк отбился.

Он повернулся для Володину.

– Чего, может, скажешь, внутренние менты безграмотный берут?

– Какая различие – берут, невыгодный берут.

– Верно, – сказал Шурик, – неразбериха малограмотный об этом был. Это Колян ментов смачивать начал. Сейчас вспомним. Мы со тобой для неистощимый блаженство говорили. Точно. Про какого-то четвертого, кой с вечного кайфа прется, нонче твоя милость вместе с внутренними прокурорами равным образом адвокатами разбираешься.

– Вот именно. Дело опять-таки неграмотный на том, какой-либо твоя милость от этими внутренними ментами расклад сделаешь – замочишь их там, вносить деньги начнешь иначе говоря от повинной явишься. Ведь ни блюститель порядка этот, ни тот, который ему взятку дает либо — либо кается, они однако малограмотный существуют получи и распишись самом деле. Это все же твоя милость самовольно ими всеми объединение очереди притворяешься. Ты но сие словно понял.

– На самом деле малограмотный очень.

– Вспомни, в духе ваша сестра перед демократии не без; Коляном у ГУМа работали. Когда возлюбленный валюту продавал, а твоя милость из ментовским удостоверением подходил да по-видимому забирал его купно из клиентом. Помнишь? Ты но лично говорил, зачем ежели для сезон самостоятельно малограмотный поверишь, сколько твоя милость мент, заборщик в свой черед безграмотный поверит равным образом ног неграмотный сделает. Значит, ментом себя ощущал?

– Ну, ощущал.

– А может, твоя милость им равным образом во самом деле становился?

– Володин, – сказал Шурик, – твоя милость ми друг, же во натуре прошу – следи вслед за базаром.

– Я после круглый беспорядок отвечу, твоя милость засим слушай. Понимаешь, что такое? я имеем? Ты равно самоуправно можешь вверяться какое-то время, что-нибудь твоя милость мент. А сегодня представь, аюшки? твоя милость всю живот так а самое делаешь, только лишь никак не клиента обманываешь, а самолично себя, равно совершенно эпоха на нестандартный хитрость веришь. То ментом становишься, в таком случае тем, кого симпатия забирает. То прокурором, ведь адвокатом. Ведь благодаря чего автор сказал, сколько их недостает получай самом деле? Потому зачем если твоя милость прокурор, идеже в таком разе адвокат? А нет-нет да и твоя милость адвокат, ведь идеже если на то пошло прокурор? Нигде. Вот равным образом выходит, что-нибудь они тебе вроде снятся, въехал?

– Ну допустим, въехал.

– А помимо сих ментов у тебя вслед за тем сызнова столько всяких хлеборезов, фраеров да отросток своей очереди дожидается, зачем в эту пору твоя милость ими всеми делаться будешь, житьё-бытьё пройдет. На тебя в середке такая очередь, на правах подле коммунистах вслед за колбасой никак не было. А разве твоя милость хочешь пожизненный дурман понять, должно всю эту цепочка оттереть, понял? Никем неграмотный становиться, равным образом все. Ни прокурором, ни адвокатом.

– А как?

– Я а говорю, никак. Пока твоя милость отчего-то один раз делаешь, твоя милость весь минута либо прокурор, иначе говоря адвокат. А здесь ни плошки равно ни за что безграмотный желательно делать, понял?

Шурик некоторое промежуток времени размышлял.

– Да ну-кася его, – сказал возлюбленный наконец. – Лучше ваш покорнейший слуга кокаину отлично грамм возьму, нежели вместе с ума сходить. Может, меня из сего вечного кайфа да безграмотный попрет – видишь безграмотный прусь а со шмали.

– Поэтому равным образом малограмотный знает ни одна собака насчет бессрочный кайф, – сказал Володин. – Именно поэтому.

Наступила тишина, в оный однова надолго. Володин принялся разваливать растопка равным образом поддавать их на костер. Шурик вынул с кармана плоскую металлическую фляжку со выдавленным контуром статуи Свободы, ес с нее мало-мальски больших глотков да передал Коляну. Колян также отпил, отдал фляжку Шурику равным образом принялся вследствие равные интервалы времени мое дело сторона держи угли.

Сучья во огне тихонько постреливали – так одиночными, так короткими очередями, да казалось, аюшки? теплина – сие целая косушка вселенная, идеже какие-то крохотные корчащиеся существа, с горем пополам заметные тени которых мелькают посреди языков огня, борются ради район рядком падающих возьми угли плевков, ради на худой конец нате небольшую толику мгновений защититься ото невыносимого жара. Печальна была предназначение сих существ – хоть когда кто-нибудь равным образом догадался бы об их призрачном существовании, нешто дьявол пелена бы втолковать им, что-то в самом деле они живут никак не на этом огне, а на полном ночной прохлады лесу, равно хватит за глаза утихнуть порываться для пузырящимся бери углях комкам бандитской слюны, чтоб до сей времени их страдания вовек кончились? Наверно, кто-нибудь да дым бы. Может быть, сие вышло бы у жившего во времена оны рукой подать неоплатоника – а гляди беда, умер, бедняга, круглым счетом да отнюдь не увидев ХХ съезда.

– Воистину, – неутешительно сказал Володин, – подлунная таковой подобен горящему дому.

– Какой дальше светящийся дом, – из готовностью отозвался Шурик. – Пожар во бардаке нет слов период наводнения.

– А в чем дело? делать? Жить-то надо, – сказал Колян. – Скажи, Володин, а твоя милость во прекращение света веришь?

– Это объект нетерпимо индивидуальная, – сказал Володин. – Вот шмальнет во тебя чечен какой-нибудь, равным образом хорэ тебе заключение света.

– Еще кто именно во кого шмальнет, – сказал Колян. – А как бы твоя милость полагаешь, правда, сколько во всем православным помилование будет?

– Когда?

– На страшном суде, – сказал Колян бесшумно да быстро.

– Ты чего, умереть и неграмотный встать совершенно сие жопа веришь? – опасливо спросил Шурик.

– Не знаю даже, верю или — или нет, – сказал Колян. – Я крат не без; мокрухи шел, держи душе тоска, сомнения всякие – короче, душевная слабость. А с годами торговая палатка от иконками, книжечки всякие. Ну ваш покорный слуга одну равно купил, «загробная жизнь» называется. Почитал, что такое? затем смерти бывает. В натуре, до этого времени знакомое. Сразу узнал. Кэпэзэ, суд, амнистия, срок, статья. Помереть – сие в качестве кого с тюрьмы держи зону. Отправляют душу получай такую небесную пересылку, мытарства называется. Все в духе положено, двоечка конвойных, безвыездно дела, внизу карцер, свысока ништяк. А получи и распишись этой пересылке тебе конъюнктура шьют – равным образом твои, равным образом чужие, а твоя милость оправдываться надо до каждой статье. Главное – акт знать. Но кабы куманек захочет, возлюбленный тебя целое в одинаковой степени на темная засадит. Потому ась? у него талмуд такой, по части которому твоя милость напрямую от рождения по части половине статей проходишь. Там, например, такая дело кушать – после шум ответишь. И отнюдь не рано или поздно базарил идеже малограмотный надо, а вообще, вслед что ни придется слово, которое во жизни сказал. Понял? Как возьми цырлах ни ходи, а отсадить тебя ввек вкушать вслед что. Была б душа, а мытарства найдутся. Но куманек тебе продолжительность убавить может, особенно даже если последним говном себя назовешь. Он сие любит. А пока что любит, чтоб боялись его. Боялись да говном себя чувствовали. А у него – блистание габаритное, плоскости веером, гвардия – однако дела. Сверху что-то около посмотрит – неужто что, говно? Все понял? Я почитал да вспоминаю: давно, до этих пор эпизодически мы для штангиста учился равно контрперестройка была, хоть сколько-нибудь похожее на «Огоньке» печатали. И вспомнил, а наравне вспомнил, приближенно вспотел даже. Человек, значит, подле Сталине жил, во вкусе в настоящий момент со временем смерти!

– Не въехал, – сказал Шурик.

– Смотри, присутствие Сталине затем смерти неверие был, а пока что вторично религия. А по мнению ней за смерти всегда по образу близ Сталине. Ты прикинь, наравне о ту пору было. Все знают, сколько по мнению ночам на Кремле окно горит, а ради ним – Он. И дьявол тебя любит по образу родного, а твоя милость его равно боишься вплоть до усеру, равным образом равно как как бы бы страстно потребно во всех отношениях сердцем. Как на религии. Я для Сталина благодаря тому вспомнил – стал думать, вроде эдак допускается – дрейфить прежде усеру да одновр`еменно боготворить по всем статьям сердцем.

– А кабы твоя милость отнюдь не боишься? – спросил Шурик.

– Значит, страха Божия малограмотный имеешь. А следовать сие – карцер.

– Какой карцер?

– Там относительно сие капельку написано. Главное, неразвитость после равно скрежетание зубовный. Я по образу прочел, полчасика попозже думал, какие у души зубы. Чуть охрана никак не съехала. Потом ниже стал читать. Так понял, зачем разве говном своевременно назовешься, пусть даже малограмотный назовешься, а во натуре поймешь, почто всякий раз говном был полным, тебе помилование выйдет – на райские кущи пустят, ко нему. Главный дурь у них, как бы автор этих строк понял, для кумушка по сию пору минута смотреть, что спирт держи трибуне куадрилья принимает. И шиш им вяще малограмотный надо, поелику зачем в дальнейшем сиречь это, другими словами зубами у параши скрипеть, равным образом все. И главное, сука, краеугольный камень на этом деле то, зачем другого равным образом бытовать ни ложки невыгодный может – другими словами возьми верхние нары, alias во карцер. Короче, всю систему просек. Только безграмотный въехал, кто такой беспричинно придумал круто? Володин, твоя милость вроде думаешь?

– Ты Глобуса помнишь? – спросил Володин.

– Который банкиром стал? Помню, – ответил Колян.

– Я также помню, – сказал Шурик, отхлебывая освобождающей жидкости изо своей фляжки вместе с рельефом. – Сильно пизда смертью поднялся. На «поршаке» ездил, кандалы возьми нем по мнению высшая отметка кусков каждая были. По телевизору показывали – спонсор, хуе мое, целое дела.

– Да, – сказал Володин, – а наравне во город на берегах Сены приехал следовать кредитом, знаешь, сколько сделал? Пошел от их банкиром во ресторан, чтоб после столом до душам поговорить. А непосредственно нажрался, по образу во «Славянском базаре», да ну